Текст книги "Расследования Марка де Сегюра 2. Дело о сгоревших сердцах (СИ)"
Автор книги: Лариса Куницына
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 40 страниц)
Дьявол, она слишком давно не бегала. Слишком давно у сестрицы Барби не возникало нужды отрываться от погони. Слишком много лишнего жирка образовалось на ее боках за год спокойной жизни под крышей «Сучьей Баталии». Жирка, который превратился в смертельно опасный балласт, сдерживающий ее, затрудняющий дыхание, превращающий каждый шаг в недюжинное усилие.
Легкие скрежетали о ребра, сердце билось точно перепуганная мышь в печном горшке, блядский мешок, колотивший по спине, грозил проломить спину.
Ах, Дьявол… Даже в лучшие свои годы она не была легконогой сукой из числа тех, что способны нестись точно ласточки, не чуя под собой земли. Ад, наделивший ее двужильной силой и адским же упрямством, не позаботился о том, чтобы дать сестрице Барби железных ног. А ее собственные, немилосердно колотящие по брусчатке в тяжелых башмаках, быстро теряли силу. Куда быстрее, чем она хотела признавать.
Затаиться? Барбаросса едва не поддалась этой мысли, увидев заросли гортензии на углу. Можно было бы с разбегу прыгнуть в них, пригнуться, перекатиться, замереть, лежа ничком… Она едва было так и поступила. Очень уж велик был соблазн воспользоваться легким путем в сложной ситуации. Но удержалась – хвала всем владыкам Ада. Ржавый Хер уже продемонстрировал свою зоркость, едва ли он потерял бы ее в зарослях, скорее, врезался бы в них и истоптал, вминая в землю, вместе с самой сестрицей Барби…
Была бы здесь Котейшество, она бы что-то придумала. Замерла бы на миг, и этого мига хватило бы ей, чтобы пронзить демона внутри ржавого доспеха, точно лезвием панцербрехера, отточенным заклинанием, нарушившим тонкие магические связи в его устройстве. Была бы здесь Панди, исполнила бы какой-нибудь хитрый трюк из своего богатого арсенала, дерзкий и, в то же время, дьявольски расчетливый… Но ни Котейшества, ни Панди здесь не было. Одна только сестрица Барби, удирающая от голема с мешком за спиной, ощущающая, как ставшая кипятком моча ошпаривает ее мочевой пузырь.
Какая-то дама со второго этажа, взвизгнув, метнула ей в голову ночной горшок – тот покатился по камням, фальшиво звеня, точно пустой шлем, а тремя секундами позже беззвучно лопнул, оказавшись под ногой голема. Компания курящих в открытом мезонине мужчин рассмеялась, тыча в нее трубками. Наверно, им сверху это зрелище и верно казалось чертовски потешным. Барбаросса мимоходом пожелала им по персональной опухоли в заднице. Служанка с изъязвленным бородавками носом распахнула окно и попыталась ошпарить ее выплеснутым из кастрюли кипящим супом. Где-то захохотал, тыча в нее пальцем, ребенок…
Хотела она того или нет, она обеспечила зрелищем половину Верхнего Броккенбурга. Еще по меньшей мере неделю здесь будут судачить о том, как сторожевой голем, спавший последние сорок лет, настиг и раздавил какую-то ведьму, слишком понадеявшуюся на свои ноги…
Пытаясь увернуться от кипящего супа, Барбаросса отскочила в сторону и едва не поплатилась за это – оглушительный рев чуть было не вытряхнул ее душу из тела. Аутовагены. Херовы аутовагены неслись друг за другом единым потоком, дребезжа изящными решетками и хромированными фонарями. Влекомые выдрессированными демонами, они не осмеливались забираться на принадлежащую пешеходам часть улицы, но Барбаросса знала – стоит ей сделать хотя бы полшага в их сторону, они с удовольствием сшибут ее и раздавят. Демоны, заключенные в аутовагены, никогда не бывают полностью сыты…
Барбаросса пыталась бежать под прикрытием домов, обтирая плечом углы, и это тоже не позволило ей выиграть ни единого фусса форы. Может, голем и был безмозглой жестянкой, но отчаянно зоркой и отчаянно ловкой жестянкой. Не притормаживая ни на мгновенье, он попросту сметал бронированным плечом углы, со скрежетом сминая водосточные трубы и оконные решетки. Вниз ссыпались каскады каменной пыли, обломки цветочных горшков и битое стекло. Херово отродье! Барбаросса ощутила, как легкие прорастают огненными реками, тщетно пытаясь втягивать в себя воздух. Жаль, что демоны Гаапа, крушившие Саксонию во времена Второго Холленкрига, не испарили эту тварь, как испарили ее собратьев, обратив в лужицы расплавленного металла…
Попытка затеряться в толпе была бы еще более гибельна, чем попытка затаиться среди цветов. Едва только услышав громыхание стальных ног по мостовой, прохожие Верхнего Миттельштадта поспешно прыскали прочь с ее пути, прижимаясь к стенам. Уж они-то, верно, знали, что это такое – несущийся на всех парах за своей добычей сторожевой голем, и не собирались вступать в эту игру. Один, впрочем, попытался.
Какой-то внушительный господин в пышном бордовом камзоле с нашитыми на рукавах бантами, украшенный пышными капелевскими усами[3], шествующий под руку с дамой, вместо того, чтобы укрыться, подобно прочим, отчаянно заулюлюкал и впился Барбароссе в рукав рубахи неожиданно цепкими пальцами. То ли бывший стражник, решивший продемонстрировать свою выучку и браваду, то ли пьяный, то ли попросту пытался рисоваться перед своей спутницей. Удар кастетом на ходу – страшный удар, сила бега, вложенная в него, делает даже обычный тычок сокрушительным, как удар лошадиным копытом. «Скромница» саданула его в правую глазницу, вызвав у господина с усами испуганный крик, пальцы его мгновенно разжались. Отличный удар, который, правда, едва не стоил жизни самой Барбароссе. Потеряв равновесие, она чуть было не покатилась по брусчатке, шлепнувшись на собственный мешок, но каким-то чудом удержалась на ногах, расплатившись за этот маневр одним только ободранным предплечьем.
Господин с пышными усами, прижимая руки к окровавленному глазу, прокричал ей вослед какое-то проклятье, навредившее ей не больше, чем брошенная в спину слива. Оглушенный болью, ослепленный яростью, он был слишком увлечен, чтобы сделать то единственное, что могло спасти ему жизнь – убраться с дороги у голема. А тот, верно, был слишком стар и дурно воспитан, чтобы воспринять возникшую на его пути преграду как нечто, требующее бережного отношения.
Позади нее негромко хрустнуло. Барбаросса не собиралась оборачиваться, боясь споткнуться и свернуть шею, но, скосив на бегу глаза, заметила в отражении оконного стекла, как серая махина из лязгающей стали, ни на миг не замедлившись, впечатала крохотную что-то кричащую фигурку в стену здания. Господин с капелевскими усами хрустнул как-то обычно и сухо, как раздавленный подошвой таракан, мгновенно сделавшись из солидного, грузного и внушительного маленьким и скомканным. Может, он умер, а может, и нет. С другой стороны, подумалось Барбароссе, с учетом того, сколько от него осталось, лучше бы ему и умереть…
Аутовагены, проносящиеся мимо нее по проезжей части, рычали, выплевывая в воздух пахнущую паленым мясом сажу и надсадно завывая. Некоторые из них, пролетающие ближе всех, так и норовили зацепить раскачивающимися фонарями ее по голове или вцепиться резной решеткой в предплечье. Им, адским хищникам, вынужденным тащить чертовы коробки на колесах, тоже отчаянно хотелось поучаствовать в погоне, они чувствовали разлитый в воздухе запах ее страха, они хотели пировать ее сладким мясом, но, будучи стиснутыми ограничительными чарами, вынуждены были проноситься мимо, рыча и воя от бессилия.
Вот если бы она оказалась на проезжей части…
Раздавили бы, подумала Барбаросса, силясь не сорвать дыхание, клокочущие в горящих легких. Раздавили, растерзали и разнесли бы клочки по всему Верхнему Миттельштадту. Нет, на проезжую часть нельзя соваться, никак нельзя.
Она ловко обошла стоящий у нее на пути колодец, основательный, с каменной кладкой и стальным воротом – голем смял его, выворотив оголовок из земли, точно трухлявый зуб из старой челюсти. Она проскользнула под брюхом у порожней телеги, замершей у подъезда, едва не расчертив землю подбородком – голем врезался в нее на всем ходу, разметав в сторону колеса, оглобли и доски. Она перескочила глубокую сточную канаву, надеясь, что ее преследователь завязнет в ней, а то и полетит кувырком – голем пропахал ее, точно ядро исполинской пушки, прошедшее по мягкой пашне, лишь забарабанили кругом комья земли да мелкая каменная крошка.
Эта треклятая натужно скрежещущая груда металла, настигала ее, неумолимо и страшно, не обращая внимания на все ее хитрости и уловки, выигрывая расстояние за счет одной лишь своей страшной силы. На каждой руте он выигрывал у нее шрит. На каждом эле – дюйм. Он трещал, скрежетал, звенел, рычал, грохотал, визжал, но не рассыпался на части, несмотря на то, что его путь усеивала ржавая труха, а броневые пластины опасно покачивались, едва удерживаемые на своих местах. Барбаросса уже ощущала спиной его дыхание – легкий гул раскаленного воздуха внутри столетних доспехов, смешанный с горьковатым запахом старого масла и подгоревшей краски. И запах этот, который она ощущала обожженными ноздрями, казался страшнее запаха разворошенной могилы.
Она проиграла два фусса, поскользнувшись на углу. По меньшей мере руту, проскочив перекресток и судорожно выбирая направление. И еще две – когда судорога злыми собачьими зубами впилась в ее правую ногу.
Сука. Сука. Сука.
Ей хотелось рыдать и смеяться одновременно. Миннезанг в честь сестрицы Барби, если и будет написан, окажется короче многих прочих. Тупые суки не заслуживают длинных миннезангов.
Может, ей удастся изловчиться и на ходу запрыгнуть на какой-нибудь прущий мимо экипаж? Это был бы хороший трюк и чертовски удачный. Кажется, она даже видела что-то подобное на сцене, в какой-то авантюрной пьесе. Вот только…
Рискуя оступиться, Барбаросса полоснула взглядом по проезжей части, пытаясь выхватить в веренице проносящихся мимо аутовагенов, завывающих от сознания собственной силы, какой-нибудь двигающийся на малом ходу, который не размазал бы ее по мостовой, окажись она в зоне его досягаемости. Херовая затея.
Мимо нее, натужно скрипя рессорами, прокатилась неуклюжая четырехдверная коробка, удостоверяющая начищенным медным клеймом, что демоны, заключенные в ней, относятся к свите монсеньора Цундаппа. Никчемная развалюха, подходящая для семейных поездок по магазинам, в адрес которой Саркома не нашла бы ничего лучше презрительного плевка, однако Барбаросса с удовольствием воспользовалась бы ее услугами, кабы та двигалась немногим ближе к тротуару. Будь поток экипажей менее плотным, она рискнула бы уцепиться, но сейчас нечего и думать было об этом – прочие аутовагены размажут ее тонким, как паштет, слоем, едва только она перешагнет невидимую линию, отделяющую улицу от проезжей части, их вотчины и полноправных владений.
Следующий аутоваген подходил для ее целей еще меньше – это был изящный и стремительный экипаж с кичливой эмблемой демона Порше на боку – адский конь с пламенеющей гривой, окруженный шипами. Невысокий, с корпусом узким и острым, точно выкованный в пламени адских кузен эсток, выкрашенным в кичливый броский цвет артериальной крови, он имел обшивку из лакированного дерева без единого выступа или гвоздя. Попытаешься вцепиться в такую на ходу – слетишь тотчас, аккурат под прущие следом экипажи, которые с удовольствием разомнут тебе все косточки в теле. Бесполезно, нет смысла и пытаться.
А вот следующий…
Следом шел, утробно ворча, тяжелый грузовой аутоваген – настоящая громада на колесах, пышущая жаром из восьми задранных в небо труб, толстых, как стволы магдебургских бомбард, на передке которой сияла эмблема с клеймом демона Мана. Настоящая самоходная баржа на колесах, неповоротливая, грузная, пышущая жаром и презрительно скрипящая рессорами. Поперек ее огромного борта тянулась выполненная тяжеловесной фрактурой[4] надпись, украшенная акварельными розочками, неуместными, как пунцовые чумные бубоны – «Обеды на дом от ресторации господина Кальтенбруннера». Барбаросса едва подавила мысль броситься вслед за этой колымагой и уцепиться пальцами за ее обвисший полотняный борт.
Херовая мысль. Грузовой аутоваген слишком тихоходен, голем без труда настигнет его и разнесет вместе с ней. Прочие же слишком быстры, чтобы у нее был хоть один шанс использовать их для бегства. Кроме того, она слишком хорошо знала нрав демонов, запертых внутри самоходных повозок. Эти твари, и так разъяренные всегда сверх всякой меры, не потерпят такой дерзости. Стоит ей только вцепиться в обшивку какого-нибудь из них, как тот попытается раздавить ее или обжечь – едва ли менее мучительная смерть, чем под ногами настигающего ее голема… Может, на театральной сцене такие трюки и удаются, но в реальной жизни – нет. В реальной жизни тупых ведьм давят, точно в прессе для оливок, стоит им оказаться в безвыходной ситуации.
Другое дело – если бы ей удалось выманить на проезжую часть голема… Эти твари, закованные в сдерживающие их чары, с удовольствием набросились бы даже на стального истукана, окажись он в их власти. Едва ли у них достаточно сил, чтоб сокрушить тяжелый серый доспех с не до конца истлевшим «балкенкройцем», помнящий еще Второй Холленкриг – для этого нужны артиллерийские орудия, полные злых чар и голодных демонов – но они, пожалуй, в силах сбить его с ног, а значит…
Херня. Барбаросса откинула эту мысль, мечущуюся в опаленном паникой сознании, точно змея, по охваченному огнем сеновалу. Аутовагены – злобные и беспощадные твари, но они никогда не сунутся на пешеходную часть, чары, удерживающие их в узде, куда сильнее. А голем нипочем не выйдет на ту часть улицы, где несутся самоходные экипажи. Может, он и обладает невеликим умом, скудным, как у всех низших демонов, однако наделен инстинктом самосохранения. На верную смерть он не полезет. Значит…
Барбаросса перемахнула через скамью, которая через считанные секунды разлетелась в щепу под ударом стальной ноги.
Близко. Чертовски близко.
Сердце судорожно колотилось в груди, его страшный гул отдавался в ушах, заглушая грохот стальных лап по камню. Совсем мало времени, сестрица. Или ты придумаешь, что делать, прямо сейчас, или превратишься в кровавую соплю посреди тротуара. Всё, других путей Ад тебе не оставил. Хоть в раз за свою хренову жизнь используй ту толику ссохшихся мозгов, которую вложили в тебя при рождении, тех самых, что отказывали тебе на занятиях по алхимии, вечно забывали имена адских сеньоров и начертание чар…
Ржавый Хер утробно заворчал за ее спиной. Никчемная образина, в которой рассудка было не больше, чем в пивной бочке, тоже, оказывается, умела испытывать торжество, оказавшись в шаге от цели. Ворчи, ворчи, херово отродье…
Окна на ее пути распахивались, из них ей под ноги летела старая посуда, яблочные огрызки, пустые бутылки и старые стулья. Точно жители Верхнего Миттельштадта, обычно сонные и надменные, заключили между собой общее пари на счет того, кому из них удастся задеть улепетывающую по улице чертовку с мешком за плечами. Отскочив в сторону, чтобы не получить глиняным кувшином в голову, Барбаросса едва не наступила на уличного кота. Испуганно и зло шипя, тот беззвучной серой молнией прыснул, обгоняя ее, вниз по улице, мгновенно взлетел на водосточную трубу и устроился там, настороженно наблюдая за ней. Ей бы его легкость и силу…
Близко. Близко. Очень близко.
Взгляд Барбароссы бессильно метался из стороны в сторону, застревая в оконных решетках, скользя по карнизам, пытаясь выхватить из окружающих ее предметов хоть что-то, что можно было бы использовать для спасения. Ни одной щели, достаточно узкой, чтобы спасти ее от голема. Ни одной преграды, достаточно внушительной, чтобы преградить путь стальному ублюдку. Может, влезть на фонарный столб?.. Херовая затея, голем повалит его точно былинку.
Оглядываться было нельзя, но Барбаросса не выдержала, оглянулась. И ощутила, как лопнул в груди тугой, наполненный холодным гноем и страхом, рыбий пузырь.
Ржавый Хер оказался даже ближе, чем она думала, в каких-нибудь тридцати элях[5] от нее, да и те таяли стремительно и беззвучно, как тонкая свеча из дешевого воска. Тяжелый латный торс голема дрожал и вибрировал, видно, все пружины и амортизаторы его давно изошли ржавчиной, бронепластины скрежетали, перетирая друг друга, шарниры гремели и щелкали. Все его глаза – мертвые холодные глаза в стальной пластине забрала – смотрели на нее. Высохший плевок – ее, сестрицы Барби, плевок – сухой серой слезой прилип под одним из них, придав стальному лицу причудливое выражение, похожее на насмешливое удивление.
Как, сестрица Барби, ты еще жива?.. Не превратилась в лепешку? Все еще дергаешься?
Ржавый Хер бежал не один. Господин с пышными усами, пытавшийся задержать Барбароссу, тоже присоединился к погоне, хоть и не в том качестве, в котором намеревался. Будь он одет немногим скромнее, его раздавленная оболочка сейчас лежала бы далеко отсюда, похожая на выдавленный лимон, никому не досаждая и никому не мешая. Но его пристрастие к пышным, на голландский манер, одеяниям сыграло ему злую службу. Ленты и кружева его камзола намертво зацепились за сочленения доспеха, намотавшись на шарниры, отчего мертвое тело прилипло к раздавившей его ноге, мотыляясь на каждом шагу вместе с ним – размочаленный сверток из грязного бархата, оставляющий на мостовой влажные отпечатки. Наполовину раздавленная голова господина болталась как у китайского болванчика, беспрестанно с чем-то соглашаясь, потухшие мертвые глаза пристально наблюдали за беглянкой, пышные усы, служившие прежде его гордостью, превратились в ржавую, прилипшую к обнажившимся костям черепа, щетку.
Полминуты, поняла Барбаросса. Вот сколько времени осталось в ее распоряжении. Взгляд затравленной крысой метался вокруг, пытаясь нащупать хоть какую-то щелку, в которую она могла бы убраться. Тщетно. В Верхнем Миттельштадте нет ни щелей, ни зазоров, здешние фасады крепки, а дома примыкают друг к другу как солдаты на плацу. Нечего и думать втиснуться куда-то. Нечего и думать сбежать.
Последняя песенка сестрицы Барби спета. И хвала всем демонам Преисподней, что ее жалкой концовки не увидит Панди…
Взгляд, пляшущий по мостовой, судорожно вцеплялся во все, что ему попадалось, силясь отыскать спасение в никчемных вещах, окружавших ее.
Фонарный столб. Рассохшаяся садовая тачка. Шипящий кот на карнизе. Ревущие аутовагены, проносящиеся мимо нее… Как будто что-то из этого могло спасти или послужить укрытием. Как будто…
Кот. Ее взгляд отчего-то вцепился в него, в шипящую тварь с горящими желтой звериной яростью глазами, перепуганную воцарившейся суматохой и прильнувшую к карнизу. Только сейчас, за несколько секунд до своей смерти, она вдруг сообразила, что это не кот – котом это существо было когда-то прежде и до сих пор сохранило многие его черты, но вот остальное… Лап не четыре, а куда больше, может, полдюжины, некоторые из них вывернуты под нелепым углом и, верно, больше мешают друг другу, чем помогают. Хвост – перекрученный сизый отросток вроде болтающейся кишки, поросшей кошачьим серым мехом…
Не кот. Катцендрауг. Одно из жалких отродий, на которых Котейшество когда-то упражнялась во Флейшкрафте и которых успела наплодить до черта, прежде чем Каррион, взяв мушкет, не изничтожила эту жуткую свиту почти подчистую. Некоторые из них успели сбежать из обжитого логова в Малом Замке и расселились по всему Броккенбургу, пожирая более мелких особей и пугая до смерти благопристойных горожан. Катцендрауг. Барбаросса терпеть не могла этих тварей и всякий раз едва сдерживала себя, наблюдая за тем, как они шляются за Котейшеством безмолвной страшной свитой, укрываясь в глухих тенях и переулках. Но сейчас…
Барбаросса сама не успела сообразить, что делает. Точно тело ее в какой-то миг, за считанные секунды до смерти, вдруг оказалось подчинено адским владыкам, привязавшим его тугими струнами к своим раскаленным пальцем, рванувшим куда-то вбок, точно марионетку.
Она подскочила к дому, на карнизе которого укрывался шипящий катцендрауг и, подпрыгнув на трещащих, немеющих от напряжения ногах, сцапала его за шкирку. Раньше ей никогда не удавалось поймать катцендрауга. Эти твари были слишком осторожны даже чтобы попасться в хитро расставленные силки, не говоря уже о том, чтобы дать себя поймать какой-то суке. Но грохочущая на стальных ногах смерть наделила ее проворством, которого она сама от себя не ожидала. Существо, бывшее когда-то прежде котом, взвыло от злости, вонзив в ее руку десятки острых когтей и укрывавшихся под шерстью шипов, забилось в ее хватке, завизжало. Барбаросса ощутила под пальцами неестественно вывернутые и сросшиеся кости, которых никак не могло быть у кота, какие-то трещащие хрящи, обрывки истекающих слизью щупалец…
Плевать.
Даже если оно оторвет ей руку до самого локтя – плевать.
Ржавый Хер летел на нее – крепость из серой стали, лязгающая и грохочущая как вырвавшийся из адских чертогов демон, исполненный ненавистью ко всему живому.
Барбаросса подняла бьющегося катцендрауга в высоко поднятой руке. Точно завоеванный в бою все еще сопротивляющийся трофей.
– Эй! – крикнула она во все горло, – Глядите, что у меня есть!
Сколько секунд осталось в ее распоряжении? Десять? Восемь? Она швырнула их, точно золотые монеты в грязь. Плевать. Или она спасется, совершив одну из самых дерзких и безумных выходок в истории Броккенбурга, или то, что от нее останется уже не сможет испытывать ни сожаления, ни страха.
– Глядите, суки! Ну!
На проезжей части улицы воцарился беспорядок. Аутовагены, еще недавно мчащиеся друг за другом, ловко лавирующие между неспешными телегами и чопорными фаэтонами, сбавили ход. Словно энергия Ада, придававшая им скорость, вдруг иссякла, а демоны, запертые в стальных коробках, перестали вращать шестерни и валы. Заскрежетали колеса, взрыкнули передачи, где-то раздался громкий треск лопающихся декоративных панелей и радиаторных решеток – сразу несколько экипажей, неуклюже дернувшись, соприкоснулись друг с другом.
Демоны внутри аутовагенов по какой-то, никому не известной причине, ненавидят котов. Визжащая и шипящая тварь, сжатая в руке Барбароссы давно уже не была котом, но глаза демонов устроены не так, как человеческие глаза. Для них эта тварь, без сомнения, была котом.
Зазвенело вышибленное чьим-то локтем стекло, закричали в разноголосицу голоса – раздосадованные возницы механических экипажей, вольготно расположившиеся внутри аутовагенов, обнаружили, что их чертовы телеги внезапно стали останавливаться, не слушая никаких приказов. Они увидели то, по сравнению с чем любые приказы перестали играть какую-то роль, хоть их хозяева еще не знали об этом.
Узкий как клинок багровый Порше резко остановился, точно его хозяин затянул все колодочные тормоза, корпус дрожал крупной дрожью, от которой звенели все заклепки в его корпусе. Развалюха-Цундапп взрыкнул, щелкая замками всех своих четырех дверей, ему вторили прочие, резко останавливающиеся и образовывающие затор на дороге, такой же основательный, как плотина Раппбоде, перекрывающая могучую реку Боде. Какой-то легкий прогулочный шарабан, выкрашенный в легкомысленный зеленый цвет, вдруг разразился серией визгливых шакальих криков. Сзади ему вторила свора демонов из свиты монсеньора Опеля, запертых внутри потрепанного, с отбитыми углами, кузова.
В другое время Барбаросса была бы горда собой. Остановить движение по всей улице, да не где-нибудь, а в Верхнем Миттельштадте – этого трюка было бы достаточно, чтобы заставить весь университет говорить о себе добрых полдня. А вот достаточно ли этого для того, чтобы спасти ее и без того подпаленную шкуру – знает только Ад…
Не ощущая боли в ободранной руке, зарычав от ярости, она швырнула извивающегося катцендрауга в несущегося на нее голема.
Это был крохотный и легкий снаряд, совсем не похожий на те пушечные ядра, для противостояния которым отливалась его броня. Он не причинил бы вреда его пластинам даже если бы Барбаросса метнула его со стократ большей силой. Но в этом и не было нужды.
Тварь, отчаянно полосуя когтями воздух, почти беззвучно врезалась в бочкообразную бронированную грудь, разве что негромко хрустнули кости. Барбаросса никогда не считала себя толковым игроком в штандер или ла-суль, очень уж редко ей приходилось держать в руке мяч, но бросок и верно был что надо. Короткий, стремительный, в яблочко.
Этот удар ни на миг не остановил несущегося голема, стальную глыбу, не заставил его даже сбиться с шага. Но эффект возымел сверх всяких ожиданий. Едва только катцендрауг взмыл в воздух, замершие аутовагены, дрожащие точно борзые перед началом охоты, истошно взвыли. Стянутые сильнейшими чарами, стреноженные, подчиненные чужой воле, они, как и все создания Ада, не были властны над своими инстинктами. А инстинкты повелевали им сейчас только одно.
Поймать. Разорвать.
Первым среагировал четырехдверный «Цундапп», старая семейная развалюха. Может, он и выглядел дряхлым ничтожеством на фоне холеных «Порше» и мощных «Манов», но правду, должно быть, говорят те, кто утверждает, что за самой невзрачной внешностью подчас укрываются самые отчаянные страсти. Демоны, запертые в его кузове, изнывали от голода, который не могли утолить, и ярости, которую бессильны были выплеснуть. Возбужденные, воющие, неистово царапающие свою темницу, сейчас они набросились бы на самого Люцифера, не то что на старого дряхлого голема.
«Цундап» перевалил через бордюр, отделяющий проезжую часть от тротуара, с такой легкостью, будто это была лишь проведенная мелом черта. Рыкнул, выплюнув из старых прохудившихся труб сизые дымные сполохи, заскрежетали по мостовой колеса, обдирая каучуковые покрышки, закричал что-то с досадой водитель, отчаянно орудующий своими рычагами, еще не осознавший, что утратил управление над своим экипажем и все его мольбы, просьбы и проклятия более не будут услышаны, а потом…
Их столкновение не было оглушительным, как ей представлялось. Скорее, это походило на треск пустой бочки, которую столкнули с крыши. Хрустнули, сминаясь, борта, зазвенели переломанные валы, вышибленные из кузова и волочащиеся по земле, точно оголившиеся кости, мелодично и жутко запели стеклянные бусины, барабанящие по брусчатке. По-женски тонко закричал проткнутый рычагами водитель, ворочающийся внутри смятого треснувшего гроба, который еще недавно был его персональным экипажем.
Ржавый Хер был стар, примитивно устроен и не отличался большим умом. Едва ли он воспринял врезавшийся в него аутоваген в качестве противника или угрозы. Скорее, как досадную, вставшую на пути, преграду. Чертовски большую преграду, куда больше встречавшихся ему прежде бочек и скамеек, но и только. А с преградами он церемониться не привык.
Тяжелые стальные лапы, укрытые латными наплечниками, поднялись и опустились, рухнув на переднюю часть экипажа точно пара исполинских молотов, разбив и вмяв ее в землю, отчего передние колеса разлетелись в труху, а задние взмыли высоко над землей, все еще продолжая вращаться. Человек, запертый внутри обезумевшего экипажа, попытался было выбраться наружу, но мог лишь трепыхаться, нанизанный, как на ландскнехтские пики, на рычаги управления. А потом уже было поздно – сдавленный со всех сторон железом и деревом, он сделался частью своего экипажа – вяло агонизирующей раздавленной частью.
Катцендрауг истошно взвыл. Он не упал на землю, как ожидала Барбаросса, несмотря на то, что его когти были бессильны зацепиться за сталь, вместо этого он, немыслимо извернувшись, впился в смотровые отверстия на забрале голема, повиснув на шлеме комком грязно-серой ветоши. Живучее отродье, подумала Барбаросса, вжимаясь спиной в камень, прямо как сама сестрица Барби…
Ржавый Хер поднял свои тяжелые лапы и резко опустил их еще раз, на развороченный, чадящий дымом и наполовину смятый корпус «Цундаппа». От страшного удара остов экипажа треснул, переламываясь пополам, закаленная сталь взвыла человеческим голосом, уступая чудовищному давлению, сворачиваясь кружевами. Куда дольше сопротивлялась бронзовая колба, укрытая в специальной нише внутри кузова. Испещренная бесчисленным множеством сигилов и завитушками чар, она скрежетала под лапами голема, медленно сминаясь, пока не лопнула с оглушительным грохотом, исторгнув из себя клубы сернистого дыма, в недрах которого таяли, поедая сами себя, протуберанцы из кипящей меоноплазмы. Это были сгустки ярости, способные испепелить, сожрать, раздавить – но ярости бессильной, быстро рассеивающейся. Как бы ни были злы демоны, двигавшие «Цундапп», их злость не могла защитить их от страшного холода, против которому они, дети Преисподней, были бессильны сопротивляться, меоноплазма, из которой состояли их тела, быстро таяла, распадаясь на глазах.
Разделавшись с «Цундаппом», Ржавый Хер небрежно отшвырнул от себя его искалеченный остов, тяжело водя огромной стальной головой в поисках Барбароссы. Потратив несколько секунд на ликвидацию внезапно возникшего препятствия, он собирался возобновить погоню, пытаясь сообразить, не слишком ли припозднился. Чертов голем. Не наделенный ни душой, ни сознанием примитивный механизм, отчаянно настойчивый и упорный – как все примитивные механизмы. Визжащий и шипящий катцендрауг, вцепившийся в его забрало, кажется, не причинял ему ни малейших неудобств.
Он заметил Барбароссу, вжавшуюся в стену, но не заметил рычащий приземистый «Ханомаг», с грацией пантеры устремившийся к нему с другой стороны. С ловкостью, кажущейся удивительной для его потрепанного подрессоренного корпуса «Ханомаг» на полном ходу врезался в бок голема, и вложил в это больше сил, чем мог выдержать – оба его передних колеса хрустнули, разлетевшись пополам, а кузов опрокинулся навзничь, обнажив узкое деревянное брюхо. Голем раздавил его одним ударом ноги.
Большая ошибка, господин Ржавый Хер, подумала Барбаросса.
Надеюсь, последняя в твоей изрядно затянувшейся жизни.
До этого аутовагены еще колебались. Возбужденные своими охотничьими инстинктами и близостью катцендрауга, вопящие от голода и ярости, они не осмеливались пойти наперекор предохранительным чарам, выгравированным у них на боках, но смерть собратьев перекалила и расплавила сдерживающие их оковы. Выплеск меоноплазмы подстегнул их, точно огненной плетью, превратив из стаи ворчащих хищников, настороженно наблюдающих за добычей, в одну рычащую и страшную орду, подчиненную единой цели.
Они набросились на него всей сворой. Не соблюдая порядка, забыв о всех писанных и неписанных законах Ада, не обращая внимания на муки, причиняемыми жгущими сигилами, они атаковали голема со всех сторон, и каждый был похож на осатаневшего волка, ждущего возможности вцепиться в свою добычу.
Они мешали друг другу, сталкиваясь и отталкивая более слабых сородичей с дороги, они калечили дорогие кузова, безжалостно обдирая лакированные панели и начищенные медные фонари, они не обращали внимания на зловещий скрежет переломанных рессор и валов. Все, что их заботило вышедших из подчинения адских духов – визжащий катцендрауг, висящий на забрале голема, отчаянно полосующий когтями обесцветившуюся выгоревшую сталь.
