Текст книги "Расследования Марка де Сегюра 2. Дело о сгоревших сердцах (СИ)"
Автор книги: Лариса Куницына
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 40 страниц)
Это Верхний Миттельштадт, Барби, напомнила она сама себе, не прекращая работы. Здесь все пропитано чарами насквозь, как лохмотья нищего ссаниной, так что пытаясь различить в этом бурлящем котле демона, ты лишь теряешь свое…
Во имя всех трижды выебанных демонов Преисподней!
Пытаясь нащупать вокруг себя в магическом эфире подозрительные признаки, она наткнулась на чью-то ауру, и ауру столь мощную, что тело рефлекторно выгнулось, будто его стегануло порывом ледяного ветра в верховьях горы, а кости едва не затрещали, как лучины.
Демон. Где-то совсем рядом. В беспорядочном переплетении форм и магических сполохов она внезапно обнаружила сложно устроенный клубок чар, состоящий из такого множества внутренних контуров, что делалось дурно при одном только взгляде. Эти контуры были неактивны, как будто спали, но даже в таком виде невольно внушали к себе почтение. Она словно заглянула в исполинский двигатель, молчащий, холодный, но способный перемолоть три сотни мошек вроде нее, даже их не заметив…
Взвывшие рефлексы едва было не заставили ее броситься за порог, но она удержала их, как строптивых жеребцов в узде. Спящие демоны не опасны. Только безмозглые соплячки, лишь овладевающие ведьминским чутьем, бегут наутек, обнаружив поблизости демоническую сущность. Барбаросса ощутила, как ее обдало жаром, так, что выступивший пот зашипел на мгновенно раскалившейся под дублетом и рубахой коже. Казалось невообразимым, чтобы кто-то держал в доме охранного демона столь исполинской силы, одних только сдерживающих чар должно быть столько, чтобы звенела половина улицы, но если старик в самом деле решился, его яйца должны быть похожи не на ссохшиеся орешки, как она представляла, а на свинцовые ядра от двенадцатифунтовой пушки. Даже спящий, этот демон порождал вокруг себя завихрения в магическом поле, пронизывал воздух зловещими сполохами, точно не до конца притушенный костер, в глубине которого ворчат злые искры.
Вот только… Барбаросса нахмурилась. Она не была специалистом по охранным демонам, ее отметки по демонологии и Гоэции находились на прискорбно низком уровне и лишь стараниями Котейшества не опускались еще ниже. Но даже она знала характерный рисунок чар, свойственный этому племени, резкий, полный острых черт, похожий на чертеж медвежьего капкана. Этот же… Барбаросса попыталась разглядеть детали и едва не присвистнула. Этот казался исполинским спрутом, вросшим в камень броккенской горы. Длиннейшие щупальца, тянущиеся во всех направлениях на целые мейле, настоящая паутина из второстепенных контуров, невообразимо сложная и похожая на… на трубопровод, подумала Барбаросса. На огромный подземный сложно устроенный…
Безмозглая пизда! Тыквенная голова! Тебе впору возвращаться в родной Кверфурт и протирать столы в тамошнем трактире, а не постигать адские науки в Броккенбурге!
Это не охранный демон, как она было вообразила, это демон старой котельной, спящий в земле под домом, невообразимо древний, давно не работающий, погруженный в летаргию. Барбаросса едва не расхохоталась, сообразив, что именно напугало ее. Гигантский нагреватель для воды!
Ах, дьявол…
Она совсем забыла, что эти домишки лепятся к холму, внутри которого когда-то была устроена котельная. Этот демон не представлял опасности, да и не мог ее представлять. Может, когда-то он был и силен, разогревая и проталкивая по трубам миллионы шоппенов воды, но сейчас, даже погруженный в сон, выглядел столь дряхлым, что мог внушить почтение одним только своим размером. Отстраненный от работы, запечатанный демонологами внутри лабиринта из пронзавших гору труб, он многие годы медленно разлагался под каменной толщей, теряя и так небогатые остатки своего могущества. Барбаросса удивительно ясно разглядела его истончившиеся жилы, прежде, верно, похожие на бурлящие реки. Жалкая труха. Если кому-то даже придет в голову возродить эту груду тухлой меоноплазмы к полноценной жизни, он уже никогда не сможет по-настоящему работать, скорее всего, задрожит и лопнет, похоронив самого себя в обломках старого трубопровода…
Барбаросса заставила себя выкинуть его из головы. Демон, спящий в руинах котельной, не мог служить опасностью для нее, лишь только помехой – из-за большого количества испускаемого им излучения ее чутье хуже воспринимало прочие контуры, затмевая ей взор – так горящий костер затмевает пламя свечи. Но это уже не играло роли. У нее было время убедиться, что дом старикашки не таит в себе неприятных сюрпризов, по крайней мере, магического свойства. Время приниматься за то, ради чего она сюда пришла.
– Иди сюда, милый гомункул, – прошептала Барбаросса, хищно озираясь, – Где ты прячешься? Тетя Барби заберет тебя из этого старого противного дома!..
Она вновь пристально осмотрела прихожую, теперь уже не глазами ведьмы, ищущими везде хвосты магических чар и ловушки, а самыми обычными. Но даже в этом свете прихожая не произвела на нее никакого особенного впечатления. Порядком запущенная, грязная, она выглядела так, как выглядят сотни прочих комнатушек в Броккенбурге, ни единой деталью не приковывая ее внимания. Пол – обшарпанный, сохранивший лишь лужицы лака, должно быть вытертый за многие годы шаркающими стариковскими шагами. Стены в пожухших обоях с царапающим глаз мелким узором. Оконные стекла мутны, точно затянутые бельмами глаза, а в углах рам отчетливо заметны клочья паутины – эти окна, похоже, не открывались годами.
Неприятная обстановка. Тяжелая, удушливая, какая-то… Барбаросса насторожилась, ощущая жгучее желание достать из башмака нож, несмотря на царящую вокруг тишину. Какая-то неестественная. Точно внутренние комнаты почти не использовались по назначению. Кроме того, совершенно не видно тех следов, которые обычно оставляет человеческое присутствие – восковых лужиц, оставляемых тающими свечами, спичечных огарков, хлебных крошек… Может, старик такой ветхий, что почти не спускается вниз?
Барбаросса ощутила тревожную щекотку на внутренней стороне бедра. Умора будет, если выяснится, что по наводке шутницы Бри она вломилась в логово сфексов. Чертовы букашки, не без успеха изображающие из себя людей, обожают устраивать такие фальшивые домики у всех на виду, служащие ловушкой для тупоголовых сучек и обустроенные почти как настоящие.
Маловероятно, конечно. Сфексы не любят климата Верхнего Миттельштадта и обыкновенно не забираются так высоко, здешний воздух слишком влажен для их шкуры, человеческие тела, которые они носят, точно костюмы, начинают в нем быстро разлагаться, теряя вид. Кроме того, сфексы обыкновенно возводят под домиками-ловушками небольшие ульи, где запасают пищу и держат своих невольных гостей, а почва внизу, в предгорьях, куда мягче и удобнее для рытья. Нет, подумала Барбаросса с облегчением, этот старый хрен никак не может быть сфексом. Просто никчемный дряхлый старик, запертый в своем старом домишке. Может, он и гомункула завел чтобы было, с кем болтать перед сном…
Гомункул. Она явилась сюда за чертовым гомункулом и уберется прочь едва только сунет его в припасенный мешок. Ну, может задержится немного, чтобы прибрать еще парочку безделушек старика, если те попадутся ей на глаза. После всех сегодняшних треволнений будет справедливо, если она получит несколько монет за свои труды…
Барбаросса беспокойно оглянулась, пытаясь нащупать взглядом банку с гомункулом. Однако не нащупала ровным счетом ничего. Мебель, грязь, висящие на вешалке плащи, липкая пыль на стенах…
Хрен там. Гомункула не было.
Барбаросса стиснула зубы. Блядский гомункул должен быть в прихожей, Бригелла видела его через окно. Но его тут не было. Может, старик засунул его в темный угол? Или, отправляясь в постель, он имеет обыкновение брать гомункула с собой, обнимая во сне, как дети обнимают любимых кукол? Барбаросса чертыхнулась. Ей потребовалось три минуты, чтобы обследовать прихожую самым внимательным образом, нужно было увериться окончательно.
Мебель, стены, грязь. Никаких следов стеклянной банки с гомункулом или иной емкости, в которой он мог бы находиться.
Паршиво, сестрица Барби. Ты можешь выйти отсюда так же легко, как и вошла, отправившись восвояси или… Она впилась взглядом в закрытую дверь гостиной. Или можешь продолжить поиски в остальной части дома, продолжая свой чертов анабазис вглубь неизведанных владений. Черт. Ей не хотелось соваться дальше, дом хоть и молчал, но запах и обстановка действовали ей на нервы.
Но есть ли выбор? Взломав дверь, ты уже совершила преступление, за которое городской магистрат будет рад предложить тебе дыбу, назад дороги нет.
Она найдет чертового гомункула даже если придется перевернуть вверх дном весь дом.
Гостиная мало чем отличалась от прихожей, в которой она уже побывала. Мебель и здесь была дряхлой, трухлявой, помнившей, должно быть, еще предыдущего курфюрста, обои на вздыбившихся от влаги стенах превратились в коросту и медленно осыпались на пол грудами мертвых мотыльков, а там, где еще цеплялись за дерево, были украшены гнилостными разводами, похожими на цветы.
Должно быть, хозяин какое-то время пытался бороться с разложением, медленно поглощавшим его дом, потому что в некоторых местах сквозь толщу времен были заметны попытки исправить положение. Мебель носила следы починки, расстеленный на полу палас выглядел не таким древним, как все прочее, что же до стен, старик, видимо, пытался скрыть пятнающие их следы разложения при помощи картин, маскируя ими, точно заплатками, особенно запущенные места. Дюжины три картин, прикинула Барбаросса, ощущая нечто сродни уважению. Чертовски много для одного затхлого домика в середке Верхнего Миттельштадта. А еще говорят, будто военные не любят живописи…
Гостиная была пуста, в этом она убедилась через щелку в двери, прежде чем проникнуть внутрь. Пуста, безлюдна и полна кислыми запахами, от которых ее уже начало немного мутить. Точно кто-то сварил целую бочку капусты, а потом позабыл про нее, позволяя медленно преть, превращаясь в гнилье. Скверный запах, из-за которого она черт знает сколько времени проторчала в прихожей, выискивая несуществующих демонов.
Лестница, ведущая на второй этаж, выглядела чертовски трухлявой – как и весь дом. Но в этом, по крайней мере, был и плюс – если разбуженный хозяин вздумает ступить на нее, треск будет слышен на пять мейле в округе. Если, конечно…
Может, он помер, подумала Барбаросса, крадущейся походкой хищника двигаясь сквозь гостиную. Издох давным-давно в своей затхлой берлоге, задохнулся в гнилостных миазмах или был раздавлен каким-нибудь рухнувшим на него шкафом. И теперь медленно разлагается в своей кровати, превращаясь в такую же труху, как и здешняя мебель. Бригелла сказала, он реально стар, а старые вояки обычно не очень долго коптят небо. Может, зачарованная мушкетная пуля, сидящая в его мясе и многие годы прокладывающая путь к сердцу, наконец достигла своего. Или отравленная кровь, циркулирующая в венах, прикончила его, сожрав изнутри, или…
Треск, донесшийся до нее со второго этажа, был громким, резким и достаточно внезапным, чтобы она мгновенно замерла на месте, точно соляная статуя. Такой треск дерево не издает само по себе, зато его вполне может издавать тело, ворочающееся на рассохшейся кровати. Барбаросса сцепила зубы, ожидая не раздастся ли за этим звуком что-нибудь еще. Например, шаркающие шаги. Или щелчок взводимого курка. Черт, если старик заподозрит, что в его доме хозяйничают гости, которых он как будто не приглашал, ему достаточно распахнуть окно и крикнуть погромче, через три минуты на улице ее будет поджидать магистратская стража. И тогда она, может, еще успеет пожалеть о том, что в самом деле не угодила в пасть охранного демона…
Барбаросса машинально прикоснулась к «Скромнице» сквозь ткань дублета. В здешнем полумраке затаиться под лестницей не составит никакого труда. А как только старикашка спустится…
Скрип повторился. Громкий протяжный скрип со второго этажа. Это скрипит не пол, мгновенно определелила Барбаросса, не доски, скорее – пружины старой кровати. Бригелла сказала, он стар и немощен, так немощен, что проводит в спальне почти весь день. На это она и уповала, забравшись среди белого дня в чужой дом посреди Верхнего Миттельштадта.
Школа Панди оказалась действенной. Она учла многие детали – голема на улице, охранные сигилы на фонарных столбах, даже, чрезмерно перестраховавшись, возможность встречи с охранным демоном внутри. Учла все детали, кроме одной – редко кто из старых развалин может похвастать глубоким сном.
Сраная пиздорвань! Она старалась ступать бесшумно, насколько это было возможно в тяжелых башмаках, но один случайный скрип половицы под ее ногой мог разбудить старика так же надежно, как удар самого большого магдебургского колокола. Ей стоило подумать об этом наперед. Обтянуть ступни мешковиной, разуться или…
Что делают старики, когда внезапно просыпаются? Едва ли дрочат, распевая песни своего полка. Скорее, принимаются бродить по дому, как пьяные мыши, шаркая и ощупывая лапками обстановку. Старики часто беспокойны и тревожны, а еще слабо соображают. Каждый раз, проснувшись, они должны убедиться, что в их уютной норке ничего не изменилось. А значит…
Барбаросса ощутила, как ее мышцы напрягаются, недобро тяжелея. Она уже догадывалась, какие звуки услышит вслед за скрипом старой кровати. Несколько ударов кресала, шипение зажигаемой лампы, старческое бормотание, а вслед за ним – шаркающие шаги по ступеням лестницы. И хорошо, если спускаться он будет с одной только лампой, без взведенного пистолета в другой руке. Старики обычно не очень-то рады незваным гостям…
Инстинкт едва было не потащил Барбароссу к дверям, точно необъезженный жеребец. Ей стоило большого труда обуздать его, заставить себя примерзнуть к полу. Если старикашка в самом деле проснется и сунется вниз, чтобы проверить свое хозяйство, что ж, Ад сожрет его истлевшую душонку легче, чем пшеничное зерно.
Барбаросса улыбнулась в полумраке, позволив пальцам ласково коснуться обводов «Скромницы». Она не станет идти наверх, напротив, затаится у самой лестницы, ожидая, пока дряхлый хозяин не преодолеет половину ступеней. А потом… Кости у него, должно быть, хрупкие как у цыпленка. Достаточно одного хорошего удара в переносицу, чтобы они негромко хрустнули, раздавив свое содержимое. Она нанесет этот удар ловко и быстро, так быстро, что он даже сообразить не успеет, что произошло. Просто ощутит внезапное головокружения, но не успеет понять, отчего это его старые ноги внезапно подломились, не сделав очередной шаг. И крикнуть тоже не успеет. Когда он разомкнет глаза, то увидит вокруг себя кипящие моря и страшные чертоги Геенны Огненной.
Это не будет жестокостью, подумала Барбаросса, только лишь милосердием.
Я подарю ему быструю и безболезненную смерть, которую он наверняка сам не единожды призывал, ворочаясь бессонной ночью в своей кровати, доживая свой никчемный век. Черт, может, это будет не героическая славная смерть, заслуживающая миннезанга, но даже на такую едва ли вправе рассчитывать люди его ремесла, пропахшего порохом и несвежим мясом.
Барбаросса аккуратно встала возле лестницы, позволив «Скромнице» мягко нанизаться ей на пальцы. Один быстрый легкий удар. Да, для него так будет лучше. Не будет ни смертного одра, зловонного, заляпанного дешевым вином и мочой, ни орды жадных отпрысков, толпящихся у изголовья, чтобы стянуть старикашкины ордена, ни жестоких лекарей, терзающих его дряблую немощную плоть ланцетами, чтобы выжать еще немного застоявшейся вязкой крови…
Кровать наверху снова заскрипела, протяжно и задумчиво.
Вес «Скромницы» был знаком Барбароссе лучше, чем аптекарю – вес его излюбленной гирьки, но этот миг та вдруг показалась тяжелее на две или три унции. Так ли она уверена в том, что слаб? Да, Бригелла утверждала, что он стар, но это еще не означало, что беспомощен. Всем известно, вояки – опасный, непредсказуемый народ, даже те из них, кто давно оставил службу. Это тебе не вышедшие на покой краснодеревщики или зеленщики. Опаленные за время службы порохом и адским огнем, отведавшие на вкус смертоносные газы вперемешку с дымом сожжённых городов, заработавшие медали на грудь и заряд шрапнели в живот, они частенько сохраняют боевой норов даже после того, как вешают шпоры на стенку.
Старые солдаты неохотно уходят на покой.
Лихие рейтары, рвущиеся на своих закованных в броню конях на вражеский строй с пистолетами в руках, чтобы совершить свой самоубийственный и дерзкий караколь[9]. Отчаянные мушкетеры, палящие даже тогда, когда обожженные пальцы прилипают к раскаленным стволам их орудий. Нерушимые как скалы, пикинеры, готовые стоять насмерть даже под льющимся с небес адским огнем, насаживая на свои вертела человеческие и лошадиные тела. Дьявольски отважные гренадеры, шагающие прямиком в пекло, сотрясающие устои мироздания грохотом своих пороховых гранат…
Что, если ветхий хозяин гомункула из числа ветеранов? Барбаросса нахмурилась, баюкая «Скромницу» на ладони. В этом случае он может быть совсем не так беспомощен, даже если выглядит сущей развалиной. Войны, ведущиеся меж адских владык, обыкновенно оставляют после себя не так-то много людей, которых можно было бы считать ветеранами. Слабая человеческая плоть чаще всего превращается в прах или сползает с костей под действием смертоносных энергий Ада. Или же, подчиненная зловещим трансформациям, превращается в нечто совсем иное, приобретая совсем не человеческие черты. Но если уж выживает…
Интересно, какую войну этот дряхлый старикашка мог застать? Подумав об этом, Барбаросса едва не фыркнула. Черт, любую из числа тех, что грохотали за последние три с половиной сотни лет, от самого Оффентурена!
Первый Холленкриг восемнадцатого года, распахавший исполинские траншеи от Соммы до Парижа, такие глубокие и страшные, что даже сейчас, много лет спустя, из них сочится ядовитый гной, а в земле копошатся твари, которые когда-то, должно быть, были людьми, но срослись со своими доспехами, превратившись в огромных насекомых с панцирями из ржавых кирас.
Второй Холленкриг, грянувший через двадцать лет после него, обрушивший Лондон и Ковентри в булькающие недра земли, оставивший на месте Царицына один только дюймовый слой пепла, превративший Варшаву в исполинское озеро прозрачной слизи.
А ведь была еще страшная война Судного Дня на востоке, оставившая на месте Мертвого моря кратер глубиной в две мейле[10], на дне которого до сих пор ворочается и страшно кричит что-то огромное, тщетно пытающееся выбраться. Была еще Шестидневная война, после которой Иерусалим превратился в одну исполинскую крепость из стекла и человеческого мяса, внутри которой обитают гигантские железные осы. Еще была Корейская война и полдюжины африканских с разными чудными названиями, и Испанская и Мадагаскарская и…
Нет смысла и пытаться перечислить. Едва только владыка Белиал, явив свою милость, принял под свой протекторат германские земли триста с лишним лет назад, войны бушевали так часто и обильно, что иногда Барбароссе даже казалось, что названия им дают только по той причине, чтобы хоть как-то отличать одну от другой, в противном случае те давно завязались бы в одну исполинскую, пульсирующую отравленной кровью, раковую опухоль.
Война для адских владык была не искусством или ремеслом, как для старых королей, управлявших миром до Оффентурена, всех этих коронованных ничтожеств, мнящих, будто наделены хоть какой-то властью. И даже не наукой или развлечением сродни охоте. Война была их страстью. Единственной страстью, горящей неутолимо и существующей дольше, чем существуют звезды. Каждый жалкий лоскут земли, перепаханный огнем и сталью, трижды отравленный, сожженный и превращенный в прах, служил картой в их древней игре, игре, в которую они, существа обладавшие немыслимым для человека могуществом, играли с рассвета времен – и в которую они будут играть до того момента, пока все сущее в конце концов не окажется сожжено, превращенное в развеянный в пустоте серый пепел.
Правила этой игры были слишком сложны для смертного. Иногда адские владыки бились каждый сам за себя, отчаянно пытаясь оторвать от владений соперника хотя бы лоскут. Иногда сходились в нечестивые альянсы, столь запутанные и хитро устроенные, что были созданы, казалось, лишь для того, чтобы быть разрушенными, породив еще более причудливые дьявольские союзы. Иногда Белиал объединялся со Столасом, чтобы сокрушить своих неуязвимых собратьев – и тогда горы целиком уходили в булькающие недра земли, а моря превращались в лужи зловонной слизи. Иногда вынужден был заключить пакт с Белетом – и тогда земля и все живое на сотни мейле вокруг превращалось в жирный серый тлен, рассыпающийся под пальцами. Иногда, когда дело было особенно скверно, обращался за помощью к Гаапу – и тогда из гниющих лесов выходили существа, бывшие прежде зверьми, но сделавшиеся страшнее демонов из Ада.
Ни одна из договоренностей не существовала дольше, чем горит свеча. Пакты немедленно нарушались тотчас после заключения, альянсы рассыпались гнилостным тленом, конкордаты и меморандумы неизбежно оборачивались невероятными по сложности сплетения узорами из лжи, а тайные протоколы выбирались из чрев своих еще булькающих предшественников, чтобы сожрать их самих через мгновенье. Многие мелкие войны клокотали годами и даже десятилетиями, точно подземные пожары в угольных шахтах, почти не привлекая к себе внимания, размеренно перемалывая все новые и новые пополнения из людей и адских демонов. Но были и другие, куда как более страшные, случавшиеся тогда, когда четверо верховных адских владык – Белиал, Гаап, Белет и Столас – принимались по-новому делить доставшиеся им паи, вновь и вновь перекраивая земную твердь и оставляя на ней страшные рубцы.
Люди, осмеливавшиеся принять участие в этой забаве всесильных адских владык, умудрившиеся при этом сохранить жизнь, рассудок и хоть какое-то количество плоти на костях, обыкновенно приобретали на память куда больше следов, чем парочка шрамов, которые потом можно будет показывать рдеющим от смущения девицам.
Вспомнить хотя бы гвардию Великого Конде.
Когда в страшном тысяча шестьсот тридцать втором году горящие на кострах ведьмы и колдуны Друденхауса в последнем предсмертном усилии распахнули двери Ада, ознаменовав наступление Оффентурена, Людовик де Бурбон, принц де Конде, герцог де Бурбон, граф де Сансерр, овеянный славой непобедимый полководец, первым сложил свою шпагу к ногам адского владыки Столаса, а вслед за ним присягнули адской мощи и все его войска – пятнадцать тысяч пехоты, шесть с половиной тысяч кавалерии и почти шесть сотен мушкетеров. Впечатленные явленной им мощью Ада, в мгновение ока превратившей двадцатитысячную армию Франсиско де Мело в скопище извивающихся обожженных жуков, узревшие адские легионы, своей поступью превращавшие землю в тлен, воины Великого Конде поспешили последовать примеру своего господина, надеясь и самим обрести частицу адского могущества. Едва ли они предполагали, чем обернется их желание.
Адский владыка Столас, использовав Флейшкрафт, магию плоти, одну из высших наук Ада, взял без малого двадцать тысяч человек из войска Конде – и смешал их воедино, заставив их вместе с их доспехами, лошадьми и телегами срастись в один огромный ком плоти. Это страшное существо размером с гору, ощерившееся тысячей клацающих зубами голов, прозванное Новым Гаргантюа, по меньшей мере еще сорок лет разоряло Арденны, разрушая встреченные деревни и жадно пожирая всех, кто не успел убраться. Обреченное вечно выть от боли и неутолимого голода, оставляющее за собой одни лишь руины, оно нашло свою смерть лишь зимой тысяча шестьсот семьдесят третьего года, когда, осатанев от голода и бескормицы, набросилось на Седанскую крепость и было расстреляно орудиями его гарнизона. Сам Великий Конде, присягнувший Адскому престолу, не разделил участи своего войска. Обласканный владыкой Столасом, сделавшийся его вассалом, он получил от Ада миллион тонн золота и тело гигантского паука из бронзы и вольфрама.
Не легче пришлось и пехотинцам Иоганна Тилли из императорской армии, поспешившими принести присягу адскому владыке, только не Столасу, как армия Великого Конде, а Белиалу. Говорят, им было обещано сделаться ядром его армии из легионов Ада. Если так, этим несчастным суждено было первыми столкнуться с тем, что именуется адской иронией – они сделались не ядром, но ядрами армии Белиала. Еще три дня и три ночи над походным лагерем Иогана Тилли стоял ужасающий гам, пронизанный скрежетом и криками боли – это демоны Белиала, воя от восторга и хохоча, разрывали и рубили несчастных на части, после чего сковывали их изувеченные остатки цепями и заколачивали в пушечные стволы, чтобы потом этими страшными снарядами обстрелять осажденный Мангейм. Вопли живых человеческих ядер, говорят, так повлияли на осажденных, что те предпочли покончить с собой, чем уповать на милость Белиала – милость новых владык к тому моменту уже сделалась всем ясна.
Участь самого Тилли сложилась лишь немногим лучше, чем у его солдат. Превращенный своим новым сеньором, адским владыкой Белиалом, в исполинскую осадную башню высотой в тринадцать рут[11], с обшивкой из ворочающейся обожженной стали, прикрывающей вечно кровоточащие внутренности, он принял участие во многих битвах той страшной войны, неудачно прозванной современниками Четырнадцатилетней – участвовал в битве при Ольдендорфе, осаде Лёвена и страшном Фрайбурговом побоище – и перебил столько народу, что из костей его жертв можно было бы возвести новый город. Погиб он лишь восемь лет спустя, под стенами Пльзеня. Командующий обороной маркиз Набериус, один из младших адских владык свиты Столаса, тщетно бомбардировал эту крушащую стены громаду крепостной артиллерией, все его адские орудия, ревущие от гнева, обернутые в свежесодранные с нерасторопной обслуги шкуры, были бессильны проломить броню Тилли. Но за маркизом Набериусом не напрасно ходила по адским чертогам слава хитреца. Отчаявшись взять подступающего Тилли силой, он приказал своему гарнизону перебить жителей осажденного города, а кроме того – передушить всех мух, что только есть в небе. Когда исполнительные демоны выполнили поручение, Набериус на целые сутки удалился в свои покои, не обращая внимания на Тилли, крушащего городские стены, а когда вышел, сделалось ясно, что слава хитреца ходила за ним не напрасно.
Взяв от умерщвленных людей немного плоти и зубы, а от мух их невесомые крылья, он за одну ночь создал армию крошечных летающих демонов не больше шмеля, которую и натравил на своего врага. Несколько миллионов его созданий осели пеплом, не выдержав огненного дыхания Тилли. Несколько миллионов были растоптаны им или сожраны юркими змееподобными тварями, живущим в его стальной обшивке. Но несколько десятков все-таки нашли щели в броне, нашли за ней уязвимую плоть и впрыснули туда свой яд. Плоть Тилли, даже укрытая адской броней, оставалась человеческой плотью. Еще три дня гигантская осадная башня в окрестностях Пльзеня уже не помышляя о штурме, ревела страшным голосом, изнывая от боли, пока смертоносная гангрена пировала ее внутренностями, а крепчайшая сталь обшивки трескалась, выпуская наружу гигантские нарывы. На четвертый день мучениям Тилли пришел конец – он наконец остановился и навеки замер, сделавшись подобием крепостной башни на окраине Пльзеня, тем его история и кончилась.
Ад – благодарный владыка. Многим своим слугам он оставляет на память о службе подарки, иногда невинные, иногда жуткие, иногда такие, что душа обречена мучиться еще при жизни – а жизнь у некоторых ветеранов оказывается запредельно долгой по человеческим меркам, иные из них помнят еще сражения трёхсотлетней давности.
Этот немощный старик мог принимать участие в битве при Луттере, подумала Барбаросса, ощущая, как кровь тяжелеет в жилах, делаясь вязкой, точно ртуть. Видеть, как плавится Оннекур вместе со своими защитниками. Может даже, принимать участие в осаде Штральзунда, сражаясь бок о бок с демоническими легионами Белиала… Если так, если допустить, что Ад по какой-то милости продлил срок его жизни так долго, этот старый пень может быть куда опаснее, чем ей думалось. Куда опаснее, чем все големы в этом блядском городе, если на то пошло. Если Ад в самом деле наделил его своей милостью в память о каких-то заслугах, кастет против него может быть не опаснее куриного перышка. Что там кастет, некоторых таких отродий не возьмешь и ручной мортирой с трехфунтовым зачарованным ядром…
Кровать на верхнем этаже скрипнула еще раз. Уже не резко, а протяжно, почти умиротворенно. Не раздалось ни звука кресала, ни тревожного звука взводимого курка. Вообще ничего не раздалось.
Нет. Барбаросса заставила себя тряхнуть головой. Херня все это. Ты сама отлично знаешь, как устроена милость Ада и как выглядит благодарность его владык. Те несчастные смертные, что участвовали в войнах эпохи Оффентурена и которым по какой-то прихоти Белиала была продлена жизнь, чаще всего представляют из себя не грозных вояк, а дряхлые развалины, обреченные жить в чужом им веке, бессильные приспособиться к новой жизни. Над такими впору хихикать, они шарахаются на улице при виде влекомого чарами аутовагена, недоумевая, как карета может передвигаться без помощи лошадей, а от звуков патефона изумляются точно дети, пытаясь понять, откуда гремит музыка и где в этом маленьком черном сундучке с раструбом спрятался невидимый оркестр…
Говорят, выжившие участники битвы при Мертгенхайме не могут смотреть на горящий огонь – начинают визжать от ужаса, вспоминая дни своей военной славы и пиршество демонов над пылающими крышами. Защитники Праги по какой-то причине все отгрызли себе пальцы – их шевеление напоминает им про страшных тварей, которых натравил на город маркиз Сабнок, силясь сокрушить своего заклятого недруга, адского герцога Кроцелла…
Нет, подумала Барбаросса, разглядывая обстановку гостиной, хозяин этого домишки определенно не принимал участия в осаде Штральзунда. Не сокрушал адскими орудиями горящую Вербену, не участвовал в побоище под Оннекуром, после которого всадники сплавились со своими конями, обратившись жуткими плотоядными тварями, а вода на многие мили вокруг превратилась в жидкое серебро.
Тут не было ничего того, чем отставные вояки обыкновенно украшают свои гостиные. Ни замершей у стены шеренги рейтарских доспехов, немного позеленевших от времени, но все еще грозных и внушительных. Ни набора из старых доппельфаустеров[12], развешанных на стене, выглядящих неуклюжими, но смертоносных на близкой дистанции. Ни даже коллекции курительных трубок или чучела испанца в полном боевом облачении с подкрашенным белилами и сажей лицом.
