Текст книги "Расследования Марка де Сегюра 2. Дело о сгоревших сердцах (СИ)"
Автор книги: Лариса Куницына
сообщить о нарушении
Текущая страница: 34 (всего у книги 40 страниц)
– Война, затеянная дерзко и смело, очень быстро начала выходить из-под контроля, – вельзер потер друг о друга сухие ладони, будто те озябли, – Кампания «Гастингс» началась чертовски удачно, но привела к тому, что три эскадрона наилучших баварских драгунов утонули в болоте вместе со всей своей артиллерией, так что ее не называли иначе чем «Липкая смерть». Кампания «Боло» на первых порах тоже складывалась удачно, но очень скоро обернулась парой потерянных крепостей и великим множеством сожженных прямо в воздухе демонов. Что там, даже кампания «Блуждающая душа», в которой Белиал приказал задействовать восемь адских легионов, в конце концов обернулась поражением…
Гебхард прожил еще два года или около того, вспомнила Барбаросса. Может, ему было легче от того, что мечта его в некотором смысле все-таки свершилась – кто-то из сердобольных приятелей приспособил к сундуку, в котором помещались его мощи, пару небольших колес да ручку, отчего тот превратился в миниатюрную карету. Может, не такую, о какой он мечтал, не графскую, но способную вполне сносно раскатывать по Кверфурту. Погиб он, к слову, от глупости – по весне, когда начали жечь граб и ясень, кто-то из пьяных товарищей поставил его импровизированную карету слишком близко к угольной яме, а та возьми и покатись вниз. Вытаскивать беднягу не стали – едкий дым не дал бы забраться туда даже с мешком на голове – но пару дней усердно поминали.
Гебхард-Шварцграф, конечно, был не единственным вернувшимся из Сиама. Следом за ним вернулись еще четырнадцать, но ни один из них не заработал богатств, ни один не покрыл себя славой. В Сиаме сложно оказалось сыскать то и другое. Бардольф вернулся без обеих рук – служил в обслуге орудия, да замешкался с банником, демоны откусили ему обе по самый локоть. Вилфрит вернулся при руках, но вынужден был до конца дней носить глухую робу, которую не снимал даже в трактире – под воздействием той дряни, которой демоны Белиала опрыскивали джунгли, с него стекла вся кожа. Из всех четырнадцати только один Кристоф вернулся целехоньким, ни кусочка своего не оставив сиамским демонам – да и понятно, в обозе служил, какие там раны, там разве что кашей обваришься…
Спустя еще пару лет Сиамская кампания, выпившая до черта крови из саксонских вен и сожравшая до черта саксонского мяса, закончилась. Закончилась полным триумфом германского оружия и архивладыки Белиала, но судя по тому, с какой скоростью и в каком беспорядке возвращались обратно потрепанные части, победа имела столь странный привкус, что даже через старый оккулус отчетливо ощущался запах горелого дерьма. Больше не было реющих знамен и печатающих шаг терций, ощетинившихся пиками и мушкетами, были изможденные едва шагающие люди, доспехи на которых рассыпались от ржавчины.
– Это продолжалось до восемьдесят пятого года, – вельзер сделал вид, что зевнул, даже помахал пальцами возле того места, где полагалось находиться рту, – Белиал и Гаап выпускали друг другу потроха, а вместе с ними тем же занимались их адские вассалы, мелкие демоны, и смертные души. За эти десять лет в чертовых болотах утопили столько золота и костей, что можно было замостить их всплошную. Тысячи демонических тварей загрызли друг друга насмерть, миллионы смертных душ отправились, воя от боли, в Геенну Огненную – и ради чего?.. В какой-то момент Белиал и Гаап сообразили, что пока они терзают друг друга, воюя за чертовы болота и джунгли, их собратья, Белет и Столас, тем временем крепнут, пробуя свои зубы в Европе. Так что они сочли за лучшее заключить мир.
– Мир? – не сдержалась Барбаросса, – Архивладыки хотя бы раз заключали мир между собой?
Вельзер усмехнулся.
– Нет. Разумеется, нет. Каждый из них поспешил назвать Сиам своей победой. И тут всех мудрецов в мире не хватит, чтобы определить, кто из них больше лгал. Белиал потерял в сиамских топях цвет своего войска, не говоря уже о золоте и загубленных душах. С другой стороны… Влажная, еще горячая селезенка, обернутая несвежей простыней… С другой стороны, Гаап не может похвастать, будто он что-то приобрел. За годы войны Сиам превратился в подобие адских чертогов – горы из обожженных человеческих костей, котлованы полные кислот и желчи, отравленный воздух, один вдох которого стал бы смертельным для меня или вас. Сиамская война была забыта, и очень скоро. В ее честь не возвели ни одного памятника, в ее честь не награждали титулами. Если что-нибудь и напоминает о ней сейчас, так это калеки, кротко доживающие свой век. Это все я рассказываю вам по одной простой причине, госпожа ведьма.
Барбаросса напряглась.
– Какой?
Вельзер похлопал по кошелю, из которого тоскливо зазвенели, прощаясь, ее собственные монеты.
– Не знаю, что за существо оставило вам на память невидимый ожог – и совсем не хочу этого знать – но если оно изъясняется по-сиамски, я бы рекомендовал вам держаться от него подальше.
– Вы не знаете, кто это может быть?
Вельзер покачал головой.
– Даже мои знания не бездонны. Более того, я даже не хочу строить предположений на этот счет.
– Почему?
– Потому что если я попрошу вас поведать мне детали, при которых вы обзавелись этой штукой, следующим человеком, что постучит в дверь моей конторы, станет магистратский стражник, – спокойно заметил вельзер, – Не так ли?
Черт, подумала Барбаросса, а он и верно умен. Может, не напрасно заклепки в его стальной голове звенят от напряжения, едва не выпрыгивая со своих мест.
– В таком случае, желаю счастливо оставаться, – пробормотала она, поднимая мешок с гомункулом, – Не смею более вас задерживать.
Вельзер негромко кашлянул за ее спиной.
– Не уверен, что мне следует это знать, но… Куда вы направляетесь?
Барбаросса усмехнулась.
– Будь ты самым большим умником в этом городе, догадался бы сам. Я собираюсь поговорить с той сукой, что втравила меня в эту историю!
Больше всего она беспокоилась о том, что Бригеллы попросту не окажется на ее прежнем месте в Чертовом Будуаре. «Шутовки» беспокойны как весенний ветер, сейчас она здесь, а через полчаса уже на другом краю Броккенбурга, отплясывает разнузданную кадриль в «Хексенкасселе» или участвует в исступленной оргии, которыми издавна славился Гугенотский Квартал… Если милочка Бригги ускользнула из Будуара, бросив свой насиженный камень, отыскать ее будет не проще, чем светлый волос в копне сена.
Конечно, она всегда могла навестить Пьяный Замок в Унтерштадте, где квартировала «Камарилья Проклятых», но это она собиралась делать в последнюю очередь. Пьяный Замок любил гостей, но лишь тех, которых сам приглашал. Не имея приглашения можно было запросто угодить в ловушку, а то и обрушить на свою голову какие-нибудь смертоносные чары – Барбаросса не собиралась лишний раз рисковать своей головой за сегодня. Кроме того, она не собиралась совершать той ошибки, что совершили вассалы Белиала, ввязываясь в безрассудную Сиамскую кампанию, а именно – вести войну на чужой территории.
Война… Барбаросса скривила губы, заставляя ноги печатать шаг по опостылевшей броккенбургской брусчатке, каждый камень в которой выглядел маленькой древней надгробной плитой. Под каждым из них, должно быть, покоится неугомонный, жаждущий мщения, дух, или крохотный скелетик…
Барбаросса ощутила, как ноют в предвкушении зубы. Наверно, нечто подобное испытывает натасканный пес, ждущий возможности сомкнуть челюсти на чужом горле.
Если выяснится, что Бригелла что-то скрывала, отправив ее грабить милый домик в Верхнем Миттельштадте, если имела какой-то свой умысел, в который ввязала ее, сестрицу Барби, точно бусинку в диадему, войны не миновать. И в этот раз это будет не дырка в брюхе, уж поверь…
Бригелла не покинула Чертового Будуара.
Так и осталась на прежнем месте, точно прикованная к своему камню гаргулья. Небрежно развалившись, она болтала ногами, пуская колечки в отравленное небо Броккенбурга, и выглядела так непринужденно, будто ничем другим сроду не занималась, а самым большим грехом в ее жизни за все шестнадцать лет была стащенная до обеда конфета.
Дьявол.
В этом деле с самого начала было что-то не то. Барбаросса сразу ощутила дурной запах, как от дохлой кошки под половицами, но времени принюхиваться не было. Ей нужен был чертов гомункул, так нужен, что она предпочла закрыть глаза на некоторые вещи, и только сейчас эти вещи сделались достаточно очевидны, чтобы она наконец их заметила. Сейчас они сами бросались в глаза, выпирали, точно сломанная кость под кожей.
Бригелла утверждала, что никогда не была внутри ветхого домишка на Репейниковой улице. Однако по какой-то причине знала имя демона, запирающего замок – Лемигастусомиэль – едва ли старикашка фон Лееб был столь беспечен, что начертал его мелом на входной двери. Кроме того, она утверждала, что видела гомункула, заглянув в окно, но это тоже была ложь – через окно она никак не смогла бы увидеть мелкого ублюдка, ведь тот был в гостиной. Значит, она все-таки была внутри? Но если была, что мешало ей обчистить ветхий домишко собственноручно? К чему привлекать к этому скверно пахнущему дельцу другую ведьму, да еще не из собственного ковена, а из «Сучьей Баталии», которая никогда особо с «Камарильей» и не якшалась?
Странная выходит картинка. Странная и дерьмово пахнущая – не лучше, чем ее собственная обожженная рука. Если окажется, что Бри впутала ее в какую-то скверную историю, в скором времени ее мордашка распухнет так, что едва ли ее можно будет прикрыть изящной театральной маской…
Убедившись, что Бригелла все еще торчит на своем камне, Барбаросса облегченно вздохнула. Одной проблемой меньше.
В этот раз она не намеревалась вторгаться в Чертов Будуар. Не стоит лишний раз мозолить глаза тамошним обывателям. Слухи в Броккенбурге еще более живучи, чем миазмы чумы. Не успеешь пернуть, как во всем городе начнут шептаться, что Барбаросса из «Сучьей Баталии» зачастила в Будуар и прогуливается под ручку с Бригеллой из «Камарильи» – и очиститься от таких слухов потом будет непросто. Учитывая, какой переполох в Верхнем Миттельштадте она учинила, улепетывая от голема, эти слухи вполне могут свиться в веревку, на которой ее саму безжалостно вздернут, оторвав сестрицу Барби от земли.
Кроме того, у нее была еще одна причина устроить разговор с Бри без лишних свидетелей. Хотя бы потому, что их разговор вполне мог окончиться совсем не так мило, как предыдущий, а проливать кровь в Чертовом Будуаре определенно не стоило – за два с половиной года она и так нарушила до черта здешних традиций. Если она начнет трепать Бригеллу прямо там, в Будуаре, точно куница курицу, потом не оберешься проблем – какая-то добрая душа мгновенно донесет об этом Вере Вариоле, а то и в Большой Круг…
Нет, решила Барбаросса, она не станет спешить. Семь часов – большой срок, кто бы его ни отвел и что бы ее ни ждало. У нее в распоряжении достаточно времени, чтобы позволить организовать охоту по всем правилам, без спешки.
Для своей наблюдательной позиции она выбрала старый двухэтажный университетский флигель, принадлежавший когда-то алхимической кафедре, стоящий в удобной близости от Чертового Будуара. Старый домишко, продуваемый всеми дующими над Броккенбургом ветрами, но сохранивший приличную часть крыши и выходящий окнами на нужную ей сторону. В этом флигеле иногда собирались юные прошмандовки чтобы второпях перед занятиями хлебнуть горячего вина из фляги или наскоро пососаться в укромном местечке, но сейчас он интересовал Барбароссу исключительно как охотничья засидка.
Бригелла так основательно устроилась в Будуаре, будто намеревалась провести здесь весь оставшийся год до Вальпургиевой ночи. Пускала свои обычные колечки, ни единым жестом или движением не выдавая душевного беспокойства. А ведь ей полагалось бы беспокоиться. Ох как полагалось! Ведь если сестрица Барби не справилась бы со своей частью работы, магистратские стражники явились бы и по ее блядскую душу! То ли у нее стальные нервы, то ли стальная задница.
За полчаса, проведенных в треклятом флигеле, Барбаросса отчаянно продрогла. Тонкий дублет и рубаха не могли служить достаточной защитой от холодных ветров, дувших на вершине горы, оттого уже вскоре она ощущала себя измочаленной и полупережеванной крысой, побывавшей в пасти у своры борзых. Мало того, стоило ей пристроиться поудобнее, как начали ныть зубы, то ли застуженные предвечерним холодом, то ли истосковавшиеся по жратве, в которую им так и не суждено было вонзиться. И не один или два, а словно все сразу. Это раздражало ее больше всего – муки голода и усталость служили сестрице Барби постоянными спутниками, с их обществом она давно успела свыкнуться, а вот зубная боль порядком мешала думать.
Дьявол! Барбаросса заворчала, не зная, как унять эту боль, звенящую точно проточенный под сводами черепа подземный ручей. И верно застудила. Забавно, прежде ее никогда не беспокоили зубы, она даже умудрилась сохранить полный их комплект к шестнадцати годам, при том, что сама вышибла не одну сотню и какое-то время даже коллекционировала, заботливо маркируя, чтобы помнить, какая сука была их прежней обладательницей. Потом она, конечно, выросла из этих детских игр, да и ставки в игре немного поднялись – никто в Броккенбурге уже не считает выбитых зубов…
Она не могла даже как следует устроиться – выбранная ею позиция не располагала мебелью и не давала возможности устроить хоть с каким-нибудь удобством ноющую от ходьбы задницу. Приходилось торчать у продуваемого всеми ветрами окна, привалившись плечом к стене, наблюдая за Бригеллой так пристально, как текущие от вожделения подростки наблюдают за задравшей юбки пастушкой, присевшей облегчиться в кустах. А та как будто и не собиралась прочь, развалилась непринужденно на камне, точно баронесса, принимающая посетителей в своих покоях. Уж в посетителях у нее недостатка не было. Кажется, они тянулись к ней со всего Броккенбурга.
Аутопсия из «Девяти Повешенных» битых десять минут болтала с ней о чем-то, жаль, не услыхать о чем. Но судя по тому, как та тискала в пальцах платок и стискивала зубы, беседа была не о погоде и не о вышивке. Следом явилась Чесотка, «двойка» из «Готландских Дев», девица молодая, но резкая как змея и успевшая зарекомендовать себя не в одной славной сваре. Разговор с ней длился куда меньше и был куда горячее – удалилась она кусая губы от злости, печатая шаг так, что едва не звенели булыжники в мостовой. Чего она хотела от Бригеллы? Отсрочки карточного долга? Информации о своей новой пассии? Какой-то пикантной услуги? Барбароссе было плевать на это, как плевать на всех прочих ее подруг и приятельниц.
Несколько раз к ней подходили незнакомые Барбароссе ведьмы со второго круга, с которыми она трогательно обнималась. Сердечные подруги? Они на удивление быстро покидали Будуар, не оставшись даже поговорить. Потому что приходили сюда не за разговорами и объятьями, догадалась Барбаросса. Она и сама не заметила бы деталей, если бы не знала точно, куда смотреть. Но она знала. И потому хорошо видела, как рука Бригеллы едва заметным мягким движением соприкасалась с рукой очередной приятельницы, на миг замерев, а потом стремительно скользнув прочь с чем-то, зажатым между пальцев.
Несомненно, они чем-то менялись. Может, любимыми заколками? Фантиками он конфет? Барбаросса ухмыльнулась, заметив в пальцах очередной такой приятельницы блеск фальшивого серебра. То, что передала ей в ответ Бригелла, было мельче монеты и, судя по тому, как осторожно были сцеплены их руки всю недолгую секунду, заметно более хрупким. Барбароссе даже показалось, что она разглядела блеск стекла, но поручиться наверняка было сложно – уж больно велико расстояние для невооруженного глаза. Досадно, что у нее не имеется подзорной трубы, но и без нее все весьма очевидно, не так ли?
Как мило. Бригелла из «Камарильи Проклятых» приторговывает тайком «серым пеплом»? Ай-яй-яй! Вот это уже очень опрометчиво с твоей стороны, сестрица. В Броккенбурге обычно сквозь пальцы смотрели на разного рода зелья, которыми воспитанницы университета пичкали себя и друг друга. В Аду не существует запретных кушаний, а некоторые снадобья и подавно необходимы для освоения запретных наук и адских энергий. Дурман, белладонна, опиум, спорынья, маковое зелье, конопля – этим добром можно было разжиться на любом перекрестке в Унтерштадте. Многие ведьмочки, отправляясь повеселиться в «Хексенкессель», заправлялись основательной порцией сомы – это позволяло плясать до рассвета даже если демоны отгрызут тебе нахер ноги. Более мудрые, дожившие хотя бы до второго круга, предпочитали хаому – эффект мягче и куда меньше головной боли наутро.
А вот «серый пепел»…
Барбаросса покачала головой. Если в ампулах и верно то, о чем она подумала, Бригелла не просто рискует своей хорошенькой головкой, но и подставляет ее под топор. За «пепел» ее распнет не только городской магистрат, давно пытавшийся остановить распространение дьявольского зелья в Броккенбурге, но и сам господин ректор Шрот. Мало того, ее собственный ковен за такие вещи может, чего доброго, подвергнуть ее остракизму – может, «Камарилья Проклятых» и состоит из безумных гуляк, но ссорится с Большим Кругом она не станет. Очень уж суровая это штука, «серый пепел»…
Посетительниц у Бригеллы оказалось немало, Барбаросса насчитала восьмерых за полчаса. С одной из них Бригелла провела больше времени, чем с прочими. Едва только совершив обмен, обе нырнули в устроенный за камнем лаз, ведущий во внутренние покои Будуара. С точки зрения Барбароссы, это была каменная нора, имевшая из обстановки лишь пару драных ковров да притащенные невесть кем стулья, но постоянные обитатели Чертового Будуара ценили и такой комфорт.
Выбрались обе лишь минут через десять. Судя по тому, что одна из них с довольным видом поправляла на себе кюлоты, а ее спутница подавленно смотрела под ноги, ежеминутно вытирая рукой подбородок, сестрица Бри принимала к оплате за свои зелья не только презренное серебро…
– Давай уже, милочка… – пробормотала Барбаросса, пристально наблюдая за тем, как эта чертовка в очередной раз выколачивает свою трубочку, – Иди скорее сюда, уж я отлижу тебе так, что мало не покажется… Еще месяц ходить не сможешь!
Мысли о расправе над Бригеллой отчего-то не грели душу. Представив, как та, хлюпая разбитым в мясо лицом, ползает по брусчатке, униженно моля о пощаде, Барбаросса не испытала привычного воодушевления. Напротив, ей показалось, будто нечто серое, колючее и холодное заползло в душу. Точно сколопендра, просочившаяся в оконную щелку, юркнувшая в комнату…
Не меньше гуляющего по развалинам холодного ветра ей досаждали обитатели раскинувшейся над Броккенбургом паутины. Видимо, считая старый университетский флигель своей вотчиной, они воспринимали вторжение Барбароссы как вызов своим законным ленным правам – и пусть в атаку броситься остерегались, изводили ее своим докучливым вниманием.
Мясистый клубок из слизких отростков, зацепившись какими-то тончайшими жугиками за провод, сновал мимо окна то вверх, то вниз, издавая негодующий комариный писк. Какая-то тварь, состоящая, кажется, из одних только ящеричных ног и хвостов обосновалась у притолоки, пристально изучая ее единственным, похожим на червивое яблоко, глазом. Еще одна дрянь, слипшийся комок из дрожащих багровых мембран, прилепилась к потолку, тоже чего-то выжидая. Херовы стервятники, подумала Барбаросса с мысленной усмешкой. Все эти жалкие отродья не наделены чутьем и аппетитом плотоядных фунгов, подчищающих город по ночам, но тоже охотно обглодают тело, если обнаружат его в своих владениях. Иногда у них даже выдается подходящая возможность.
Ее звали Коликой, вспомнила она, Колика из Шабаша. Беспутная гуляка, каких много среди юных ведьм, с пустой как дырявая фляга головой. Ведьм из Броккенбурга сложно упрекнуть в том, что они чураются радостей жизни – каждая сука находит себе развлечения по карману, вспомнить хотя бы прошмандовку Холеру, которая неделями напролет могла пропадать в Гугенотском Квартале, чтобы потом объявиться, как ни в чем ни бывало, в Малом Замке, обессилевшая и осоловевшая от вина и траха настолько, что с трудом переставляла ноги. Но Колика, пожалуй, могла бы дать фору даже ей.
Обладающая тягой к дармовому вину, она посещала все балы, приемы и оргии, которые только имели место в Броккенбурге, не делая при этом различий между хорошей мадерой, приправленной экстрактом мандрагоры, и дрянным вином по грошу за шоппен. Такая неразборчивость часто не идет во благо – с пьяных глаз немудрено влезть в свару, от которой стоило бы держаться подальше, или получить кинжал между лопаток от какой-нибудь не в меру ревнивой пассии. Но с Коликой вышло даже забавнее. Угостившись в очередной раз на каком-то балу, она шествовала в дортуар Шабаша, когда ощутила, что ноги отказываются ее держать – и не нашла ничего лучше, чем завернуть в угольный сарай в Нижнем Миттельштадте и расположиться там на ночлег. Будь в ее крови меньше вина с беладонной, может, ничего страшного и не произошло бы, но в ту ночь она спала как убитая – даже если бы двери Ада распахнулись во второй раз, она и то не проснулась бы.
Откуда ей было знать, что облюбованный ею сарай, густо оплетенный свисающими сверху проводами, служил логовом для мелкого народца, промышляющего в их переплетении? От всякого человека, вторгшегося в их царство, они обыкновенно спасались бегством, уж на это-то скудного содержимого их мозгов хватало, но человек, спящий без задних ног, определенно вызвал у них любопытство…
Колику искали три дня. Не потому, что хоть одной живой душе в Броккенбурге было до нее дело, просто она имела неосторожность одолжить накануне пару талеров и кредиторы изъявили некоторое беспокойство на этот счет. Искали ее не особенно рьяно – все знали, что Колика способна развлекаться днями напролет, а когда все-таки нашли, к исходу третьих суток, сделалось ясно, что долг придется списать – едва ли Колика в этой жизни будет в силах заплатить хотя бы своей сиделке…
Мелкие твари, пользуясь ее беспомощностью, обгрызли ее так, как не обгрызла бы даже свора голодных крыс. Растащили по клочкам ее лицо и скальп, утащили по своей надобности глаза, пальцы, уши, нос, язык. Может, просто сожрали, а может – Барбаросса всякий раз ухмылялась, представив это – из пальцев и ушей Колики они свили изящное прилепившееся к проводам над Броккенбургом, гнездышко…
Во имя всех клыков адских владетелей!
Ноющие зубы мешали Барбароссе сосредоточиться на наблюдении, зудели так, точно она сама получила недавно кастетом по челюсти. Зудели так отчаянно, словно каждый из них был ростком, которому надоело сидеть в земле и который спешил выбраться из опостылевшей земли скорей на поверхность. Видно, не миновать визита к цирюльнику, уныло подумала Барбаросса, пытаясь прикосновением пальцев унять эту дребезжащую в челюсти боль. Она непременно сделает это, невзирая на неизбежные расходы, но потом, потом, когда покончит с этим делом. Когда разберется, какая тварь выжгла на ее шкуре тавро, связана ли она как-то с душечкой Бри и какая расплата грозит ей по истечении отведенного срока. Может статься, и…
Барбаросса охнула, потому что зубная боль вдруг полыхнула так, что перед глазами сделалось темно – словно жадные небеса, клацнув, поглотили тускнеющую бусину солнца, и так едва видимого за облаками.
Блядь, как же больно!
Зубы полыхали, каждый из них сделался вбитым в челюсть осколком раскаленного металла, полыхали и… Барбаросса замычала от боли, прижав руки ко рту. Теперь она уже отчетливо ощущала дрожь, которая заставляла их зудеть, дрожь, которая не чудилась ей, а делалась все более явной и отчетливой, дрожь, подчиняясь которой они звенели на своих местах.
Какого хера? Во имя герцога Абигора, хозяина ее бессмертной души, это что еще за херня? В ее пасти словно поселились тридцать два беспокойных демона, разом проснувшихся и желавших поквитаться друг с другом!
Зубы не просто болели, каждый из них стал вбитым в ее челюсть раскаленным добела сапожным гвоздем. Боль, которую они рождали, мгновенно расползлась, охватив череп туго стянутым стальным обручем, проросла внутрь шипастым терновником.
Дьявол! Дьявол! Дьявол!
Барбаросса, сама того не замечая, металась по каменной каморке, стиснув руками подбородок, воя от боли, ощущая как невыносимо звенят ее собственные зубы. Боли было столько, что ей хотелось рассадить голову о камень, расколоть череп, чтобы выпустить сквозь трещину ее излишки, охладить полыхающий мозг…
Ее зубы… Ее блядские зубы…
Они не просто зудели, они отчетливо дрожали, теперь она уже ясно ощущала это, не только языком, но и пальцами. Дрожь быстро росла, превращаясь в тяжелую вибрацию, и эта вибрация грозила расколоть ее голову пополам. Левый верхний резец, звеневший отчетливее прочих, вдруг дрогнул и стал медленно подниматься над десной, раздвигая соседей, легко разрывая тонкую кожицу. Он вылазил. А вместе с ним вылазили и прочие, которым надоело сидеть на своем месте. Один, второй, третий…
Барбаросса стиснула их пальцами, пытаясь удержать в челюсти, но пальцы были слишком слабы – то же самое, что пытаться прижать прущий вверх бамбуковый росток, вскормленный землей и изо всех сил прущий к небу. Наверно, тут нужен молоток, маленький тяжелый молоток, которыми вгоняют гвозди в лошадиное копыто… Она пыталась стиснуть зубы изо всех сил, но боль, вворачивающаяся в мозг тупыми шурупами, заставила ее разжать челюсти.
Резец вышел первым. Беззвучно выскользнул из челюсти, точно семечка от подсолнуха и шлепнулся на пол, оставив в челюсти сочащуюся кровью дыру. Следом за ним вышел один из правых моляров на нижней челюсти, слева. Потом, тяжело ворочаясь, точно столетний пень, нижний левый зуб мудрости…
Барбаросса рухнула на колени, прижимая руки ко рту – теперь уже не для того, чтобы унять боль, просто рефлекторно. Она ощущала скрежет, с которым ее зубы вырывались наружу, но ничем не могла его унять, как земля не может унять прущих из нее ростков. Один, второй, третий… Мыча от боли, уже не пытаясь сопротивляться, она подставила ладони ко рту – и ощутила, как в них падают зубы. Четыре, пять, шесть…
Это было больно. Это было охерительно больно, больнее чем все то, что ее челюсти доводилось испытать за всю жизнь, но правы мудрецы, утверждающие, что бесконечная боль известна лишь душам, пылающим в Аду. Ее зубы перестали звенеть, будто бы успокоились, но боли все еще было слишком много, чтобы к ней вернулась способность трезво думать. Лишь спустя минуту или около того она сообразила, что стоит на коленях, размеренно стуча лбом о каменный пол, что ее руки полны маленьких твердых штучек, похожих на крохотные глиняные черепки, что во рту полно крови, что ее зовут Барбаросса и боль, едва не раздавившая всмятку ее мозг, хоть и не стихла, но как будто бы немного отступила.
Их было пять. Она ощупала кусочки, которые стиснули ее ладони. Нет, шесть. Первый зуб, левый верхний резец, она нашла на полу, точно сбежавшую из ожерелья бусину и присоединила к прочим. В ее челюсти осталось шесть отчаянно болящих отверстий, шесть огненных кратеров, к которым невозможно было прикоснуться языком. Шесть маленьких разоренных могил, из которых изъяли все содержимое вплоть до могильного камня.
Какого хера?
Барбаросса подошла к окну, чтобы в свете заходящего солнца разглядеть свои несчастные зубы, лежащие на ладони миниатюрной горкой. Зубы не вылазят сами из челюсти, а если бы вылазили, цирюльники в Броккенбурге остались бы без половины заработка. Барбаросса принялась вертеть их перед глазами все еще дрожащими пальцами, сама не зная, что намеревается разглядеть.
У сук, что падки на опиум и маковое зелье, обычно паршивые зубы, гнилые и серые, как угольки. Такие вылетают из челюсти сами собой, достаточно лишь хорошо приложиться кулаком. Но ее собственные были вполне здоровыми, она имела возможность убедиться в этом, переворачивая их пальцем на ладони. Белые, крупные, как у лошади, они не имели ни единого отверстия, если не считать…
Чтоб меня выдрали раскаленной кочергой, подумала Барбаросса.
Узор. На каждом зубе, покинувшем ее пасть, она разглядела тончайший, будто раскаленной иглой вырезанный, узор из уже знакомых ей символов, похожих на танцующих букашек:
คุณเหลือเวลาอีก 6 ชั่วโมงในการคืนสินค้าที่ถูกขโมย
Барбаросса стиснула кулак с такой силой, что зубы впились в ладонь точно мушкетные пули, едва не пронзив кожу.
Во имя чадящих едким дымом угольных ям Кверфурта, не надо иметь на плечах раздувшуюся от мудрости голову вельзера на плечах, чтобы перевести эту дрянь с лаосского или какого там языка на старый добрый остерландих. Цифра шесть, уютно устроившись в этой шеренге насекомых, была достаточно красноречива сама по себе.
Шесть. Шесть часов, сестрица Барби. Сущность, которая отвела тебе срок, чтобы вернуть гомункула, не позабыла о тебе, напротив, посылает гостинцы, точно любящая тетушка. Сперва ожог в виде печати на правой ладони, теперь это… Ух, блядь. Это паскудно. Это в самом деле паскудно.
Стиснув в кулаке зубы, Барбаросса оглянулась, прижавшись спиной к холодному камню. Ее наблюдательная позиция была пуста, насколько вообще может быть пуста каменная каморка на закате солнца. Она не видела ни подозрительных теней, прячущихся на стыках стен, ни того едва заметного свечения, что издает тающая меоноплазма. И уж точно вокруг нее не было начертано никаких адских сигилов. И в то же время… Дьявольская сила, кромсающая ее, должна быть где-то рядом. Возможно, эта сила бесплотным духом прицепилась к ней в доме старикашки фон Лееба, выскочив за порог вместе с ней и гомункулом.
Барбаросса ощерилась, не замечая того, что ее подбородок перепачкан горячей еще кровью. Может, она не самая прилежная ведьма в университете, но ее чутью могут позавидовать многие товарки, если бы рядом укрывалась какая-то сущность, она наверняка была заметила неладное – может, не ее саму, но ее следы, отпечатывающиеся на грубой ткани мироздания – странные звуки, движения, запахи…
Ничего не было. Ни звуков, ни запахов, ни свечения. Ни хера не было. Одна только терзающая челюсти боль да злое хитиновое жало недоброго предчувствия, пытающееся расколоть грудную клетку изнутри, ноющее где-то между ключиц…
Зубы, стиснутые в мокром от крови кулаке, саднили кожу, но выбросить их она не решилась. Не от сентиментальности, из-за вполне резонных причин. Если кто-то из веселых девчонок Броккенбурга, сведущих в симпатических чарах, найдет их, верно установив хозяйку, то сможет навести порчу – только этих проблем ей и не доставало. Подумав, Барбаросса ссыпала зубы в кошелек, к сиротливо звенящим монетам. Ничего, подумала она, утирая кровь с подбородка, когда мы в следующий раз побеседуем с Бригеллой, я заберу у нее куда больше зубов. Скажем, дюжину для ровного счета. Или две. Я буду забирать у нее зубы пока она не расколется и не расскажет, что за чертовщина тут творится, а потом…
