Текст книги "Расследования Марка де Сегюра 2. Дело о сгоревших сердцах (СИ)"
Автор книги: Лариса Куницына
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 40 страниц)
Глава 5
Кажется, она едва не вздрогнула. Голос был мелодичный и чистый, он никак не мог принадлежать кому-то из числа шлюх, над которыми потрудились ее кулаки. Слишком звонкий, слишком разборчивый, чтобы его могла исторгнуть свороченная челюсть. Досадуя из-за того, что позволила застать себя врасплох, Барбаросса нарочито медленно повернулась, небрежно отряхивая кастеты от крови.
Если тебя застукали за чем-то дрянным, веди себя достойно, учила Панди, не маши крыльями, как перепуганная курица. Этим ты ничуть себе не поможешь. Затаись, навостри ушки и будь готова. Ад милостив, он откроет тебе тропинку для бегства, если ты будешь внимательна и терпелива. Скули, облизывай сапоги, пусти слезу, если сможешь. Выжидай момента, когда можно будет садануть ножом под ребра и броситься прочь.
Переулок за «Фавналией» был глухим местечком, здесь не было оборудовано зрительских мест. Но, кажется, у их размолвки были свидетели, которых она в горячке драки упустила из виду. Свидетельница, мрачно поправила себя Барбаросса. Одна единственная, но она выглядела так, что могла заменить собой целую толпу.
Пышное платье из собранной складками парчи цвета пламенеющего железа здесь, в Нижнем Миттельштадте, выглядело охеренно неуместно, но его обладательница держалась так свободно и невозмутимо, будто шествовала по Эйзенкрейсу, и не одна, а в сопровождении целой свиты из угодливых пажей и компаньонок. До хера парчи, бархата и атласных вставок, целый ворох лент, какие-то хитрые цветы, сложенные из складок, рюши, торчащие из-под манжет изысканные брабантские кружева, от одного вида которых Барбаросса ощутила что-то наподобие изжоги – она не разбиралась в сортах этого дерьма, но что-то подсказывало ей, что одни только эти кружева стоят больше, чем все имущество, что помещалось в ее небольшом сундучке в Малом Замке. Может даже больше, чем три гульдена, которые просили за гомункула…
– Барби! Это я, Кузина! Привет-привет!
Волосы ее были заплетены в огромное высокое сооружение, пышное, как кремовый торт, обильно переложенное кружевами и лентами. При одном только взгляде на него Барбаросса ощутила, как у нее чешется скальп. Не прическа, а какой-то блядский дворец для вшей. Кажется, броккенбургские модницы именуют такие штуки «фонтанж». Она сама охотнее носила бы на голове перевязанную ленточками дохлую крысу, чем что-то подобное. А уж от одной мысли о том, что можно передвигаться, затянув себя в такое количество ткани, со всеми этими шуршащими нижними юбками, пышными рукавами, стоячим, давящим на шею, воротником…
Кузина приветливо помахала ей рукой в кружевной перчатке. Она шествовала по переулку с достоинством герцогини, ничуть не смущаясь необходимостью огибать скорчившиеся тела розенов. Даже это она делала легко и изящно, приподнимая юбки кончиками пальцев, будто шла через бальную залу, обходя танцующие пары. Как и все ведьмы из «Ордена Анжель де ля Барт», она выглядела хорошенькой изысканно одетой куколкой. И, как и все из них, была смертельно опасна – как ядовитая змея в кружевах.
Она была безоружна, но Барбаросса не сомневалась, что в складках ее пышного наряда, такого несуразного на фоне ее собственного поношенного дублета, наверняка таилось множество отравленных игл и проклятых амулетов, а уж коллекции ядов в ее ридикюле должно было хватить, чтобы умертвить любой ковен в полном составе.
«Бартиантки» никогда не искали драки и не щеголяли искусством фехтования, хотя, глядя на их изящные, почти танцевальные, движения, Барбаросса и подозревала, что втайне они обучаются этому. В благородном и древнем искусстве отравления они уступали признанным мастерицам в этом деле, «флористкам» из «Общества Цикуты Благостной», но и яд не был их главным оружием, тем оружием, которое позволяло «Ордену Анжель де ля Барт» на правах одного из шести старших ковенов занимать положенное ему место в Большом Круге ведьм вот уже без малого двести лет.
«Бартиантки» презирали грубую силу, находя многие славные традиции Броккенбурга, пестуемые веками и взращиваемые кровью многих поколений, отталкивающе жестокими и старомодными, недостойными звания ведьмы. В то время, когда юные «флористки», «волчицы», «воронессы», «униатки» и «батальерки» учились пускать друг другу кровь в страшных уличных стычках, защищая честь ковена и привыкая к своим новым стаям, их собственные младшие сестры, обитающие в уютном гнездышке под названием «Новый Иммендорф», посвящали себя изучению совсем других наук.
Они не учились одним ударом крушить позвонки противнику при помощи кистеня – они изучали семь свободных искусств[1], в каждом из них достигая изрядных высот. Они не учились уходить от погони узкими переулками и путать следы – они учились вышивать на пяльцах, мало того делать это на зависть лучшим белошвейкам. Они не учились обращению с пращей, клинком и кастетом – они обучались игре на лютне, клавесине и цитре.
К шестнадцати годам каждая «бартиантка» могла бы сойти за герцогскую дочь – обладающая изысканными манерами, умеющая превосходно держать себя в обществе, свободно говорящая на полудюжине языков, сведущая во многих искусствах и науках, она выглядела миловидной, точно целомудренный суккуб, и в то же время мудрой, точно столетняя змея.
Забавно – «бартиантки», лучше всех прочих освоившие тонкую науку флирта, изучавшие искусство соблазнения с не меньшим тщанием, чем адские дисциплины, никогда не продавали себя другим. Похоть не была их оружием, как у розенов, лишь украшением, кокетливой брошью на груди шелкового платья, которую иногда приятно покрутить в пальцах, наслаждаясь смущением окружающих, не более того. Иногда Барбароссе даже казалось, что искушение, в которое играют девы из почтенного «Ордена Анжель де ля Барт» для них что-то среднее между спортом и игрой в кости. Никакой страсти, один лишь только холодный расчетливый азарт. Игра для настоящих девочек.
Никто лучше «бартианок» не умел декламировать стихов, танцевать, сочинять миннезанги, вышивать, беседовать на изысканные темы и флиртовать. А еще – играть на чужих страхах и амбициях, наполнять души ненавистью и болью, стравливать друг с другом прочих ведьм и превращать застарелую вражду в разящие ядовитые стилеты, укрытые изящным шелковым платком.
В эту игру «бартиантки» играли с особенным упоением, возводя вокруг себя с непостижимой виртуозностью паутину из бесчисленного множества интриг, паутину, которая могла показаться обманчиво иллюзорной, но которая представляла собой лабиринт из невидимых шипов и смертоносных ловушек. Сам Вобан[2] сошел бы с ума, пытаясь разобраться в хитросплетениях этой дьявольской сети, которой «бартиантки» оплели Броккенбург и все его ковены, как младшие, так и старшие, входящие в Большой Круг.
Прирожденные интриганки, они сплетали свои смертоносные силки легко, как кружевные салфетки, вплетая в них бритвенные лезвия и ядовитые шипы, окружая себя тайными пактами, фальшивыми союзами, лицемерными соглашениями и торжественными клятвами. Нет, они не обманывали – ложь была слишком примитивным искусством для этих сук. Они не предавали – предательство для истой «бартиантки» было пресным бесхитростным кушаньем сродни обычной похлебке. Они просто танцевали в завитках сооруженной ими паутины, отслеживая тысячи ветров, дующих над горой Броккен, цепляясь за невидимые ниточки, направляя сигналы и дергая за концы.
Вера Вариола однажды сказала про «Орден Анжель де ля Барт» – «Эти суки играют на Броккенбурге, точно на арфе из самого Ада». Вера Вариола фон Друденхаус и сама была чертовски опасной непредсказуемой сукой из почтенного рода оберов, хладнокровной, точно старейшая из гадюк, но эти слова впору было выписать кровью на белоснежном фасаде «Нового Иммендорфа», так точно они передавали суть «бартианок».
– Ох, Барби, прости пожалуйста, – Кузина потупила глаза, а может, просто разглядывала изломанные тела розенов под ногами, чтоб ненароком не запятнать кровью юбки, – Я не подумала, что ты занята. Совсем не хотела тебя отвлекать!
Барбаросса не сделала шага ей навстречу. Лишь пошевелила пальцами, стиснутыми объятьями «Скромницы» – насмешливый приветственный жест.
– Меня зовут не Барби. Меня зовут Барбаросса. Если твоя память слишком коротка, могу сломать тебе нос – чтобы ты вспоминала мое имя всякий раз, когда смотришь в зеркало.
Кузина улыбнулась, разглядывая лежащие вокруг нее изувеченные тела. Она выглядела кроткой и невинной – настоящее дитя – густые ресницы лишь подчеркивали это сходство. Как и губки, покрытые помадой цвета сырой плоти, которые она изящно надувала, когда сердилась.
– Ах, оставь грубости, прошу тебя. Значит, я все-таки отвлекла тебя? Понимаю. Ты, должно быть, играла, – Кузина обвела взглядом тела вокруг, – Вера Вариола не ругает тебя, когда ты оставляешь свои игрушки неубранными?
Вот она, блядская паутина «бартианок». Ничего страшного или угрожающего сказано не было, однако Барбаросса отчетливо ощутила короткий укол – точно шарила рукой в коробке с пряжей и напоролась пальцем на позабытую там иглу.
Это не было угрозой, лишь мягким ее обозначением. Многозначительным прикосновением ножа.
Став свидетельницей ее расправы над розенами, крошка Кузина может донести эту весть до нужных ушей легко, точно порхающая птичка. А в этом городе всегда полно блядских ушей, расставленных тут и там, подчас растущих из камня. Пустить одно словцо там, другое – здесь… Каналы, по которым в Броккенбурге передаются слухи, причудливы и запутанны, точно контуры адских рун и глифов, которые выписывают мелом и кровью, никогда не поймешь, в какую сторону они полетят и где окажутся через час.
Если они достигнут магистрата, большой беды, положим, не случится. Бургомистр Тоттерфиш не привечает эделей, а беспокойное племя розенов и подавно должно доставлять ему уйму беспокойства. Он будет только рад, если узнает, что обнаглевшим розенам, сунувшимся в чужие владения, прищемят хер. И уж точно ей не заявит претензии их община. Розены, в отличие от прочих тварей, каролингов или зальмов, живут не общиной, а порознь, мелкими стаями.
Совсем другое дело – если слух дойдет до Большого Круга. Заседающие там стервы – скучающие «воронессы», озлобленные «волчицы», мрачные «униатки», ядовитые «флористки» и, конечно, милашки-«бартиантки», лениво грызущие друг другу кости, будут рады раздуть из этой искры целую историю. Историю, которая мгновенно коснется ушей Веры Вариолы. И тогда…
Барбаросса стиснула зубы. Вера Вариола чертовски не любит, когда ее сестры порочат честь ковена, о чем бы ни шла речь. У оберов вообще сложные и запутанные представления о чести. Она может посмотреть сквозь пальцы на небольшой трактирный дебош или ночную драку – ведьмам третьего круга зазорно развлекаться, точно их младшим сестрам, однако иногда это прощается – но среди дня на улицах Нижнего Миттельштадта?..
Дьявол. За такое дело можно отведать плетей. И не приватно, от руки самой Веры, а перед глазами всех сестер, на подворье Малого Замка. Штук десять, а может, и две дюжины. И добро, если полосовать ее вызовется Гаррота – у той тяжелая рука, но незлой нрав, следы сойдут за три дня. А вот если за дело возьмется старая карга Гаста, тут уж дело плохо – узкий шерстяной дублет еще по меньшей мере неделю будет жечь ей шкуру, точно раскаленная на огне кираса.
Барбаросса представила Кузину, ухаживающую за выводком милых детишек Кло где-нибудь в теплом уютном гнездышке – и эта мысль на миг скрасила недобрые чувства, приглушив клокочущую в низовьях души ярость. Даже позволила улыбнуться в ответ.
– Я уже закончила. Но если хочешь – мои игрушки в твоем распоряжении.
Кузина сложила руки на груди. Ни дать ни взять, хорошенькая пастушка, которой преподнесли в качестве подарка букетик луговых цветов.
– Ах. Очень благородно с твоей стороны, Барбаросса. Но я уже вышла из того возраста, когда играют в куклы, – Кузина наморщила носик, который Барбароссе захотелось вмять внутрь черепа, – Впрочем…
Она остановилась напротив Кло, задумчиво покусывая губу и легко теребя пальцами атласную ленту на подоле.
Кло уже обмякла. Привалившись спиной к стене, она склонила голову с распахнутой страшной пастью, и походила на мертвую гаргулью, свесившуюся с парапета. Грудь ее платья была залита кровью, в сгустках которой можно было увидеть осколки зубов, белеющие точно жемчужные бусины. Не сдохла ли? Нет, мгновенно определила Барбаросса, жива. Темные глаза закатились, но не остекленели, да и ребра дрожат. Может, розены и не отличаются выносливостью монфортов или живучестью альбертинеров, но и дохнут тяжелее, чем мухи.
– Ах, какой приятный сюрприз, – Кузина улыбнулась, – Воистину, Миттельштадт – край чудес! Никогда не знаешь, кого встретишь, отправившись на прогулку. Здравствуй, Кло! Давно не виделись! Как твое здоровье?
Кло не ответила ей. Едва ли она вообще когда-нибудь сможет отвечать, мрачно подумала Барбаросса, разве что после того, как какой-нибудь осведомленный флейшкрафтер вновь срастит в одно целое все косточки и хрящики в ее пасти. И уж точно пройдет много времени, прежде чем милашке Кло вновь захочется кого-то поцеловать, наделив порцией любви.
– Ей нездоровится, – сухо обронила Барбаросса, – Не докучай ей.
– Она жива?
– О да, вполне, – Барбаросса склонилась, чтобы взять Кло за волосы и резко потянуть на себя, заставив задрать голову и распахнуть хлюпающую пасть, полную костяных осколков, – Какой-то демон уколол ее отравленным веретеном и бедняжка Кло уснула зачарованным сном. Я слышала, она проснется, если красавица с добрым сердцем поцелует ее. Не хочешь попробовать?
Кузина звонко рассмеялась. У нее был красивый смех, похожий на серебристый звон лесного ручья. Свежий, чистый. Но Барбаросса подумала, что если бы мучилась жаждой, скорее похлебала бы воды из броккенбургской лужи, чем из такого ручья.
– Ах, Барби, я и забыла, какая ты шутница! Ты знаешь, кто это? Это же Клодетта Кларсфельд собственной персоной! Весьма известная в своих кругах особа, с которой я давно хотела познакомиться, но все никак не получалось найти. Знаешь, в Унтерштадте ее прозвали Синяя Вдова.
– Это потому что она носит синее?
– А еще потому, что у нее есть обыкновение пожирать всякого партнера, с которым спарилась, – Кузина опустила руку в кружевной перчатке, чтобы ласково тронуть безвольно лежащую Кло за волосы, – Да, она часто делит трапезу со своими детишками, а детишек у нее много. Говорят, за этот год она сожрала семерых.
И я могла бы быть среди них, мрачно подумала Барбаросса, машинально поглаживая «Скромницу» кончиками пальцев. Если бы герцог Абигор, чье имя она сумела произнести в последний миг, не наделил ее частицей того богатства, которым он щедро делится со всеми своими вассалами – крупицей адского гнева – сестрица Барби вполне могла бы оказаться восьмой.
– Ну, теперь ей придется подыскать себе новое прозвище, – бросила Барбаросса, – Например, Сладкие Губки. Так что на счет поцелуя?
Кузина лукаво улыбнулась, но, кажется, эта улыбка предназначалась не Барбароссе, а Кло.
– А ты ветренная девчонка, Барби, у тебя только поцелуи на уме! Я искала ее не для того, чтобы миловаться. К тому же, она не вполне в моем вкусе. А вот ее железы…
– Что с ними?
– Мне и моим сестрам всегда хотелось их изучить. Судя по всему, их сок обладает повышенной силой, а может, и измененным составом.
– Да ну?
– Я думаю, это все воздух в низовьях Броккена, – серьезно произнесла Кузина, легко качнув головой, отчего с ее огромной прически просыпалась толика невесомой пудры, – В нем растворено так много магических испарений и алхимических чар, что иногда он действует точно мутаген, подстегивая развитие тканей в непредсказуемую сторону. Принято считать, что эдели наделены защитным иммунитетом, однако иногда, видно, и он дает сбои.
– Я почувствовала это, – пробормотала Барбаросса, – Ее запах. Он сильнее, чем у прочих чертовок. Сперва я этого не заметила, но потом… Меня чуть нахер с ног не срубило – точно лошадь лягнула и…
– Может, ты зря сопротивлялась?
– Что?
Кузина улыбнулась, смущенно взирая на ее из-под густых ресниц. Она не была розеном, однако тоже распространяла вокруг себя какой-то особенный запах, мягкий и тягучий, похожий на аромат лилий.
Кроткая, хрупкая, невесомая, она походила на увеличенную во много раз игрушечную балерину с каминной полки, к которой боязно прикоснуться рукой, чтобы не повредить. Хорошенькую куколку с лицом невинной девочки, стеснительно опускающую глаза, чьи щеки способны предательски заалеть даже под слоем пудры.
– Я просто подумала, что это было бы неплохой возможностью для тебя поразвлечься, Барби. Сколько ты платишь в Гугенотском квартале, чтобы найти кусок мяса с хером? С тебя ведь берут двойную плату, я угадала? Талер, не меньше? Ты могла бы сэкономить порядочно серебра, развлекаясь с милашкой Кло.
«Скромница» задрожала, впившись в ее пальцы, точно маленький стальной капкан. Между глаз, подумала Барбаросса, пытаясь усмирить ее, стиснуть изо всех сил, чтоб погасить злую энергию, бушующую в стиснутом кулаке. Всадить ей кастет между глаз – так, чтоб хряпнуло, чтоб череп лопнул, как табакерка, на которую наехала карета…
Кузина прелестнейшим образом рассмеялась.
– Ах, видела бы ты свое лицо сейчас! Впрочем… Ох! – она испуганно охнула, густые ресницы затрепетали, – Прости, пожалуйста, я сказала это не подумав. Если бы ты увидела собственное лицо, ты бы, пожалуй, лишилась аппетита на целую неделю!
Спокойно, Барби. Она подначивает тебя. Нарочно проверяет коготками прочность твоей брони, ища слабые места на сгибах, в которые можно всадить граненый кинжал-мизерикорд. И, кажется, чертовски небезуспешно – судя по тому, как зло дрожат «Скромница» и «Кокетка», едва не ломая тебе пальцы.
Ты можешь изнывать от злости, сестрица, но ты не в силах ни прикоснуться к этим роскошным локонам, завитым в умопомрачительный «фонтанж», ни даже испачкать рукав ее платья. Здесь ты бессильна, как беснующийся демон, заточенный в решетку из вырезанных на металле сигилов.
Младшие ковены вольны делать что заблагорассудится. Они молоды, не отягощены грузом столетних традиций и излишками чести, они рвутся доказать всему миру свою силу, а кровь, бурлящая в их жилах, горячее, чем все реки Ада. Если эту кровь не отворять время от времени, они сожгут сами себя и весь город в придачу.
Потому Большой Круг снисходительно смотрит на их забавы. Младшим ковенам и их юным сукам, мнящим себя ведьмами, позволяется трепать друг дружку, не ограничивая свои инстинкты, не страшно, если они увлекутся и немного хватят лишку. Молодые суки всегда самые голодные и нетерпеливые, если не дать им возможности терзать своих сверстниц по правилам, они будут делать это без всяких правил, погрузив весь Броккенбург в хаос, точно худшая из «плохих войн[3]», истощавших эти края четыреста лет назад.
В какой-то момент на смену неуклюжим остротам и неумелым тычкам приходят спрятанные в рукавах ножи, самодельные кастеты и сыромятные ремни, на смену детским обидам – месть за поруганную честь и смертельная вражда, на смену потасовкам после занятий на пустыре за университетской стеной – ночные засады в узких переулках, на смену синякам и ссадинам – скрюченные фигуры в сточных канавах.
В этом городе всегда было до черта ведьм и ковенов, а фунгам в крепостном рву похер, чьи кости переваривать. Нынешние фунги заняты этим делом так же прилежно, как их прабабки, сотни лет назад переваривавшие кости других неудачниц, тоже имевших надежду покинуть Броккенбург с патентом мейстерин хексы в кармане. Городской магистрат и подавно закрывает глаза на эти склоки – он никогда не вмешивается в дела университета, пока эти дела не изливаются кипящей мочой, ртутью и парной кровью на городские крыши.
Иногда, если младшие ковены хватят лишку, сводя друг с другом счеты, если в дело идут натравленные демоны, сплетенные из чар Ада проклятья и мушкеты, Большой Круг наказывает самых зарвавшихся – если до него этого не сделает городской магистрат или университет.
Старшие ковены лишены возможности поучаствовать в этой славной игре.
Наследники броккенбургских традиций, хранители старых ведьминских порядков, они не имеют права встревать в склоки друг с другом или обнажать оружие против равных себе. Иногда, конечно, Круг делает исключения, но только в тех случаях, когда задета честь кого-то из их старших сестер и без крови никак не обойтись, а это обыкновенно случается редко.
Это не милосердие, как принято считать, не забота о подрастающих поколениях. Большой Ведьминский Круг пытается выставить себя хранителем вековечных традиций, блюстителем порядка и закона, но милосерден примерно в той же мере, что и ядовитая сколопендра. Суки из Большого Круга, среди которых заседает и Вера Вариола, мудрые старые суки, прожившие на свете по восемнадцать лет и сохранившие головы на плечах, понимают главное – если хоть на миг приотпустить вожжи, весь этот блядский тарантас под названием Броккенбург, в который запряжены сотни опьяненных собственной силой молодых гиен, мгновенно окажется раздавлен в щепу или рухнет в пропасть.
Между «униатками», «волчицами», «батальерками», «флористками», «воронессами» и «бартиантками» до черта старых обид. Некоторые из этих обид вызревали веками, набирая силу и яд, другие и подавно так стары, что никто уже не помнит, с чего они начинались. Если развязать им руки, позволив сводить счеты друг с другом, если старшие вместо того, чтоб контролировать и осаждать младших, сами возьмутся за оружие, весь этот хренов котел полыхнет так, как не полыхало еще ни одно ведьминское варево, в считанные часы превратив примостившийся к броккенской горе городишко в выжженные руины сродни магдебургским.
Барбаросса усмехнулась, наблюдая за тем, как Кузина ласково треплет Кло по лопнувшей щеке.
Большой Круг грозит страшной карой всякой ведьме старшего ковена, посягнувшей на жизнь ее товарки, а равно обнажит против нее оружие или заденет ее честь. Но что есть ведьминская суть, если не умение маневрировать между испепеляющими энергиями адских владык, выхватывая крохи их могущества? Старшие ковены изводят друг друга так же долго, как стоит Броккенбург, просто не выставляют свои личные вендетты напоказ.
В прошлом месяце Грымза и Шкуродерка из «Вольфсангеля» вернулись из ночной гулянки в Унтерштадте в таком виде, будто их терзала стая демонов – покрытые окровавленными лохмотьями, поддерживающие друг друга, зажимающие ладонями свежие дыры, которых наверняка не имели при рождении. При этом Грымза потеряла два пальца на правой руке, а ее подруга лишилась глаза. Они утверждали, что поцапались с заезжими ландскнехтами из Гросхартау в каком-то трактире, но слухи, циркулирующие по Броккенбургу подобно крысиным стаям, живо донесли подробности. Две самонадеянные «волчицы» решили на пару почистить перышки «воронессам». Зная, в каком трактире сестры из «Вороньей Партии» будут заседать вечером, они решили устроить засаду неподалеку от него, но волчье чутье в кои-то веки изменило им – в их сети попалось больше добычи, чем они ожидали.
Неделей спустя кто-то швырнул пороховую бомбу в окно «Флактурма», замка «Вороньей Партии». Пожара не случилось, но одну из «воронесс» опалило до того, что еще месяц она щеголяла в бронзовой маске, скрывающей ожоги, а в пламени, по слухам, сгинуло немало награбленного вороньего добра.
В августе кто-по подкараулил Фламандку из «Железной Унии» в Нижнем Миттельштадте. Нападавшие были в капюшонах и здорово орудовали ножами – не будь при Фламандке ее прославленной испанской рапиры, растерзали бы точно свора борзых бродячую кошку. Она отбилась, хоть и щедро окропила переулок своей кровью, а на следующий день три младших сестры из «Вороньей Партии» не явились на занятия, разбитые жестокой лихорадкой. Когда они все-таки соблаговолили появиться, смущенно прикрывая лица веерами, их шкуры оказались исчерчены вдоль и поперек, а одна и вовсе оказалась безносой.
Милда из «Ордена Анжель де ля Барт» едва не отбросила концы, пропустив где-то в городе стаканчик вина. Вино было из нераспечатанной бутылки, но едва лишь отхлебнув, она свалилась в корчах под стол, заблевав свое бархатное платье и пытаясь разорвать себе горло ногтями. Спас ее жабий камень[4], по счастью оказавшийся в ридикюле, но спас только от смерти, а не от прочих последствий яда. Никто точно не знал, что за дьявольская смесь оказалась в бутылке, но губы Милды превратились в отвратительные воспаленные рубцы, которые ее сестрам пришлось еще долго приводить в порядок при помощи чар Флейшкрафта. Никто не вспомнил – или сделал вид, что не вспомнил – о том, что за несколько дней до того Милда имела неосторожность увести кавалера у Кливии из «Общества Цикуты Благостной», ковена, возведшего искусство отравления на недосягаемую прочим высоту.
Круг ничего не заподозрил. Круг был мудр, а мудрости иной раз свойственная слепота – истина, доказанная еще древним содомитом Тересием[5]. Круг позволял большим девочкам самим решать свои вопросы, но так, чтобы не запачкать своих панталон и не поднимать шума.
Барбаросса потерла полированный бок «Скромницы», успокаивая гуляющий в металле злой гул. Сестрице Барби тоже приходилось порезвиться на этом лужку. Вырвать пару перьев зарвавшимся «воронессам», засадить сапогом по пизде облезлым «волчицам», вмять в головы пару носов дубоголовым пёздам из «Железной Унии». Старшие ковены сводили друг с другом счеты с не меньшим пылом, чем младшие, груз столетних традиций ничуть не мешал им пробовать на вкус плоть и кровь друг друга, лишь требовал делать это аккуратно и чисто, не привлекая к распре больше внимания, чем необходимо сторонам.
Проклятая женская природа, в которую, кажется, владыки Ада еще при ее сотворении добавили понемногу от всех ядов из своей коллекции! Шесть дочерей в одной семье никогда не будут расти в мире, им всегда надо выяснить, кто из сучек самая красивая. Рано или поздно на смену щипкам и выдранным волосам придут стилеты.
Некоторые такие конфликты тлели годами, не поднимаясь выше вяло клокочущей склоки, чтобы вдруг полыхнуть адским огнем, унеся пару-другую зазевавшихся шлюх прямиком в Преисподнюю. Другие носили вид коротких ожесточенных вендетт, длящихся считанные недели, а то и дни – выяснив друг с другом отношения и покрыв свежие обиды свежей же кровью, стороны зализывали раны и считали вопрос исчерпанным.
Я не могу даже прикоснуться к ней, подумала Барбаросса, сверля взглядом хлопающую ресницами Кузину. И дело даже не в том, что мы в Нижнем Миттельштадте ясным днем. Сейчас у «Сучьей Баталии» с «Орденом Анжель де ля Барт» сносные отношения, по крайней мере, в ход обыкновенно не пускаются вещи более серьезные, чем обычные остроты и мелкие пакости. Но если Вера Вариола узнает, что я втянула ее ковен в войну с «бартианками», дело закончится не плетями, от которых моя спина заплачет кровавыми слезами, дело закончится чем-то гораздо, гораздо более скверным. Пожалуй, она может даже позавидовать презренной Острице, низвергнутой из ведьмы третьего круга до состояния прислуги и вынужденной забыть свое прошлое имя.
Кроме того… Барбаросса прикусила губу, делая вид, что разглядывает Кло, а вовсе не Кузину. Кроме того, не стоило забывать одной немаловажной детали. Все «бартианки» выглядят невинными цветочками, но под всеми этими слоями бархата, атласа и органзы прячутся смертоносные твари, способные дать фору многим из адских созданий.
Едва ли Кузина вытащит из-за корсажа кинжал, но ей и не требуется столь примитивно устроенное оружие, «бартианки» презирают острые штуки, которыми ведьмы режут друг друга. И тупые штуки, которыми они проламывают друг другу головы. И огненные штуки, которыми превращают друг друга в куски верещащего пузырящегося мяса. Как и все прочие штуки, которые принято коллекционировать в Броккенбурге. У них есть более тонкие инструменты для такой работы, инструменты на все случаи жизни.
Пояс платья Кузины скреплял аграф из слоновьей кости и бирюзы. Изящный, безукоризненно подобранный в тон пламенеющему бархату платья, он мог выглядеть искусной безделушкой ценой в пару талеров. Но если Кузине вздумается отщипнуть его от платья и бросить в ее сторону, произнеся условное слово на демоническом наречии, как знать, не выскочит ли оттуда плотоядная тварь, изловленная в чертогах Ада, чертовски голодная и с таким остопизденительным количеством зубов, какого нет у всех обитателей Броккенбурга вместе взятых?
Серебряный медальон, похожий на крошечную луну, висящую между ее ключицами. Медальон, к которому Барбаросса прикоснулась бы только в толстых кожаных перчатках, чтобы не ошпарить пальцев. Он может быть обычной бижутерией, а может – сложно устроенным амулетом, способным превратить всякого, неосмотрительно близко подошедшего к его хозяйке, в щепотку жирного пепла, прилипшего к брусчатке.
Хорошенькие каффы[6], примостившиеся на аккуратных розовых ушках кузины, походили на парочку миниатюрных дельфинов, но даже их следовало принять в расчет и воспринимать в качестве оружия. Их внешняя поверхность имела лишь выгравированный в металле узор, но внутренняя легко могла скрывать глифы адского языка, складывающиеся в комбинацию смертоносных чар, в которых не разобралась бы даже Котешейство. И которые могли бы оторвать ей голову так же легко, как крошку от буханки свежего хлеба.
Кольца на ее изящных пальцах, брошки на ее платье, булавки в блошином дворце, этом блядском «фонтанже», который торчит у нее на голове… Все они могут таить в себе опасность, и такую, по сравнению с которой ее собственные кастеты покажутся не опаснее парочки грецких орехов в золоченой фольге. Черт! Барбаросса мысленно хмыкнула. Кузина способна выглядеть целомудренной крошкой, хлопать ресницами и даже мило краснеть, но под ее юбками может скрываться арсенал, равного которому нет у магдебургской гвардии. Даже крохотная горошина, сидящая в ее влагалище наподобие принцессы Альбертины[7] в ее розовом замке, может таить в себе сгусток адской энергии, способный превратить половину квартала в полыхающие угли, сплавив воедино дома и их обитателей.
Паутина, подумала Барбаросса. Эти бляди со всех сторон окружены невидимой паутиной с острейшими лезвиями и шипами. И то, что сами они передвигаются по ней с обманчивой легкостью, едва-едва приподнимая юбки, скользят, как паучихи, не делает ее менее смертоносной для прочих.
В прошлом году одну из их кодлы, Голубку, пытались пощипать девочки из «Самаэлевой Армии». Охеренно громкое название для ковена, которому не исполнилось и года, набитого тринадцатью малолетними суками, которые лишь недавно перестали пугаться тому, отчего их нижние штанишки перепачканы клюквенным соусом[8], зато научились прилежно точить свои ножи. Если бы Слепой Бог[9] в самом деле существовал, считала Барбаросса, он первым делом превратил бы свою самозванную армию в сгустки прилипшей к мостовой слизи, еще до того, как та успеет натворить дел.
