Текст книги "Расследования Марка де Сегюра 2. Дело о сгоревших сердцах (СИ)"
Автор книги: Лариса Куницына
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 40 страниц)
Барбаросса едва не фыркнула в рукав. В ее родном Кверфурте, краю суровых углежогов, никаких различий между этими племенами не делали вовсе, отправляя в огненную яму всякого эделя, имевшего неосторожность показаться в окрестностях. Повозки эделей, остановившиеся на окраинах, также безжалостно сжигали, уничтожая проклятое Адом племя под корень без стыда и жалости.
И мало в чем отличались в этом от соседей. В Гросдубрау – сто сорок мейле от Броккенбурга – эделей по старой доброй традиции сжигали на кострах, обложив березовыми, для лучшего жара, бревнами. В Кодерсдорфе – двести мейле – тоже жгли, но только лишь фуггеров и супплиннбургов, которых винили в распространении чумы и вшей, прочих не трогали. В Лимбахе отчего-то невзлюбили вполне безобидных вельфов, там их закапывали живьем в землю, переломав перед этим все кости – кажется, часть какой-то древней традиции – вельзеров же, напротив, даже привечали, их способность к быстрому счету в тех краях считалась едва ли не чудодейственной. Еще затейливее поступали в Ленгенфельде, там пойманных эделей подвешивали на какой-то хитроумной дыбе под названием Хромая Овца и медленно, иногда по три дня кряду, переламывали пополам.
Барбаросса ухмыльнулась, потеребив на ходу болтающийся за поясом кошель – его звон вызвал у стайки шлюх явственное возбуждение. Чтобы не вызвать преждевременного бегства, она опустила лицо вниз, делая вид, будто пристально разглядывает мостовую. Не лишняя мера предосторожности, учитывая ее репутацию в некоторых частях города. Репутацию, над которой она долго и плодотворно работала.
Броккенбург, как и многие вольные имперские города, не в меру свободно пользовался дарованными ему привилегиями, привечая разнообразный сброд и глядя сквозь пальцы на некоторые вещи. Еще полгода назад розенов и представить нельзя было где-то за пределами Унтерштадта, и вот пожалуйста – они не только обосновались в Нижнем Миттельштадте, насыщая воздух мускусными испарениями своих желез, но и взяли в осаду респектабельную прежде «Фавналию», изгнав отсюда местных шлюх. И наверняка кто-то из магистратской клики получил весомую пригоршню монет, чтобы закрыть на это глаза.
Барбаросса мрачно усмехнулась, не поднимая лица. Если бургомистр Тоттерфиш и дальше будет спускать это с рук, позволяя эделям бродить где вздумается, а также плодиться и размножаться, точно саранче, охнуть не успеет, как в один прекрасный день этот сброд, заполонив собой всю гору, доберется до Оберштадта. И тогда случится что-то очень, очень недоброе. Высокомерные ублюдки оберы и на людей-то смотрят, как на хрустящих под ногами насекомых, при виде эделей они точно осатанеют от злости. Не станут ни разбираться, ни разводить судилища. Оберы выше всех мирских судов. Просто спустят с цепи всех своих ручных демонов – и Броккенбург на долгие недели, а то и месяцы погрузится в одно исполинское, исполненное воплей и рыданий, облако дыма.
Но это случится не завтра и, если позволит Белиал, не послезавтра. К тому времени она уже покинет херову гору с патентом мейстерин хексы в кармане. И ей уже будет плевать, кто кого будет рвать на клочья. Она будет уже далеко.
Розены смолкли все разом – точно певчие птички, на чью клетку вдруг упала зловещая кошачья тень. Еще минуту назад беззаботно щебетавшие и похотливо хихикающие, при ее приближении они мгновенно напряглись, потеряв всю свою напускную непринужденность и показной лоск. У шлюх превосходное чутье. Настолько превосходное, что даже удивительно, отчего охочие до псовой охоты герцоги еще не заводят себе стаи натасканных на дичь дрессированных шлюх.
Вблизи их стайка производила еще более жалкий вид. Платья, издалека казавшиеся элегантными, были покрыты, точно оспинами, обильными заплатами, выглядывающие из-под них нижние юбки выпачканы в грязи и зияли прорехами, а тонкие креповые чулки, которыми щеголяли самые отпетые модницы, определенно знавали лучшие времена. Барбаросса без интереса скользнула взглядом по отороченным увядшим кружевом корсетам, обтягивающим тощие задницы кюлотам из фальшивого шелка, изящным сапожкам на самодельных, из гвоздей, каблуках…
Паршивый товар, на который едва ли польстятся посетители «Фавналии» – те привыкли к сортам мяса получше. С другой стороны… Барбаросса подавила желание снять завязанный на правом плече платок, чтобы приложить к лицу наподобие маски. Мускусный аромат, распространяемый розенами, даже на подходе был ощутим. Тонкий, не успевший набрать силу, он ощущался зловонным и притягательным одновременно, точно смесь душистого цветочного нектара и запашка пролежавшего на солнцепеке сырого рубца. Скоро этот запах сделается гораздо, гораздо сильнее – она уже вошла в область его поражения.
– Здорово, профуры! – бросила она небрежно, поднимая голову, чтобы розены смогли увидеть ее лицо, – Что примолкли? Или это не вы только что предлагали мне поразвлечься?
Это произвело впечатление. Они не шарахнулись прочь, как она ожидала, но ощутимо напряглись, она услышала два или три удивленных и испуганных возгласа. Которые почти тотчас сменились настороженным недобрым ворчанием. За шелестом юбок и вееров она отчетливо услыхала скрежет зубов.
– Осади, красотка, – буркнул ей кто-то из толпы, – Ты выглядишь так, будто уже хорошо развлеклась. И будешь выглядеть еще хуже, если не укатишься отсюда прямо сейчас.
Не очень-то вежливо, подумала Барбаросса. Сказываются традиции памятного ее сердцу Унтерштадта. Эти мамзели пусть и забрались на пару десятков рут выше на блядскую гору, впиваясь в каменную твердь своими кривыми, подкрашенными гуммиарабиком[6] ногтями, еще не успели обрести свойственный Нижнему Миттельштадту лоск. Ничего, она подправит их манеры. Может, не так изящно, как это делают гувернеры из Оберштадта, зато бесплатно и весьма скоро.
– Меня не интересуют твои дырки, – спокойно отозвалась Барбаросса, пытаясь нащупать взглядом говорившую в месиве дешевого пестрого шелка, – Ни та, что внизу, которую ты подставляешь бродягам за крейцер, ни та, что сверху, из которой ты говоришь. У меня к вам дело и мне нужна ваша главная.
Сука, шагнувшая ей навстречу, не выглядела пай-девочкой. Широкоплечая, крепкая в кости, твердо стоящая на ногах, она заплетала волосы в пучок разноцветных косиц-дредлоков на макушке, подражая, должно быть, воительнице Бхайраве[7]. Никаких брошек, подвесок и прочих побрякушек, простая темно-синяя блуза из рытого фламандского бархата с пуфами на плечах, кожаные кюлоты, потертые в промежности и на коленях, а также узкий колет, расстегнутый ворот которого не прикрывал колючие острые ключицы. Кружевные перчатки на крепких предплечьях, не могли скрыть вполне увесистых на вид кулаков. Как и короткой обтянутой кожей дубинки, которая стыдливо пряталась за ее спиной, покачиваясь на ременной петле. Эта штука не спешила встрять в их разговор, но определенно готова была сделать это в любой момент.
Барбаросса мысленно хмыкнула.
Охранница этой блудливой стаи? Или такая же шлюха, как ее подружки, просто предпочитающая наряжаться на мужской манер? В Броккенбурге есть много женщин – да и мужчин, которые любят погрубее, а то еще и с плеткой. Пожалуй, она ничуть бы не удивилась, если бы выяснилось, что висящая на поясе дубинка куда чаще выполняет роль палки для ебли, чем оружия. И обтянута она не грубым и дешевым шевретом, что идет на ботфорты и конскую сбрую, а тонким шлифованным нубуком. Барбаросса мысленно хохотнула. То-то смеху будет, если ей проломят голову такой штукой. Сестрица Холера, которую ее кулаки не раз учили воздержанию и скромности, обоссытся от радости.
Нет, дубинка не была бутафорской. Барбаросса поняла это по тому, как ее хозяйка двинулась плечом вперед, немного подогнув колени. Не фехтовальная стойка, конечно, но весьма узнаваемая. Вероятно, эта шмара не все науки постигала в подворотне, задранная кверху жопой, знает она и другие премудрости, которым учат на улице.
И все же она не была предводительницей этой жалкой стаи. Охранницей, первой встречающей опасность, дозорным, сутенером, может быть даже казначеем – но не предводительницей. Не хватало чего-то в глазах и манерах.
– Слышь, ты, печеное яблочко…
– Гуннильда, стой. Не спеши, – на ее плечо осторожно легла тонкая, затянутая в муслиновую перчатку, рука. Рука была совсем небольшой, но сука, которую Барбаросса уже мысленно окрестила Бхайравой, покорно остановилась, зло раздувая ноздри – точно голем, из которого вытекли все чары, – Наверно, это какое-то недоразумение. Не думаю, чтоб бедная девочка хотела нас оскорбить. Должно быть, перепутала слова.
– Это демоны перепутали ее лицо со своим рукоделием. Она ведьма, Кло.
– Я знаю.
– У нее нож в правом башмаке.
– Я вижу, Гуннильда. Что еще?
– Ее одежда, – Гуннильда-Бхайрава качнула головой, отчего косицы у нее на голове задергались, точно пучок разноцветных змей.
– Что с ней?
– Черное с белым. И белый платок на правом плече. Я слышала, так одеваются ведьмы из «Сучьей Баталии».
– В самом деле? «Батальерка»? Вот так-так! Не часто у нас случаются клиенты из «батальерок», верно, девочки?
– Я не клиентка, – спокойно заметила Барбаросса, – Меня не интересуют ваши дырки. Ни те дырки, что хлюпают снизу, ни те, что сверху и из которых вы привыкли говорить. Но я могу подкинуть вам пару монет, если окажете мне услугу.
Гуннильда-Бхайрава зашипела, вновь было двинувшись вперед, но старшая шалава вновь перехватила ее, крепко ухватив пальцами за рукав.
– Спокойно, девочка, – произнесла она миролюбиво, – В этом городе и так каждый день проливаются реки крови. Чертова гора под нами давно должна раскиснуть, как болотная кочка. Не будем кормить ее лишний раз.
Мудрая сука. Она не производила внушительного впечатления – невысокая, костлявая, в коротком платье несвежего ультрамарина с корсетом из потемневшего бархата и изящных юфтевых сапожках – но, судя по тому почтению, что ее окружало, была здесь кем-то вроде матриарха. Вожаком этой стаи потасканных шлюх, кутающихся в фальшивый шелк и облезший бархат. У вожаков всегда превосходный нюх, и неважно, над кем они предводительствуют, над отрядом рубак-ландскнехтов или никчемных блядей, пытающихся отхватить местечко потеплее и получше.
Она определенно не была красоткой – ни по меркам предгорья, ни по здешним. Волосы пожухлые, бесцветные, как конский волос, которым набивают матрацы, кожа сухая, бледная – характерная черта всех, кто долго хлебает ядовитый воздух низин. Глаза – темные, глубоко запавшие. Глаза не роковой искусительницы, но опытной ключницы или экономки, подумала Барбаросса, внимательные и острые. Брось перед ней горсть песку, она будет знать, сколько в ней песчинок еще прежде, чем та коснется земли.
Интересно, за какие дела и заслуги судьба наградила ее шрамом на правой щеке? Роскошный старый рубец, похожий на вертикальную трещину в древесной коре, от глаза до подбородка – будто саблей рубанули. Шрамы, полученные в бою, полагается носить открыто и с гордостью, как награду, но этот, должно быть, был иного сорта – судя по тому, как владелица пыталась прикрыть его волосами и пудрой. Должно быть, сувенир от подружки, подумала Барбаросса, милый пустячок вроде брошки, который она обречена носить до смерти. А может, подарок от благодарного клиента, оставленный им на добрую память?..
Похер, решила Барбаросса. И лучше бы мне поменьше пялиться на нее, пока ее подружки не наделали во мне дырок. Может, для того они и выставляют вперед эту шмару с отметиной на роже и сладким язычком, чтобы отвлечь внимание, а сами тем временем подбираются сзади – отнюдь не для того, чтобы потискать меня за задницу, как тискают зазевавшуюся служанку на рынке…
Розены обступили ее тесным полукругом. Из-за шелеста их нижних юбок, давно нестиранных, но самых ярких расцветок, Барбаросса на мгновение ощутила себя прибрежным валуном, который обступает шелестящая приливная волна. Только распространяющая вместо соленой океанской свежести целую прорву прочих, куда менее приятных запахов, в которых ее грубо устроенный нос, много раз сломанный, давно превратившийся в покрытую рубцами опухоль, различал лишь самые грубые и просто устроенные ароматы.
Солоноватый, отдающий осенней листвой, мышами и мякиной – запах немытых тел, усугубленный неестественно-цветочным благоуханием цветов. Маслянисто-сладкий – запах крепко заваренной сомы, которую они тайком потягивают из маленьких оловянных фляжек, что прячут в муфтах и сапогах. Интересно, где они покупают кокнар для нее и прочие ингредиенты, уж не в Чертовом Будуаре ли? Горьковато-едкий – сплетшиеся воедино запахи дешевого рома, дрянного табака, стоптанной обуви, влажных шерстяных шосс и чулок. Кисловатый, удушливый – запах пота, выбивавший через прорехи в их платьях и корсетах. А еще запах вагинальных выделений, тяжелый и липкий, так непохожий на те запахи, что царили в дормиториях Шабаша, где юные ведьмы вроде нее учились познавать любовь – зачастую в тех формах, что причиняют много боли и оставляют на память о себе роскошные отметины на шкуре.
Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, это не почетный шлюший караул, мрачно подумала Барбаросса, разглядывая исподлобья окружающих ее сук в их жалких, кичливых, покрытых прорехами, нарядах из фальшивого шелка, потрепанного бархата и несвежего атласа. Это боевой порядок. И то, что у розенов не видно в руках ножей, не делает ее положение менее скверным. Проститутки не носят ножей – часть их старого уговора с городским магистратом, который вынуждены соблюдать даже розены. Но и без ножей эта кодла может легко порвать на клочки зазевавшуюся ведьму. Она видела, как некоторые суки, делая вид, что поправляют прически, тайком выудили из волос острые шпильки, пряча их в ладонях. Такие штуковины могут выглядеть вполне невинно, но в умелых руках эти трехдюймовые шипы могут разить не хуже стилета. Другие, мило улыбаясь или посмеиваясь, крутили на пальцах ленты, которые в любой миг могли превратиться в смертоносные удавки. Кое-кто уже украдкой запустил руку в ридикюль – тоже, надо думать, не для того, чтобы достать зеркальце или губную помаду…
Цикаду из «Серых Сов» в прошлом месяце растерзали в низовьях Миттельштадта, вспомнила Барбаросса. Не помог ни короткий боевой цеп, который она таскала в рукаве, ни грозный кинжал-панцербрехер, которым она мастерски владела. Ее тело нашли в канаве, обнаженным и покрытым таким количеством неглубоких ран и порезов, что стражникам пришлось завернуть его в мешковину, чтобы дотащить до мертвецкой, так оно хлюпало. А еще… Об этом не говорили городские стражники, об этом не говорил магистрат, но об этом говорили многие ведьмы в Броккенбурге, отводя глаза.
Цикада всегда слыла в Броккенбурге невоздержанной грубиянкой, но многие были уверены в том, что в Ад она отправилась не сквернословя как сапожник, в своей обычной манере, а с кроткой благодарностью на устах – за то, что ее прижизненные страдания наконец закончены. И кто-то немало потрудился для этого. Кто-то очень терпеливый, сведущий в анатомии и многих практиках, не преподающихся в университете, чтобы при жизни провести над ней обряд инфибуляции[8], зашив в промежность еще живой Цикады дохлого ежа.
«Серые Совы» на крови поклялись найти убийц и несколько дней даже вели поиски. Но без особого усердия, как замечали многие обитатели Миттельштадта. Не требовалось обладать проницательностью Дьявола, чтобы понять, отчего. У Цикады всегда были своеобразные вкусы относительно любви. Совсем не те, что изображают на открытках с невинно целующимися розовощекими детишками. Рожденные ее собственной болезненной фантазией, отточенные Шабашем в свойственной ему плотоядной манере, они оставили чертовски болезненные следы на многих юных девчонках. Некоторые из них, выбравшись из ее койки, выглядели так жутко, будто побывали в когтях у гарпий, других она и вовсе калечила с особенным удовольствием, оставляя на память прихотливые шрамы и ожоги, свои личные метки, отмечающие счастливиц, имевших неосторожность угодить к ней в фаворитки. Когда Цикаде надоедали ее обычные игрушки, она охотно использовала в своих играх демонов, купленных из-под полы в Унтерштадте или заклятых ею лично – крошечных созданий, исполненных похоти, чьи силы были ограничены специальными наложенными чарами, а воображение не было ограничено ничем вообще.
Шабаш терпел ее выходки – Шабаш терпит любые капризы старших – но в какой-то момент Цикада увлеклась слишком сильно, принявшись за уличных девчонок из Миттельштадта. Она перепортила по меньшей мере дюжину, удовлетворяя свои страсти в привычной ей манере, расплачиваясь за их услуги не монетами, а росчерками кинжала-панцербрехера или обычными оплеухами. В августе она нашла на своем крыльце пронзенного булавкой жука – знак того, что ее поведением недовольны – но не стала менять привычек. На третьем круге обучения, миновав уже половину обучения, позволительно считать себя ведьмой, не обращая внимания на предостережения судьбы и адских владык. В сентябре она уже была хлюпающим в мешковине свертком с мертвым ежом, зашитым в промежности. Мстя за свою сестру, «Серые Совы» порубили двух или трех попавшихся им под руку шлюх в Миттельштадте – и на том, кажется, история мести затихла. «Совы» и сами, кажется, не очень жаловали вкусы своей сестры.
Нет, подумала Барбаросса, хладнокровно разглядывая шелестящих юбками шлюх, обступивших ее плотным полукольцом, в Броккенбурге и шлюха может свести тебя в могилу. Вот только опасность тех сук, что меня окружают, не в их жалких булавках, не в удавках и не в тех мелких дрянных штучках, что они прячут в складках одежды и за корсажами платьев. Это розены. Они уповают на совсем другое оружие.
Запах. Кислый мускусный запах, исторгаемый железами розенов, уже не казался ей неприятным, как раньше, едва только она увидела эту жалкую стаю уличных прошмандовок. Он казался… Вполне терпимым? Резковатым, но душистым, как пучок старых трав? Барбаросса сцепила зубы. Комариный звон в ушах казался тонким, едва слышимым, но она уже ощущала себя немного захмелевшей, точно опрокинула стакан молодого вина. По телу блуждали теплые волны, отдающиеся мелкой дрожью в паху, в грудине и под коленями. Это ощущение было слабым, скорее угадываемым, но Барбаросса знала, до чего обманчиво слабым оно выглядит поначалу и как стремительно расширяется. Через две минуты она будет ползать в ногах у этих прошмандовок, испуская сопли и слюни, моля о возможности облизать их изящные сапожки…
Нет, подумала Барбаросса, такой возможности я вам не дам.
Она уже разметила цели, мысленно, исходя из той опасности, которую они могли представлять. Первая – хвостатая Гуннильда-Бхайрава, руки которой дрожат на ремне от желания схватиться за дубинку. Вторая – костлявая манда, маячащая у нее за плечом, запустившая руку в ридикюль. Едва ли там у нее пистолет – розены обычно избегают шума – но рисковать не следует. Третья – рыжая ослица в двух шагах левее, держится вроде спокойно, но глазки постреливают и колени напряжены, наверняка готовит какой-нибудь фокус. Четвертая – три шага справа, долговязая блондинка с маленькими, беспокойно дергающимися кулачками. Пятая… Шестая…
– Так ты из «Сучьей Баталии»? – осведомилась та, что звалась Кло, с длинным узким шрамом на правой щеке, – Надо же! Никогда не видела «батальерок» вблизи. Это правда, что говорят про ваш ковен?
– А что про него говорят? – грубо спросила Барбаросса.
Каррион, обучая ее дестрезе, испанской школе фехтования, учила мысленно чертить на полу «магический круг», внутри которого следует передвигаться, а также прочие круги, обозначающие зону досягаемости и зону риска. Кло, сделав два невесомых шага, пересекла уже несколько воображаемых линий, оказавшись глубоко внутри выстроенного ею периметра – дистанция для уверенной атаки накоротке. Но атаковать она, кажется, не собиралась. По крайней мере, в ее взгляде, мягко скользящем по грубой ткани ее дублета, Барбаросса ощущала больше любопытства, чем неприязни.
Ей надо подпустить ее еще ближе. Заставить поверить, что ее чары работают. И только тогда…
– Что Вера Вариола, ваша госпожа, держит вас в черном теле, заставляя спать на голых камнях и питаться черствыми сухарями. Что порет вас девятихвостой плеткой по настроению, сдирая три шкуры. Что провинившимся отрубает пальцы, а после скармливает их демону, живущему внутри ее аутовагена.
Барбаросса подняла вверх руку – не так, как поднимают для удара. Только лишь для того, чтобы продемонстрировать розенам полный набор пальцев.
– Мои пальцы все на месте, – спокойно произнесла она, – В этом убедится следующая блядесса из твоей пестрой стаи, которая дерзнет произнести вслух имя моего ковена или его старшей сестры – потому что я подниму ее на нож этой самой рукой.
Кло улыбнулась, выставив вперед обтянутые тонким муслином ладони.
– Спокойно, девочка. Нет нужды проливать кровь. Мы тут продаем любовь, а не смерть.
– Любовь? – Барбаросса ощерилась, – Любовь шлюхи стоит не больше, чем клятва круппеля! Меня интересует не любовь, меня интересуют ее побочные плоды. Мне нужен ребенок. Мертвый ребенок, невыношенный и нерожденный. И чем быстрее, тем лучше.
По стайке розенов прошел шум. Беспокойный, шелестящий, похожий на отзвуки ветра, заблудившегося в парусе большого корабля. Кто-то хихикнул из-за веера. Кто-то осклабился. Кто-то, не таясь, сплюнул на брусчатку. Гуннильда, которую, судя по подрагивающим пальцам, все силы Ада тянули выхватить свою дубинку, коротко клацнула зубами.
– Ребенок? – Кло машинально поправила волосы, прикрывавшие отметину на ее лице, – Тебе нужен ребенок, зачатый розеном?
Барбаросса нетерпеливо кивнула.
– Нет, блядь, букетик фиалок! Или что там еще вылазит из ваших дыр после траха? Да, черт возьми, ребенок! То, что вы обыкновенно отправляете в сточные канавы. Мертвый плод. Мне нужен один в хорошем состоянии, и я готова за него заплатить. Мне не нужен красавчик, достаточно будет, если у него окажется по две руки и ноги.
– Ребенок… – эхом произнесла Кло, складывая тонкие руки на груди, – Даже не стану спрашивать, зачем «Сучьей Баталии» нужен мертвый ребенок…
– И сэкономишь себе тем самым много зубов!
– Но знаешь… Мы, розены, во многом устроены иначе, чем люди. Ад благословил нас на особый манер. Я не думаю, что…
Барбаросса ощутила, как по рукам пробежала колючая судорога. «Кокетка» и «Скромница», смирно ждущие в карманах, налились призывной тяжестью. Казалось, еще немного, и те сами вырвутся наружу, чтоб нанизаться ей на пальцы, точно изысканные украшения. И тогда сам Ад не спасет эту жалкую кодлу.
Мало времени, напомнила себе Барбаросса. Даже один розен источает до хера липкого яда, здесь же их целый выводок. Надо спешить, пока я не растеклась лужей по брусчатке.
– Мне похер, как вы, сучьи дети, устроены, – жестко произнесла она, – Мне нужен дохлый малец, и точка. И вы притащите мне его прямо сейчас. Иначе… Я вижу, вы, сучки, любите прихорашиваться? Пудра, духи, белила, вся эта дрянь… Я начну украшать вас на свой манер – по одной суке в минуту. Поверь, после того, как я ими займусь, они еще долго не смогут отыскать кавалера!
Гуннильда глухо заворчала. В ее взгляде не было призывной похоти, как у прочих, одна только кипящая ненависть. Но в кислой мускусной атмосфере розеновских испарений ее прикосновение было почти приятно – как кипяток после затхлой болотной жижи.
Кло печально покачала головой. Она не выглядела напуганной, лишь немного смущенной.
– Тебя снедает злость, и это понятно. Догадываюсь, отчего. Твои подруги-«батальерки», должно быть, не очень-то нежны с тобой. Понятно, отчего ты не ищешь их компании. А еще эти ужасные вещи, которые вас заставляют носить… – Кло легко прикусила губу и от этого шрам на ее щеке шевельнулся, – Твой ковен нарочно вытравливает из вас женское естество, обряжая, точно мальчишек, в солдатские шмотки. Заставляя маршировать и тыкать друг друга шпагами. Лишает тех маленьких радостей, которые известны всякой женщине, ухаживающей за своим телом. Травит плод, не давая ему вырасти.
Кло осторожно приблизилась к ней еще на полшага, отчего рефлексы фехтовальщика, вбитые в нее Каррион при помощи множества оплеух, взвыли точно оглашенные. Слишком близко! Опасность! Недопустимая дистанция! Обычно оглушительно громкие, сейчас эти рефлексы лишь едва слышно звякали, точно пара рапир, на которые кто-то набросил отрез тяжелого черного бархата, поглощающего звук.
– Судьба была жестока с тобой, – тихо произнесла Кло, вглядываясь в нее, – Твое лицо изуродовано, твоя душа страдает. Но разве от этого ты должна нести жизнь точно орудие пытки, ранящее тебя еще больше с каждым шагом? Разве от этого ты должна перечеркнуть для себя все радости мира?
Тонкий мускусный запах розенов не сделался приятным, он попросту пропал. По крайней мере, Барбаросса больше не могла его ощущать. Просто рассеялся, а может, и не существовал никогда вовсе. Темные глаза Кло печально улыбнулись ей. На миг Барбароссе показалось, будто эти глаза поймали ее, осторожно и мягко, как руки сокольничего ловят выпорхнувшего птенца. Сердце тревожно и глухо ударило куда-то в бок.
– Ты устала от муштры и боли. Твои сестры уважают тебя, но внутренне боятся и презирают. Ты для них лишь оружие – слепое безжалостное оружие, которому не нужна ласка, лишь порция масла, чтобы не заржавело, и шлифовальный круг. Они не ценят кровь, которую ты проливаешь ради них. Для них ты – пугающий демон, которого хозяйка держит на цепи. Адская тварь в человеческом обличье. И ты так привыкла к этому, что совсем забыла, – мягкая ладонь с неровно остриженными ногтями легла Барбароссе на грудь, беззвучно скользнув по толстой ткани дублета, – под этими тряпками все еще находится женщина.
От этого легкого прикосновения нутро загудело, точно колокол, по которому ударила мушкетная пуля. Все воображаемые магические круги разлетелись вдребезги, их обломки усеяли землю под ногами беспорядочным узором из ломанных линий и хвостов.
Держаться, приказала себе Барбаросса. Надо держаться, чтобы усыпить ее бдительность. Чтобы она поверила, будто ее оборона размякает как свечной воск, стремительно тая. Вот только… Только она и сама не была уверена в том, поддается ли розенским чарам, искусно изображая замешательство, или уже увязла в них по самое брюхо, вяло ворочаясь, как артиллеристы Макдональда, глотающие грязь вперемешку с кровью в страшной битве при Кацбахе[9].
Шрам, приказала она себе. Всякий раз, когда эта блядина покажется тебе хорошенькой, смотри на ее чертов шрам и вспоминай свои собственные. И тогда…
Кло заглянула ей в лицо, для чего ей пришлось приподняться на цыпочки. И серьезно кивнула, точно обнаружив там, среди россыпи алых и белых рубцов, что-то такое, что и рассчитывала обнаружить. Что-то безмерно интересное.
– Я знаю, почему ты здесь, девочка. Ты устала от своих злобных сестер, от стервы, помыкающей вами, от бесконечной грызни, от презрения и злости, что царят вокруг тебя. Тебе просто захотелось вспомнить, что под этой грубой оболочкой до сих пор теплится что-то живое. Живое, просящее любви и ласки. И знаешь… – темные глаза Кло вдруг оказались в опасной близости от ее собственных, – Ты пришла как нельзя кстати. Ты уже доказала свою силу, и не раз. Ты доказывала свою силу чертовски часто за последние годы, не так ли? Так не пора ли изучить другие стороны своей души?
Ее шрам. Шрам на ее щеке. Барбаросса попыталась сосредоточиться на нем, чтобы сохранить ясность мысли. Шрам был даже длиннее, чем ей казалось. И шире. Несмотря на то, что Кло небесталанно маскировала его волосами и обильным слоем пудры, вблизи было заметно, что эта застарелая отметина, покрытая по краям струпьями давно ссохшейся кожи, в глубине сохраняет влажно-розовый цвет. Как будто страшная рана, нанесенная невесть каким клинком, так не заросла до конца…
– Какую любовь ты ищешь, девочка? – мягко спросила Кло, – У любви, как и у вина, есть много сортов. Некоторые сладки и пьянят голову, рассыпая искры. Другие надо пить медленно и задумчиво, набираясь мудрости. У меня много девочек, способных удовлетворить тебя, много сортов любви. Это Лаура, юный цветок, выросший на ядовитом камне Броккена. Лаура любит несмелые прикосновения, осторожную игру руками и робкие ласки. Это Эмма, она строит из себя недотрогу, но у нее под юбкой больше жара, чем поднялось в небо при осаде Магдебурга. А может… Может, ты в достаточной степени доказала свою силу, чтобы воспользоваться чужой? Ты уже знакома с крошкой Гуннильдой, она будет рада преподать тебе урок – наша Гуннильда любит дрессировать юных озорниц, ты даже не представляешь, на что способна ее дубинка…
Шрам на щеке Кло запульсировал, приоткрываясь. За толстым слоем пудры Барбаросса отчетливо увидела в его глубине влажно блестящую сукровицу. Не зарос за долгие годы, не затянулся. Даже не сукровица, а… Барбаросса стиснула зубы. Рана до сих пор выглядела свежей, точно лезвие распахнуло ее лишь несколько часов тому назад, обнажив влажную мякоть плоти. Влажную, блестящую, покрытую крохотными розовыми морщинками и полунатянутыми складчатыми уздечками. Это было похоже на…
– Во имя герцога Абигора! – выдохнула она.
И это помогло. Одно это имя, произнесенное полушепотом, вернуло ей силу.
Теплая волна, чуть было не захлестнувшая ее с головой, задрожала, звенящие искры стали таять, рассыпаясь пеплом, отчего она вдруг увидела Кло своими прежними глазами – не томную красавицу, нашептывающую ей на ухо сладкие слова, а карлицу со злым и нервным лицом, лицом, вдоль которого блестел, истекая прозрачной слюдой, широко разошедшийся шрам. Который был не шрамом, а…
– Дай мне любовь, – прошептала Барбаросса, прикрыв глаза, – Но сперва…
– Да, девочка?
– Один маленький, горячий и сладкий…
– Да?
– Один поцелуй.
Кло улыбнулась. Кажется, ее шрам улыбнулся тоже, искривившись от напряжения мимических мышц. Одна улыбка вдоль и одна – поперек.
– Конечно, милая. И не один.
Она поднялась на цыпочки, чтобы их лица оказались вровень. От нее пахло чем-то кисловатым, сухим и слежавшимся, точно в старом курятнике – запах не девушки, а зрелой женщины, продолжающей рядиться в вызывающие пестрые одежды. Запах выдохшегося вина, несвежих зубов, дешевой сомы, крепкого табака и многих прожитых в Броккенбурге лет.
– Стой. – Барбаросса выставила пальцы перед ее лицом, помешав их губам соприкоснуться, – Когда я говорила про поцелуй, я имела в виду не себя. Этот поцелуй для одной моей подруги.
Темные глаза Кло несколько раз озадачено моргнули.
– Подруги?..
Барбаросса улыбнулась. Она знала, в какую страшную гримасу превращает улыбка ее собственное лицо – и с удовлетворением увидела ужас и отвращение в глазах Кло.
