Текст книги "Расследования Марка де Сегюра 2. Дело о сгоревших сердцах (СИ)"

Автор книги: Лариса Куницына

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 40 страниц)

Изнемогая от боли и страха, ты металась бы по улицам и закоулкам, тщясь обрести если не заступничество, то помощь. Тщетно. В этом городе нет силы, способной совладать с Цинтанаккаром. Первым делом ты, конечно, бросилась бы к своим подругам, ища помощи, но будем справедливы, Красотка, у тебя не так-то много подруг в Броккенбурге! Конечно, есть Котейшество… – Бригелла мягко улыбнулась, – Она славная девчушка и у нее светлая голова, но не ей, ведьме третьего круга, совладать с могущественным демоном, запертым в твоих кишках! Следом ты бросилась бы к магам и демонологам. Увы, увы! Никто из них не смог бы облегчить твои страдания даже если бы твоя мошна звенела от золотых монет. Из десяти демонологов Броккенбурга трое будут самозванцами, способными произнести на адском наречии разве что рецепт картофельной запеканки, четверо – много мнящими о себе недоучками, которых рано или поздно растащат по кусочку демоны, оставшиеся – высокомерными ублюдками, дерущими по пять гульденов за визит, готовыми пичкать тебя водой с разведенной там печной сажей или колоть серебряными иголками. А Цинтанаккар – это не шкодливый дух, прячущий башмаки и удирающий при виде святой воды, уж поверь. Если он вгрызся в чье-то нутро, то уже не выйдет из него, как стрела с зазубринами. Скорее вымотаешь себе кишки, чем избавишься от него…

Семь часов – малый срок. Как думаешь, как скоро ты начала бы паниковать, теряя последние крохи самообладания? О, думаю, что смогла бы предсказать твой дальнейший путь в точности. Отчаявшись найти помощь здесь, на вершине горы, ты устремилась бы в

Унтерштадт, к тамошним никчемным знахарям и ворожеям. В большинстве своем это никчемные ублюдки, промышляющие ярмарочными фокусами, но не в твоем положении было бы выбирать, верно? К этому моменту боль уже сделала бы тебя чертовски сговорчивой. Сговорчивой, послушной и благоразумной. Боль и страх – великие учителя, Красотка, они вытравливают гордость быстрее, чем кислота вытравливает окалину с металла. Сейчас ты пытаешься держать себя гордо, даже дерзишь, но через пять часов ты позволишь любому бюргеру нассать тебе в рот если только это даст тебе тень шанса отсрочить неминуемое. Дальше… Полагаю, дальше ты бросилась бы в ковен, уповая на милосердие Веры Вариолы. Нелепая попытка, рожденная не здравомыслием, но отчаяньем – мы обе знаем, что милосердия в ней как в гадюке весной. Узнав о том, в какую историю ты оказалась запутана, об ограблении дома в Верхнем Миттельштадте, Вера Вариола попросту изгнала бы тебя из «Сучьей Баталии», чтобы ты не навлекла позора на ее ковен, а может, и приказала бы старшим сестрам по-тихому удавить тебя, не так ли? Плюнув на приличия и гордость, ты попыталась бы найти поддержку в других ковенах, но нашла бы лишь насмешки и пожелания поскорее издохнуть. Вспомни, как часто ты сама охотно унижала прочих сестер, как колотила их, вышибая зубы, как изощренно мстила, оставляя за собой на полотне роскошный багряный след… Броккенбург поспешит вернуть тебе сторицей все долги, уж можешь мне поверить.

Боль – мастер дипломатии. Уже очень скоро ты выла бы от отчаяния, милая Красотка, скулила бы как побитая сука, ищущая покровителя, предлагала бы все богатства мира за то, чтобы избавиться от него, но… – Бригелла улыбнулась, – Монсеньор Цинтанаккар не идет на сделки. Он медленно выкручивал бы твои потроха, отравляя душу и рассудок, пока не выжал бы досуха. И тогда ты, на подламывающихся ногах, воя от ужаса, двинулась бы в известный тебе домик на Репейниковой улице. Не стоит стыдиться, милая, этим путем прошли все суки, которых я отправила туда до тебя, прошла и Панди. Так что, сама видишь, взяв на себя заботу о твоих последних часах, я проявила немалую милость. Избавила тебя если не от боли, то от позора и унижения. Позволим Красотке из «Сучьей Баталии» уйти в Ад достойно, запомнившись прочим кровожадной стервой, а не воющим от ужаса куском дерьма! Немалое благодеяние с моей стороны, а?

Она говорила негромко, почти не жестикулируя, разве что поигрывая лошадиными постромками, скручивая их то так, то этак. Похлопывая ими по ладони, заплетая хитрым образом между пальцами. Точно это была судьба сестрицы Барби, скручивающаяся узлами и спиралями, покорная ее воле…

– Но дальше… – Бригелла на миг прищурила глаза, ее левая рука, выпустив постромки, нырнула в плундры и принялась там возиться, ритмично поглаживая пах, – Я обещаю, что оставшееся время, отпущенное тебе Цинтанаккаром, мы проведем как лучшие подруги, в обнимку, не разлучаясь ни на минуту. Я буду с трепетом и предвкушением ждать каждой следующей пытки, которой он вознаградит тебя, ваяя из твоего тела свое очередное произведение искусства. Еще с большим трепетом, чем ты сама. Я буду лобызать твое извивающееся в агонии связанное тело, возбуждаясь от твоих неистовых криков, кончая всякий раз, когда ты, не в силах надсаживать измочаленные голосовые связки, будешь срываться на визг… В редкие минуты затишья, когда Цинтанаккар будет выпускать тебя из своих зубов, даруя кратковременную передышку, готовя к новой порции боли, я буду ласкать тебя, шепча утешающие скабрезности тебе на ушко. Каждый твой пароксизм боли станет для меня маленьким оргазмом. Каждый твой крик – блаженством. Ты будешь умолять меня взять нож и перерезать тебе горло. Я буду отвечать тебе милым смехом и новыми ласками. Ты будешь пытаться откусить себе язык, чтобы изойти кровью. Я буду покрывать твое тело поцелуями, возбуждаясь от ходящих по нему судорог.

Бригелла нависла над ней, легко прикусив губу. Одна рука по-прежнему раскручивала постромки, другая ожесточенно возилась в плундрах, точно голодный хорек в норе. Не ласка, но жестокая пародия на ласку, насмешка.

Манда этой злобной суки должна быть похожа на терку для сыра, отстраненно подумала Барбаросса, вынужденная с отвращением наблюдать за этим. Холодная, твердая и острая, со многими лезвиями. Та сучка, что отлизала ей в Чертовом Будуаре наверняка стесала себе язык до основания…

– Кто знает, как далеко нам уйдется зайти, Красотка? Выдумка Цинтанаккара неистощима, как бездонны адские моря. Может, он убьет тебя по истечении отпущенного срока. А может, продлит его – просто чтоб испытать предел прочности человеческой плоти. О рассудке я уже не говорю. К тому моменту от твоего рассудка останется лишь тлеющая зола. Ты забудешь человеческий язык, твой разум сожрет сам себя, пытаясь найти спасение от боли, ты забудешь мое лицо, но даже тогда я буду оставаться при тебе – вернейшая из твоих подруг, подруга до самой смерти… А теперь приступим, да? Не беспокойся, я буду вязать узлы очень осторожно, так, чтобы не навредить тебе.

– Бри… – Барбаросса облизнула губы, сделавшиеся сухими как старая дубовая кора, – Слушай, я… Наверно, я была не слишком-то любезна с тобой в последнее время, но это не значит, что тебе нужно быть сукой. Если я тебя обидела тогда, в трактире, ты вправе вздуть меня как сочтешь нужным, хоть бы и сейчас. Если этого недостаточно, можешь выставить мне счет – мой ковен оплатит его. Я напишу записку, ты отнесешь ее в Малый Замок, отдашь Каррион или…

Бригелла рассмеялась. Не так, как обыкновенно смеются на сцене, неестественно громко, широко раскрывая рот. Самым обычным смехом, негромким и мелодичным.

– Ох, Красотка! Ты в самом деле думаешь, будто Вера Вариола решит, что твоя жалкая паленая шкура стоит пары гульденов из ее кошелька? Сундуки фон Друденхаусов давно прохудились, с некоторых пор там больше изгрызенных мышами гобеленов, напоминающих им о славных временах, чем монет. Впрочем… Нет, я не стану отдавать тебя Вере. Приберегу для себя. И для монсеньора Цинтанаккара. Мы втроем славно проведем время… Выше нос, подруга! Ты на пороге к ощущениям, которые навеки изменят твою жизнь – ну, по крайней мере, ту ее часть, что осталась впереди…

Она меня ненавидит, вдруг поняла Барбаросса. Не так, как ненавидят друг дружку все броккенбургские суки, мечтающие сплясать на чужих костях. Ненавидит на особенный манер, страстно, до умопомрачения. Это чувствуется в дрожи ее пальцев, играющих то со своим клитором, то с веревкой. В прищуре ее глаз под маской.

Барбаросса отчаянным рывком попыталась пробудить онемевшее тело. Чувствительность возвращалась, хоть и не особенно быстро – она уже ощущала пощипывание во всем теле, будто ее со всех сторон грызли злые лесные муравьи. Но силы еще не было. Мышцы вяло ворочались под кожей, суставы скрипели, в ушах все еще паскудным образом звенело. Даже если ей удастся отыскать достаточно сил для одного рывка, она не сможет даже подняться на ноги – зашатается и тотчас рухнет, не получив ни одной оплеухи от Бригеллы. Недолгий же будет бой…

Барбаросса зашарила взглядом по полу, пытаясь обнаружить хоть какое-то оружие, но взгляд этот натыкался лишь на груды ветоши, оторванные с ее собственного дублета пуговицы, давно опустошенные бутылки и прочий хлам, оставшийся здесь не то от незадачливого демонолога, не то от бродяг. Пустая бутылка тоже может быть оружием, и весьма грозным, она сама в свое время расколотила не одну дюжину о головы товарок, но… Барбаросса стиснула зубы, ощущая желание заворчать по-собачьи. Бригелла недостаточно тупа, чтобы позволить ей нанести удар. Она стоит наготове, напряженная, как дуэлянтка, только и ждет повода вновь угостить ее сапогом…

Не выйдет, сестрица Барби. В этот раз твои хитрости не спасут твою шкуру. Можешь молить, можешь ерзать, можешь заливаться слезами – твоя песенка спета, подходит к концу последний твой так и не сочиненный хренов миннезанг…

– В мире нет ничего более отвратительного, чем ведьма, рыдающая от жалости к себе.

Будь тело покорно ей, она бы вздрогнула. Но смогла лишь дернуть головой.

Что?

– Прежде чем наступила эпоха Оффентурена, в Друденхаусе сожгли сотни ведьм. И пусть в большинстве своем это были никчемные шарлатанки, знахарки и путаны, не способные вызвать даже дождя, они и то держались мужественнее тебя. Знай, мне в самом деле отвратительно за тобой наблюдать.

Какого хера? Бригелла молчала, ее пальцы с удивительной сноровкой свивали петли узла, которым предстояло обхватить ее руки. Да и не ее это был голос. Куда более… Сухой, подумала Барбаросса, сухой и тонкий, как будто бы принадлежащий существу куда меньших размеров. Может, это какой-то мелкий адский дух явился, чтобы позубоскалить над ней – многие духи обожают наблюдать за мучениями ведьм. Он просто пристроится где-нибудь у окна и, невидимый, будет наяривать свой хер, наблюдая за тем, как она орет и корчится от боли. Черт, необычайно мило…

– Не льсти себе, я не собираюсь дрочить на тебя, никчемная чертовка. Даже если бы имел, чем. Выпотрошенная свинья и то будет симпатичнее тебя… Живо втяни сопли и слушай меня внимательно. Ты была плохой девочкой в этом году, но я подарю тебе шанс на спасение. Один-единственный шанс, поняла?

Бригелла ни на миг не изменилась в лице, деловито продолжая вить свою нить. Она не слышала, вдруг поняла Барбаросса. Этот голос, отчетливый и явный, каким-то образом обходил ее стороной, касаясь только ее ушей. Возможно, какая-то адская сила балуется с акустикой, искажая воздушные колебания, изгибая пространство и…

Взгляд Барбароссы, растерянно скачущий по комнате, точно птица с перебитой лапой, случайно коснулся стоящего у стены мешка. Коснулся, отскочил, снова приник, оббежал кругом…

Ну конечно. Крохотным существам в банке нет нужды полоскать воздух в легких. У них и легких-то обычно нет, не считая пары крошечных рудиментарных листков… Они общаются на магической волне, через колебания магического эфира. Это гомункул!

– Нет, – буркнул голос, не скрывая презрения, – Это Болос из Мендеса, египетский алхимик и философ. Мою разодранную жопу коптят на угольях черти, так что я решил из скуки заглянуть в твой мир. И обнаружил истекающую соплями ведьму, упоенно занимающуюся самобичеванием.

Должно быть, он использует какую-то волну магического спектра, которую слышит она, но не слышит Бригелла, лихорадочно подумала Барбаросса. Черт, Котейшество и не говорила, что гомункулы способны на это. Впрочем… Не так-то и часто она расспрашивала Котти о том, что умеют эти мелкие ублюдки… До недавнего времени ей вообще было похер на это отродье.

– Обычно я не лезу в склоки между ведьмами, но, если не ошибаюсь, эта сука в маске служанки[2] собирается связать тебя и хорошенько поразвлечься. Даже если она самая отчаянная садистка в Броккенбурге, поверь мне, все ее потуги будут бледной тенью на фоне тех ощущений, что дарует тебе запертый в твоем теле Цинтанаккар. Опасность в другом. Если она свяжет тебя, ты станешь беспомощна и не способна использовать оставшееся в твоем распоряжении время. По моим подсчетам, у тебя осталось около минуты или двух. Если тебе нужна моя помощь, самое время сказать об этом.

Маленький сморщенный ублюдок из банки. Понятно, отчего голос показался ей знакомым – она уже слышала его. Недостаточно давно, чтобы он успел выветриться из памяти. Просто в предыдущий раз он был более тонким, почти детским…

Это она! Она! Страшная ведьма с лицом, похожим на обожженную кочерыжку! Я здесь! У нее в мешке! На помощь! Я хочу домой, к своему хозяину, господину фон Леебу! Эта воровка похитила меня! Зовите стражу!..

Мелкий пидор, стоящий в услужении старикашки. Тот самый, из-за которого она оказалась втянута в эту историю, смердящую как дохлая корова на солнцепеке. Барбаросса ощутила покалывание в онемевших мышцах спины и бедер. Он преспокойно наблюдал, как она заколачивает гвозди в собственный гроб, не делая попытки помешать, потирая свои крохотные лапки, а теперь, надо думать, с удовольствием созерцает как его обидчицу, незадачливую похитительницу, отдадут на расправу демону. Но удовольствие было бы неполным, если бы эта маленькая гнида не позлорадствовала бы…

– Я видел многих жалких созданий в Броккенбурге, но еще ни разу – столь тупых и никчемных! – голос потяжелел от сдерживаемой досады, – Говорю же, у тебя осталось мало времени. Не разевай пасть, если хочешь ответить – сука в маске услышит. Просто думай в ответ.

Чтоб тебя пялили огненными херами сто сорок демонов Преисподней, подумала в ответ Барбаросса, превращая мечущиеся ругательства, обжигающие ее изнутри, в огненные сполохи мыслей, чтоб тебя разорвали, склеили и снова разорвали, чтоб тебя…

– Неплохо, – одобрил гомункул, – О человеке многое можно сказать по тому, как он ругается. Ты обделена воображением, недалека, болезненно самоуверенна, невнимательна, поверхностна, бесталанна, но в тебе есть кое-что, что мне импонирует. Точно жемчужина в куче коровьего дерьма. Твое упорство, ведьма. Может, этим ты и отличаешься от предыдущих шести шлюх – своим звериным упорством. Это немного, но… Скажем так, я готов предоставить тебе шанс.

Так предоставь!

Этот мысленный крик она исторгла даже не рассудком, а всем агонизирующим телом, наблюдая за тем, как Бригелла, посмеиваясь, заканчивает свои приготовления. Лошадиные постромки в ее руках едва не мелькали, сплетаясь разнообразными петлями, беззвучно образовывая путы – и путы эти выглядели чертовски грамотно – их вязала не девчонка, лишь недавно освоившая пяльца, их вязала профессионалка.

– Не все так просто, ведьма, – буркнул гомункул, – Во-первых, как ты уже, наверно, заметила, я не маг и не волшебник, я не повелеваю демонами и не мечу молний. Мое пространство ограничено стенками банки, а мои магические силы так жалки, что не стоят даже упоминания.

Так какого хера ты вообще подал голос, мысленно взвизгнула Барбаросса. Никчемный комок плоти! Херов слизняк!..

– Твое тело медленно восстанавливается, я чувствую это, – невозмутимо сообщил гомункул, – Оно сможет нанести удар, если создать подходящие условия. Возможно, лишь один или два, но этого может хватить, если твоя противница замешкается, на несколько секунд утратив контроль. Я могу сделать это. Оглушительно крикнуть на частоте, доступной ее уху. Она этого не ожидает, слишком охвачена предвкушением. Что скажешь? Тебе этого хватит?

Взгляд Барбароссы, еще несколько раз метнувшись из стороны в сторону, вцепился в пустую бутылку, лежащую в пяти дюймах от ее обмякшей руки. Хорошая бутылка, целая, с удобным для хвата узким горлышком и весьма увесистая на вид. Стеклянная, не какая-нибудь глиняная – знать, господин демонолог любил пососать хорошее вино… Рука все еще была чертовски слаба, но восстановилась достаточно, чтобы она могла сносно ей управлять. Если в ее распоряжении будет несколько секунд, она сможет нанести удар. Один или два. Это будут жалкие удары, лишенные настоящей силы, но если Бригелла в этот миг будет слишком ошарашена, чтобы вовремя отреагировать, может и выгореть…

Да, подумала она, заставляя пальцы очень медленно сжиматься и разжиматься. Готовя их к предстоящей работе. Если сестрице Барби суждено нанести лишь один удар, черт возьми, это будет достойный удар!

– Хорошо, – несмотря на то, что банка с гомункулом была скрыта глухой мешковиной, ей показалось, что он в этот момент кивнул, – Я сделаю это. Но только после того, как мы заключим с тобой договор.

Договор, взвыла мысленно Барбаросса, какой еще нахер договор?

– Такой же, который я заключал с твоими незадачливыми предшественницами. Я спасаю тебя и предлагаю к твоим услугам все, что знаю о существе под именем Цинтанаккар. Это не очень много, но, готов поклясться, в тысячу раз больше того, что есть у тебя. У меня, видишь ли, была возможность наблюдать за ним и за его тактикой… Как знать, может седьмая попытка окажется успешнее, чем те, что были до нее.

Что ты хочешь?

– В обмен ты поклянешься, что не бросишь меня и не вернешь в дом фон Лееба ни при каких условиях. Я не вернусь туда, откуда ты меня взяла. Сейчас ты возбуждена и испугана, но отнесись крайне серьезно к этому. Это договор, ведьма. Если ты принимаешь его условия, мы с тобой становимся не просто соучастниками или товарищами по несчастью, с этой минуты мы становимся компаньонами. Может, нам осталось быть вместе не более шести часов, но ни один из нас не бросит другого. Мы будем связаны, точно иголка и нитка. До самого конца, каким бы он ни был для нас обоих.

Подходит, мысленно крикнула Барбаросса, едва дав ему возможность закончит! Подходит, херова ты плесень в банке! Действуй!

Кажется, гомункул вздохнул. Она ощутила колебание воздуха, несмотря на то, что в комнате не шевельнулся ни один клочок паутины. Наверно, этот звук тоже не был взаправдашним звуком, лишь колебанием на какой-то магической частоте.

– Не так быстро. Я чертовски ослаб за последнее время, мне нужно сосредоточиться, чтобы крик получился громче, чем у умирающего воробья. Внутренняя концентрация и все в таком роде… Ты можешь задержать ее на полминуты?

Задержать? Ее? Ах ты блядский комок протоплазмы, если ты не заметил, я оглушена и валяюсь на полу как груда обоссанного тряпья, я…

– Сделай это, – сухо произнес гомункул, – Я сообщу тебе, когда буду готов.

[1] «Живая сила» (нем. lebendige Kraft) – устаревшее первоначальное название кинетической энергии.

[2] В жанре «комедии масок» (комедия дель арте) маска Бригеллы относится к «дзанни» – группе служанок и слуг.

Глава 14

Блядь. Блядь. Блядь.

Барбаросса дернулась. Тело отозвалось короткой судорогой, быстро возвращая чувствительность, но сейчас это ее не обрадовало. Как, черт возьми, она должна задержать Бригеллу, находясь в таком же беспомощном положении, как мотылек, приколотый булавкой к пробке? Может, отвесить комплимент ее лаку для ногтей? Поделится слезной историей из детства? Рассказать анекдот?

– …знать, может, ты продержишься больше семи часов, – Бригелла ободряюще улыбнулась ей, не прекращая вязать блядские петли на постромках, – Может, впечатленный твоим упорством, монсеньор Цинтанаккар наделит тебя своей особенной милостью, как знать? И ты в самом деле сделаешься знаменита на весь Броккенбург, как и надеялась? Впрочем… Пожалуй, что нет. Когда он закончит с тобой, я полью твое тело ламповым маслом и сожгу вместе с этим домишкой. Едва ли тебя будут искать дольше, чем Панди. Она была легендой, звездой на тусклом небосклоне Броккенбурга, ты – лишь жестокой жадной до крови стервой, которых этот город плодит без счета. Даже твой ковен не станет ждать тебя больше недели.

Котейшество станет, подумала Барбаросса. Эта мысль не предназначалась гомункула, это была ее собственная мысль, которая должна была остаться при ней. Котейшество перевернет весь город вверх ногами в поисках сестрицы Барби. Она не поверит слухам, что распускает «Камарилья Проклятых», она не поверит лживым наветам. Она будет искать с адским упорством, рыть носом землю, но…

– Завтра я ненароком оброню в Адском Будуаре, будто видела тебя этой ночью, пьяной в дрова, рассыпающей проклятья, едва держащейся на ногах. Ты сообщила мне, что твоя подруга вляпалась в какую-то дурную историю и что ей грозят неприятности. В связи с чем ты собираешься плюнуть на учебу, смазать сапоги и припустить прочь из Броккенбурга, обратно в свой жалкий городишко на краю болота, пропахший дымом и щелоком. Как там его… Кавертиц? Кённигсбрук?

– Кверфурт, – произнесла Барбаросса сквозь зубы, – Он называется Кверфурт, ты, тупая сука.

Бригелла безразлично пожала плечами.

– Пусть так. Через день об этом будет знать весь город, включая «Сучью Баталию», может не сомневаться. Я знаю, как управляются ветра, разносящие слухи по Броккенбургу.

– Бри…

– Что? – она была так удивлена, что на миг даже перестала вязать узлы, – Что такое, Красотка?

Барбаросса кашлянула, чтобы прочистить горло. Полминуты, сказал гомункул, ему надо полминуты, чтобы сосредоточиться. Она должна завоевать эти полминуты, чтобы обрести шанс на спасение.

– Почему я? – тяжело спросила Барбаросса, – Почему ты решила свести счеты со мной, Бри? Из-за той свары? Из-за какой-то дырки в животе?

Бригелла прикусила губу. Совсем легко, но Барбаросса видела, как на миг окостенели ее пальцы, перестав вить страшную пряжу. Напряглись, побелели.

– Из-за какой-то дырки?.. Можно сказать и так. Знаешь, в прошлую нашу встречу я была не до конца откровенна с тобой. Та дырка, которую твое шило оставило мне на память… По правде сказать, она причинила мне немного больше хлопот, чем прочие. Немного больше.

– Черт! – вырвалось у Барбароссы, – Если ты сердишься из-за этого, дай мне шанс загладить вину! Ты получишь достаточно денег, чтобы оплатить лучшего лекаря в Броккенбурге! Не останется даже шрама!..

– Я готов, – сухо известил ее гомункул, – Крикну как следует, не сомневайся. Но твоя подруга, кажется, прожженная стерва. Едва ли я смогу ее серьезно оглушить. Может, смутить, и только на пару секунд…

Ты можешь начать прямо сейчас?

– Да, – подтвердил гомункул, – Я готов в любой момент. Подай сигнал, когда сама будешь готова, ведьма.

Подам, подумала Барбаросса, можешь не сомневаться. И в самом скором времени, едва лишь поймаю момент, когда она отвлечется…

Бригелла вздохнула. Она не слышала этого диалога, она слышала в этот миг что-то другое – губы ее, еще недавно призывно алевшие, по которым она игриво проводила язычком, затвердели, сделавшись бледно-алыми, как края старой раны.

– У тебя никогда не было блестящих отметок по анатомии, так ведь, Красотка? Ты слишком тупа, чтобы постигать эту науку, тебя всегда тащила на себе Котейшество. Но даже ты должна знать, что такое матка. Так ведь?

– Я…

– Это такой мешочек внутри. Тут, – Бригелла коснулась пальцем живота, – Мягкий, небольшой, похожий на крохотный шелковый ридикюль с кружевной обшивкой. В этом мешочке мы храним самое дорогое, то, что вызревает внутри нашего тела, когда приходит час. То, что от осталось от моего, пришлось вырезать ланцетом. Он лежал на подносе возле меня – груда заскорузлых окровавленных тряпок. А рядом с ним помещалось то, что некогда было внутри. То, что еще не успело превратится в жизнь, было лишь ее заготовкой – несколько сизых и алых комков. Знаешь, что это значит?

Барбаросса промолчала.

Да, подумала она. Догадываюсь. Об этом может догадаться даже такая никчемная ведьма, как я, имеющие паршивые отметки по анатомии и мало сведущая в адских науках.

– Я никогда не смогу зачать ребенка, – тихо произнесла Бригелла, – Даже если кто-то сподобится при помощи чар Флейшкрафта соорудить мне новую матку, она едва ли сможет когда-нибудь выносить плод. Ты лишила меня потомства, Красотка. Лишила меня моих блядских еще не рожденных детей.

– Я не хотела! – оскалилась Барбаросса, – Черт побери, Бри!..

Бригелла больше не улыбалась. Лицо ее там, где его не прикрывало черное лакированное дерево, затвердело, отчего казалось, будто под одной маской она носит другую, из холодного бледного мрамора.

– Неделя в смертной тоске, Красотка. Неделя, которую я провела на вершине горы, разгуливая по парапету, надеясь, что резкий порыв ветра решит мои колебания, отправив в недолгий полет, точно тающую адскую звезду. А когда я немного пришла в себя, найдя силы вернуться в Адский Будуар, на его пороге появилась ты. Ты искала ребенка, Красотка. Помнишь? И не обычного. Тебе нужен был мертвый ребенок. Мертвый.

– Черт! Я же не знала!.. Я…

На бледное лицо Бригеллы вернулась улыбка. Холодная, аккуратная, точно вырезанная резцом по гладкому камню.

– Это уже неважно, Красотка. Давай оставим грустную тему. В ближайшее время твои мысли будут заняты совсем другими вещами. А я постараюсь сделать так, чтобы ты не скучала в перерывах… Несмотря на все размолвки, что у нас были, в скором времени мы с тобой станем очень, очень близки. И у тебя будет возможность ощутить, как много боли иной раз причиняют друг другу самые близкие люди…

Бригелла склонилась над ней, протягивая сплетенные хитрым образом постромки. Барбаросса ощутила исходящий от нее пряный запах тыквенного табака, гашиша, миндального масла и плотоядного садизма.

Да, подумала Барбаросса, пытаясь унять огненных муравьев, грызущих ее правую руку. И будь уверена, подруга, свою порцию ты получишь до по последнего грана…

Начинай, приказала она мысленно.

Начинай, блядь, прямо немедленно.

Гомункул закричал.

Это не было похоже на крик, это было похоже на…

На отзвук молнии, ударившей в водосточную трубу в нескольких кварталах отсюда, подумала Барбаросса. На скрип придавленной котом мыши. На уханье тяжелого камня в ржавую бадью. На дребезжание конских подков. На…

Этот звук был похож на тысячи других звуков, но не был ни одним из них. Гомункул кричал на какой-то особенной частоте, которая почти не резонировала с привычными человеческому уху, вызывая возмущение лишь на тех тонких струнах магического эфира, которые доступны далеко не всякому. Но Бригелле они были доступны.

– Во имя адского… – она вдруг обмерла, превратившись в восковую статую, и кожа на ее лице, недавно бывшая мраморной, тоже сделалась восковой, желтоватой, как свечные огарки, которые скупая Гаста собирала в сундуке Малого Замка, – Какого хера?..

Она резко выпрямилась, хватая воздух губами. Постромки в ее руках обвисли, пальцы, которые их сжимали, задрожали. Она походила на человека, которому явился не просто демон – сам архивладыка Белиал в самом страшном своем обличье. Глаза под маской расширились, зрачки задрожали.

– Нет, – прошептала она, уставившись в глухую стену перед собой, украшенную лишь клочьями паутины да чешуйками давно осыпавшейся краски, – Это не можешь быть ты, это…

Секунда изумления растягивалась как пряжа, но Барбаросса знала, что она не станет тянуться бесконечно. Гомункул был прав, в ее распоряжении совсем немного времени. Лежа на полу под ногами у Бригеллы, она была лишена возможности дотянуться до ее горла – уж проще дотянуться рукой до шпиля городского магистрата, стоя ногами на земле – но в этом и не было нужды. Это в фехтовании противники должны занять одинаковую позицию перед тем, как прозвучит сигнал. В тех играх, в которые сызмальства играла сестрица Барби, такими правилами никто себя не утруждал.

Обутая в короткий щегольский сапожек правая нога Бригеллы находилась в двух дюймах от ее лица. Изящный фетровый сапожек, едва прикрывавший щиколотку. Хорошая обувь для легконогой шлюхи, отправляющейся кутить всю ночь напролет или танцевать на балу – но чертовски неудачная для драки. Барбаросса впилась в нее зубами.

Она надеялась перекусить ахиллесово сухожилие, но не рассчитала сил – зубы с хрустом прокусили чулок и кожу, но соскользнули, оставив на щиколотке рваную рану. Кровь Бригеллы на вкус походила на выдохшееся вино с сурьмой – кислая, отдающая камфорой, жидкая. Но она вдохнула в Барбароссу больше сил, чем самое адское пойло из «Хексенкесселя».

Бригелла взвыла от боли, попытавшись пнуть ее в голову. Барбаросса перехватила носок сапожка левой рукой и стиснула мертвой хваткой, прижав к подбородку, пока правая слепо шарила по полу, пытаясь нащупать давно присмотренную бутылку. Пальцы коснулись горлышка не сразу, на какой-то миг ей казалось, что Бригелла вырвется – удерживать ее ногу было не проще, чем сноровистого жеребца, на которого впервые водрузили седло. Ей нужно всего полсекунды, не больше, всего половина жалкой секундочки, чтобы… Пальцы беззвучно коснулись бутылочного горлышка. Онемевшие, слабые, они скользили по нему, не в силах уцепиться, едва не срываясь.

Владыка Абигор, дай сил ничтожнейшей из твоих ведьм, не оставь сестрицу Барби в беде и, клянусь, я обеспечу тебя почетом, сколько бы дней мне ни осталось коптить блядское небо над этим трижды проклятым городом…

Бригелла хлестнула ее постромками поперек лица. Будь замах сильнее, удар вышел бы отменным, оглушив ее лучше чем иной кистень. Кнут – чертовски опасное оружие в умелых руках и тот, кто овладел им, стоит трех сук с ножами. По счастью, Бригелла куда чаще упражнялась с рапирой, чем с презренным оружием улиц, бывшим в ходу среди школярок. Это ее и подвело. Удар лишь ожег Барбароссе висок, содрав кожу, но не заставив отказаться от своей попытки. Барбаросса застонала от напряжения, вывернулась всем телом, и наконец ухватила скрюченными пальцами бутылочное горлышко. Чертова бутылка словно весила не жалкую унцию, а пять полновесных пфундов, но все же подчинилась, взмывая в воздух. Бригелла рефлекторно прикрыла грудь руками, защищаясь, но она неверно рассчитала траекторию. Оружие, оказавшееся в руке Барбароссы, метило не в нее – оно врезалось в пол.

Хвала неизвестному стеклодуву, бутылка не лопнула в ее руке, превратившись в горсть бесполезных осколков, лишь сбросила с приятным уху звоном лишние чешуйки, распустившись изумрудной розой с неровным бритвенно-острым краем. Эту розу она, коротко выдохнув, вогнала Бригелле в промежность.