Текст книги "Расследования Марка де Сегюра 2. Дело о сгоревших сердцах (СИ)"
Автор книги: Лариса Куницына
сообщить о нарушении
Текущая страница: 36 (всего у книги 40 страниц)
Глава 13
– Не беспокойся, – Бригелла вновь лукаво улыбнулась, – В твоем распоряжении еще порядком времени. Шесть часов, не так ли? Вполне достаточно времени, уверяю тебя, чтобы выслушать эту историю. К слову, ты и сама уже являешься ее частью, хоть и не подозреваешь об этом. Но я позабочусь о том, что если об этом когда-нибудь будет сложен миннезанг, в нем прозвучит и твое имя… Дом на Репейниковой улице. Я первая обнаружила его. Сперва следила несколько дней – с почтительного расстояния, разумеется. Сама знаешь – мазала тайком сажей порог, оставляла в дверном створе травинку, чтобы определить, как часто хозяин выбирается наружу… Потом навела справки. Заглянула в окна, обследовала улицу. Хороший домишко, он мне сразу понравился. Запущенный, но не развалюха, внутри еще теплилась жизнь, пусть и жалкая, едва копошащаяся, запертая в теле дряхлого старика, целыми днями не вылезающего из кровати. Мы с Панди любили такие дома. Ни стражи, ни охранных чар, ни бдительных хозяев – наилучшие дома для работы! Полчаса труда – и сотня-полторы гульденов добычи. Отставные вояки любят сохранять на память всякую рухлядь – табакерки, шпоры, инкрустированные самоцветами сабли… «Камарилья Проклятых» научила меня не только ловко сплетать вирши, но и кропотливо собирать информацию, как бы та ни была рассеяна в воздухе. У меня есть пара знакомцев из магистратских клерков да и еще кое-какие знакомства, я быстро узнала, что господин фон Лееб – старик и домосед, кроме того, согласно магистратским записям, ему полагалась из казны недурная пенсия – пятнадцать гульденов в месяц. Игра стоила свеч! Я поведала обо всем Панди, и она тоже загорелась этой мыслью. Дело обещало быть верным. В следующий раз она наведалась к дому старикашки уже сама, под покровом ночи. Покопалась в замке, в считанные минуты раскусив стерегущего дом демона и выведав его имя. Черт, ловко же у нее это получалось! У нашей Панди была чертова уйма талантов, некоторыми из которых она щедро делилась с нами, ее компаньонками, другие же предпочитала хранить при себе…
– Дальше, – приказала Барбаросса, кусая губы, – Дальше!
Бригелла задумчиво провела черту по лакированному деревянному носу, торчащему посреди ее лица точно вороний клюв.
– Терпение, Красотка. Ты ведь не из той неблагодарной публики, что свистит и топочет ногами, едва только занавес распахнулся, заглушая прелестную увертюру, требуя, чтобы представление сразу переходило к основной части?.. Это было без малого год назад, в конце октября. Ночи стояли глухие, беззвездные, мы уже наметили день, когда выпотрошим этот домишко дотла. Панди успела побывать в прихожей и исследовать ее, не обнаружив никаких тревожных признаков. Старый скупец не расщедрился на охранного демона. Она нашла лишь бессмысленные сигилы, рассыпанные тут и там, точно картошка из порванного мешка. В них не было опасности – одна видимость, фикция, способная произвести впечатление на воришку, ни черта не сведущего в адских науках, но не на ведьму. С таким же успехом ребенок мог бы украсить дом бессмысленными каракулями.
Заметила. Барбаросса прикусила язык, чтобы тот ненароком не выплюнул какое-нибудь едкое ругательство. Панди заметила чертовы сигилы в доме старикашки. Лихая воровка, безрассудная бретерка, залихватская налетчица, она всегда была необычайно осторожна и внимательна к мелочам, именно потому прожила в Броккенбурге так долго. Жаль, что ее таланты не передались сестрице Барби, воображавшей себя ее ученицей…
Бригелла задумчиво прикоснулась к висящему на поясе кисету, видно раздумывала, не набить ли трубку, но потом отняла пальцы.
– Горько вспоминать, в ту ночь я подвела Панди, – по ее лицу промелькнула досадливая усмешка, – Накидалась в день перед тем крепкой хаомой до полусмерти, после еще вылакала шоппен рома… Когда я разлепила глаза, ночь уже миновала, занимался рассвет. Я бросилась на Репейниковую улицу с раскалывающейся головой, но, конечно, было уже поздно. Панди оставила на дверях условный знак, свидетельствующий о том, что она уже побывала здесь. Побывала в одиночку, не дожидаясь меня. Она была упряма, наша Панди, ты знаешь. Она могла месяцами строить какой-нибудь план, кропотливо, будто великий зодчий, но, единожды выстроив, уже не отказывалась от него. Она обнесла бы этот домишко даже если бы гора Броккен заходила ходуном или за ней явилась душа ее покойной прабабки. Я поспешила в «Два Хвоста», там мы обычно встречались после дела, чтобы разделить добычу. По заведенном порядку две трети уходило ей, одна мне – вполне справедливый расклад, учитывая, что Панди была старшей компаньонкой в нашей паре, кроме того, она возилась с демонами и выполняла самую сложную работу. Я не надеялась, что она поделится со мной, просто хотела послушать, что ей довелось увидеть внутри, в очередной раз восхититься ее работой. Но я не нашла ее там, в условленном месте. Не нашла и в комнате, которую она снимала в Унтерштадте. И в паре других мест, которые мне были известны, где ее можно было встретить днем, лакающей вино или безудержно сношающейся в самой разнообразной компании.
Бригелла вздохнула, пристально разглядывая трубку, которую так и не набила табаком. Сейчас, бросив скалиться, она походила на задумчивую птицу, маска с острым клювообразным носом лишь усиливала сходство. И пусть.
Пользуясь этим, Барбаросса позволила своему взгляду еще раз ощупать комнату. В этот раз уже не в поисках опасностей – в поисках полезных вещей, которые могли бы ей пригодится в скором времени.
Груда битого стекла… кусок обвалившейся кровли… превратившийся в гниющие руины матрас… Ее взгляд метался и скользил по полу, как опытная старая крыса, шмыгающая по помойке, вцепляясь в одни предметы, отталкиваясь от других, заинтересованно обнюхивая третьи. Крошка Бри может сколько угодно разыгрывать из себя паиньку, эта хитроумная потаскуха скажет лишь столько, сколько считает нужным сказать, ни на дюйм больше. Что-то она наверняка решит приберечь для себя. А значит, какой бы словоохотливой собеседницей она ни была, часть ответов придется выжимать из нее – и на этот случай лучше подготовиться заранее.
Ей почти сразу повезло. Под истлевшими мужскими шаравонами обнаружились лошадиные постромки, порядком истертые, но выглядящие крепкими, невесть как оказавшиеся в этом брошенном живыми душами домишке. Как сбруя они ни черта не стоили, но для того, чтобы связать по рукам и ногам шестнадцатилетнюю суку вполне годились. Чертовски удачно. Барбаросса мысленно кивнула сама себе, запоминая, где они лежат, чтобы потом не пришлось долго искать. Она стянет крошку Бри точно колбасу, и только потом приступит к расспросам.
– Что дальше? Ты нашла ее?
Бригелла встрепенулась на своем месте.
– Нашла ее лишь ближе к полудню. Столкнулась с ней в каких-то закоулках у самого подножья горы, совершенно случайно. А столкнувшись, едва узнала. Она была… – Бригелла прикусила губу, – Черт, ты бы и сама не признала ее. Она выглядела так, будто побывала на балу у самого архивладыки Белиала. В качестве не гостьи, но закуски. Растрепанная, перепачканная, в излохмаченной одежде, вся в ссадинах и синяках, она слепо брела по улице с мешком за плечом, вздрагивая от малейшего звука и была похожа на собственную душу, вытряхнутую из тела.
– Мешок? – жадно спросила Барбаросса, не позволив взгляду скакнуть к стене, туда, где лежала, укутанная мешковиной, банка с гомункулом, – Ты сказала…
– Да, – Бригелла улыбнулась, – Я уверена, это был тот же самый малыш, на которого ты позарилась. Но тогда я еще этого не знала. Я и сейчас многого не знаю, но, хвала Аду, это мне не мешает. Некоторые знания тяготят не меньше неизвестности, знаешь ли.
Барбаросса захотелось взять Бригеллу за складки на ее щегольском камзоле, издалека производившем впечатления шелкового, и тряхнуть так, чтобы чертова улыбочка погасла, точно свеча на ветру. А еще сделать с ней много других штук, которые могут показаться ей чертовски болезненными.
Панди была в доме на Репейниковой улице еще до нее. Она вышла оттуда с гомункулом. Она видела знаки. Она…
– Держи кулаки при себе, – буркнула Бригелла, покосившись на нее, – Благодарные слушатели платят монетой, а не оплеухами. Разве история не кажется тебе интересной? То-то же!
Конец октября… Барбароссе показалось, что ее никчемный мозг загудел, точно пчелиный улей, пытаясь переварить крохи оброненной Бригеллой информации. Год назад… Пандемия и исчезла в прошлом октябре. Исчезла. Пропала. Погибла в безвестной битве с неизвестными демонами или же сбежала из Броккенбурга – у обеих версий было порядочно сторонников, но ни одна так и не подтвердилась. Значит…
Бригелла медленно покачала головой. Та часть ее лица, что не была прикрыта маской, сейчас была бесстрастна и холодна, как поверхность озера под полной луной.
– Я попыталась заговорить с ней – тщетно. Она была истощена сверх всякой меры, будто прожила за эту ночь сорок жизней, болезненно вздрагивала и с трудом узнавала меня. Дьявол, она выглядела в самом деле паршиво. Но мешок держала так цепко, словно там лежала ее собственная душа. «Херово дело, Бри, – пробормотала она, когда наконец меня узнала, – Мы прокололись. Старикашка оказался хитрее, чем мы думали…Я здорово вляпалась. Эта чертова тварь пожирает меня кусок за куском. Я больше не могу, Бри… Он пытает меня. Он режет меня на части. Я перепробовала все, что могла, но ни хера не выходит. У меня осталось два часа, но я готова сдаться…»
– Херня! – вырвалось у Барбароссы, – Херня собачья!
Бригелла неохотно кивнула.
– Я тоже так подумала, но… В таком виде я ее никогда прежде не видела. Это была не та Пандемия, что я знала, готовая смеяться в лицо опасностям или схватиться со всеми демонам Преисподней разом, презрительная и дерзкая ведьма, ночная легенда Броккенбурга. Но я видела ее отчетливее, чем тебя сейчас. И я говорю тебе – она тряслась от страха. Она была опустошена, готова заскулить и в самом деле подумывала о сдаче. Я не знала, с чем ей довелось встретиться в доме старика, с какой тварью она схватилась той ночью, но поверь мне, если той удалось навести страху на Панди, это кое-что да значит.
Барбаросса стиснула зубы. Возможно, подумала она. Возможно, кое-что и значит.
– Панди жрала демонов на завтрак, – буркнула она.
Бригелла машинально провела пальцем по шитью на воротнике камзола.
– Пока ее саму не подали на стол с уксусом и горчицей, в окружении печеных яблок и капусты. Она несла какую-то околесицу, которую я не могла понять. Демон… Старик… Джунгли… Это была херова тарабарщина, сплошной извергающийся из нее водопад. Так говорят смертельно уставшие и смертельно испуганные люди. Мне пришлось спросить ее трижды, прежде чем у нее прояснилось в голове и она смогла произнести что-то членораздельное.
Барбаросса едва не вскочила на ноги, опрокинув лампу.
– Что она сказала?
Бригелла прищурилась, глядя на нее. Холодные серые глаза не мигали, сейчас они сами казались вырезанными из черного дерева и покрытыми тускло блестящим лаком, как прикрывающая их театральная маска.
– Тебе хотелось бы узнать это, не так ли?
– Бри! Говори или…
– Цинтанаккар. Она сказала – Цинтанаккар.
Барбаросса ощутила, как саднит что-то в груди, под дублетом и нижней рубахой. Кажется, где-то под мясом, в той толще мяса, где располагается сердце. Скверно саднит, ворочается, стонет…
Это слово, произнесенное Бригеллой с непонятной интонацией, немного нараспев, отчего-то отдалось у нее самой во внутренностях. Как спящая в груди смертоносная опухоль, которая мгновенно проснулась, едва только ее назвали по имени.
– Что такое Цинтанаккар?
– А ты сама не знаешь? – вкрадчиво поинтересовалась Бригелла, глядя на нее в упор.
Паскудный взгляд. Не опасный, но…
Изучающий, подумала Барбаросса. Как у кошки, пристально наблюдающей за барахтающейся в плошке с водой мышью. Ждущей момента, когда та достаточно выдохнется, трепыхаясь, чтобы можно было легко достать ее лапой.
– Что такое Цинтанаккар? – повторила Барбаросса, впившись взглядом в чертову маску, словно ее взгляд, обретя волей Ада силу алебарды, мог пронзить лицо за ней, выдавить эти блядские, с хитринкой, глаза, сорвать кожу, размозжить череп, – Почему я должна знать?
Бригелла вздохнула. Она не выглядела ни испуганной, не напряженной, и это нравилось Барбароссе меньше всего. Человек, не боящийся в ситуации, когда всякая здравомыслящая тварь начала бы трусится от страха, определенно что-то держит про запас. Грязный трюк, оружие, фокус. Бригелла была безоружна, если не считать маленького кинжала, который она прятала в одежде и которым все равно не успела бы воспользоваться. Что-то другое, подумала Барбаросса, здесь должно быть что-то другое…
– Я спросила об этом у Панди, но она так лязгала зубами, что едва не откусила себе язык. «Это демон, – выдавила она, – Цепной пес старикашки фон Лееба. Он отвел мне срок, чтобы я вернула украденное его хозяину. И он убьет меня через два часа, если я этого не сделаю».
Бригелла задумчиво дунула в мундштук так и не раскуренной трубки.
– В Броккенбурге всегда хватало адского отродья всех мастей. Многие из этих тварей не прочь поразвлечься с юной чертовкой или просто любят вкус человеческого мяса. Наши страдания для них как музыка. Некоторых из них можно запугать или подкупить, с некоторыми можно договориться. Ты сама знаешь, как все это устроено. Но я не видела вокруг Панди ничего похожего на адскую сущность. Никаких отпечатков в ауре, никаких возмущений в магическом эфире, никаких потеков меоноплазмы… Я спросила у Панди, где этот демон, что мучает ее, и знаешь, что она мне ответила?
– Что? – Барбароссе показалось, что горло ее высохло, как заброшенный колодец в предгорьях, даже этому короткому слову пришлось продираться через него, жестоко обдирая мягкие слизистые оболочки глотки.
– Она сказала – здесь, – тонкий палец Бригеллы медленно поднялся и коснулся ее шеи, аккуратно ткнув между острыми ключицами. Точно рапира в руке опытного фехтовальщика, мягко обозначившая удар, – «Он здесь. Он у меня внутри, Бри. Копошится в потрохах, словно плотоядная личинка. Сводит меня с ума, кромсает, пожирает кусок за куском. Его не вытащить, я пыталась. Не вырезать ланцетом. И он убьет меня в самом скором времени».
Барбаросса ощутила, что в глубине груди, под сердцем, налился тяжестью комок, крохотный, но чертовски твердый, сродни завязшей в мясе дробинке. Только эта дробинка не сидела спокойно, как полагается ее сородичам из стали, а ерзала, точно пытаясь устроиться поудобнее в своем новом ложе, мягком, податливом и теплом.
Он здесь. Он у меня внутри.
Херня!
Херня и вздор. Нет никакого демона. Надписи в доме старика были лишь никчемными каракулями. Иногда ошибаются даже самые хитрые и прозорливые воровки вроде Панди.
Но…
«Дальше!» – хотела было приказать она, но в этом не было нужды. Бригеллу не требовалось понукать.
– Это был последний раз, когда я видела Пандемию. Прежде чем я успела спросить что-то еще, она вырвалась и бросилась прочь, не выпуская своего проклятого мешка. Скрылась в закоулках Унтерштадта, как она умела это делать. Я искала ее целый день, cбила в кровь ноги, но так и не смогла вновь напасть на след. Бывала во всех местах, которые она привыкла посещать, расспрашивала всех сук, которые водили с ней знакомство, перетряхнула пару дюжин постоялых дворов и трактиров, где она могла бы появиться. Тщетно. Таковы уж легенды Броккенбурга, – Бригелла вздохнула, – Сегодня они горят ярким пламенем, точно облеченные светом самого Ада, а на следующий день не отыскать и пепла. Мне будет ее не хватать, нашей Панди. Нам всем будет не хватать.
– Но Панди…
– Я сама распустила слух, будто Пандемия сбежала из Броккенбурга. Не потому, что хотела опорочить ее память, просто из соображений безопасности. Сама знаешь, у нашей Панди было много воспитанниц вроде тебя или меня. Она любила подбирать брошенных птенцов. Некоторые из них обязательно принялись бы ее искать и, как знать, могли бы выйти на меня и узнать о нашем с ней маленьком дельце. А так… Фьюить! – Бригелла изогнула трубочкой губы, – Ведьмы время от времени бегут из Броккенбурга. Даже те из них, что кажутся самыми неукротимыми.
Херня! Херня! Херня!
Барбаросса ощутила, как дробинка, завязшая в ее груди, едва заметно шевельнулась. Дернулась, передав окружающим ее мягким потрохам толику сидящего в ней жара. Маленький уголек, запеченный в ее плоти. Отколотый осколок кости с острыми гранями. Частица адского пламени, дремлющая в колыбели из мягкой человеческой плоти.
Херня. Даже если бы в гостиной у старика укрывался демон, куда более коварный и хитрый, чем обычный привратник, стерегущий хозяйское добро, он нипочем не смог бы проскочить внутрь нее, точно муха в пасть зевнувшего пса. Она бы почуяла. Она ведьма – может, не лучшая в мире, но с тонким чутьем, она непременно…
Взрыв, вспомнила она. Беззвучный взрыв, который сотряс комнату, едва только она прикоснулась к банке с гомункулом. На несколько секунд лишивший ее ориентации в пространстве, зрения и обоняния. Она потратила несколько секунд, прежде чем сообразила, что угодила в ловушку, и начала сопротивляться. Вокруг нее с негромким гудением просыпались спрятанные сигилы и руны, воздух быстро теплел от разлитых в нем чар…
Это была обманка. С самого начала. Финт, которым лезвие рапиры вспарывает воздух у тебя перед носом, заставляя терять прыть и напор, чтобы мигом позже, уже настоящим выпадом, войти тебе в живот.
Обманка. Трюк. Фокус, и примитивный, из тех, что рассчитаны не на сведущего демонолога, а на самоуверенную суку, нахватавшуюся адских наук и мнящую себя ведьмой. На сестрицу Барби, самонадеянно считающую себя самой прожженной сукой на блядской горе. Самой хитрой и ловкой, способной выпутаться из любой паскудной ситуации.
Во имя всех блядей Ада, мертвых и живых.
Барбаросса даже не ощутила ярости, лишь глухую, распирающую ребра, тоску.
Тот, кто сооружал ловушку, нарочно рассыпал по всему дому письмена, сплетенные в причудливом хаотичном узоре. Пытаясь расшифровать их, отыскать смысл в бессмысленном, жертва теряла концентрацию, ослабляя на миг внутренние барьеры и тогда…
Барбароссе захотелось взвыть, чтобы выпустить эту острую дробинку, ерзающую внутри нее. Ерзавшую с самого начала, на которую, однако, она не обращала внимания, не удосуживаясь снизойти до мелких жалоб тела.
Бригелла молча разглядывала ее. Пристально, как зритель в первом ряду разглядывает авансцену первой в этом сезоне пьесы, боясь упустить не то что реплику, но и малейшее движение персонажей, перемену декораций или жест. Только в этот раз все актеры – это я, отстраненно подумала Барбаросса, ощущая себя точно бы голой под этим взглядом.
– Мы часто используем те силы, в устройстве которых не до конца разбираемся, – произнесла вдруг Бригелла, не меняя позы, не сводя с нее глаз, будто бы даже оцепенев на своем месте напротив, – Это в нашей природе. Мы используем энергии Ада, чтоб обустроить собственный быт, хотя бессильны разобраться в том, как они устроены. Мы охотно порабощаем его мелких созданий, запирая их в телевоксах, аутовагенах и лампах, хотя они куда более сложны, чем мы сами. Мы словно жадные муравьи, отщипывающие своими крохотными челюстями кусочки от лошадиного трупа, совершенно не склонные размышлять о том, частью какого хитро устроенного механизма они являются. Так повелось испокон веков, Красотка. Использовали же наши предки огонь прежде чем поняли его суть посредством алхимических реакций, или воду, чтобы утолить жажду? Оффентурен ничего не изменил, по большому счету.
О чем она болтает? Барбаросса обнаружила, что потеряла нить разговора – крохотный комок, пульсирующий в груди, на миг заставил ее позабыть обо всем, существующем за пределами ее тела. Но Бригелла как будто и не ждала ответа.
– Я мало что знаю о Цинтанаккаре, том существе, что живет внутри тебя, – спокойно сообщила она, – Судя по всему, он устроен куда сложнее и хитрее своих собратьев. У него совсем другие охотничьи инстинкты и принципы. Но это ничуть не мешало мне использовать его в своих целях.
Надо ударить ее, подумала Барбаросса, не ощущая в сжатых кулаках привычной силы. Сейчас, пока она увлечена своей болтовней. Короткий шаг и, резко повернувшись, правой рукой в висок. Она обмякнет – тут же подхватить, крутануть вокруг оси, швырнуть на пол, усесться сверху на грудь. Вторым ударом сломать нос, чтобы льющаяся кровь мешала ей дышать, третьим и четвертым перебить ключицы, заставив руки безвольно обвиснуть. Пятый… Над пятым она еще подумает.
– Скольких ты отправила туда, рваная шлюха? – процедила она, чтобы не дать Бригелле заметить движение ее правой руки, поползшей в сторону потайного кармана, – Скольких после Панди?
Бригелла приложила палец к губам, будто пытаясь припомнить. Многие суки в ожидании драки становятся напряженными, скованными. Но не она. Эта вела себя непринужденно и спокойно, словно они с Барбароссой спокойно развалились на лавочке, чтобы пощебетать после занятий. Если это была актерская игра, то наивысшего сорта. Чего еще ожидать от «шутовки»…
– За последний год? Шестерых. Ты – седьмая. Знаешь, это оказалось чертовски удобно. Тот прелестный домик в глубинке Верхнего Миттельштадта стал моей маленькой личной гильотиной и я щедро кормила его, уж поверь.
– Этот демон, – Барбароссе пришлось сделать усилие, чтобы произнести вслух имя, – Цинтанаккар, он…
Бригелла легко кивнула.
– Он делал за меня всю работу. Быстро, аккуратно, а еще – очень чисто. Мне больше не было нужды марать руки. Каждый раз, когда мне надо свести счеты с очередной сукой, я просто отправляла ее туда. Рассказывала сказки про набитые золотом сундуки, дряхлого хозяина и возможность хорошенько набить карманы. И даже была настолько милой, чтобы сообщить имя запирающего дверь демона. Чертовски любезно с моей стороны, не так ли?
Пальцы Барбароссы, отправившиеся к потайному карману, чтобы извлечь «Скромницу», увязли в плотной шерстяной подкладке, всего на полдюйма не добравшись до металла. Ей надо еще немного времени. Меньше минуты. Пусть Бри болтает, мило хлопая ресницами, пусть поет, точно забывшийся дрозд на ветке. Сейчас наступит ее очередь сплевывать зубы на пол, пуская пузыри окровавленным перекошенным ртом…
– Что с ними сталось?
– Ни одна из этих шестерых не вернулась, – Бригелла мягко очертила чубуком трубки полукруг в воздухе между ними, будто не замечая ее отчаянных попыток достать оружие, – Неудивительно. Демон, который прислуживает старикашке, смог сожрать саму Пандемию, легендарную воровку, а эти суки не годились ей в подметки. Как и ты, впрочем. Иногда я следила за их судьбой. Не потому, что намеревалась написать об их судьбе миннезанг, отнюдь, скорее из праздного интереса. Выскочив из домишки старикашки фон Лееба, они принимались метаться, точно кошки, к хвосту которых привязали кусок горящей пакли. Самые отчаянные пытались сопротивляться, самые никчемные – спрятаться. Но как ты убежишь от того, что заперто внутри тебя, верно? Цинтанаккар сожрал их всех до единой. Ему нравится вкус человеческого мяса, но еще больше ему нравится пожирать душу своей жертвы, уничтожая смелость, разум, достоинство, все прочее, превращая свою жертву в кусок воющего от ужаса мяса, покорного своей судьбе, покорно плетущегося на бойню. Семь часов могут пролететь как единый миг, когда пьешь вино или ласкаешь юную прелестницу в койке, но для демона с талантами Цинтанаккара это долгий срок.
Барбаросса ощутила прикосновение полированного металла к пальцам. Верная «Скромница» привычно ткнулась в ладонь, сдавила костяшки. Мягко, но крепко, как сдавливает рукопожатие лучшей подруги. Подбадривая и наделяя силой.
– Так они все…
Бригелла улыбнулась.
– Одна из них, обессилев от ужаса, вскрыла себе бритвой вены. Остальные шестеро покорно вернулись в дом на Репейниковой улице, под крыло к господину фон Леебу. Больше ни одну из них не видали в Броккенбурге. Знаешь, это даже досадно. Я щедро кормлю сеньора Цинтанаккара, хоть и незнакома с ним лично, но лишена возможности полюбоваться плодами его труда. Согласись, есть в этом нечто несправедливое! Но в этот раз… – улыбка Бригелла походила на беззвучно раскрывшуюся рану, из которой не вытекло ни капли крови, – В этот раз все будет иначе, Красотка. Мы с тобой…
Герцог Абигор, адский владыка, даруй мне всю силу, что может выдержать мое тело. Дай мне всю злость, скопленную тобой за тысячи лет. Сделай меня сокрушительной, точно выпущенная пуля. Отведай крови, которой я щедро поделюсь с тобой…
Два шрита расстояния – бой в упор для человека, вооруженного рапирой, но если хочешь дотянуться до противника вооруженном кастетом рукой, требуется сделать по меньшей мере пару небольших шагов. Барбаросса успела сделать один – быстрее, чем Бригелла спохватилась или сумела моргнуть. Успела ощутить, как сладко ноют растянувшиеся точно тетивы сухожилия, на миг ощутив себя античной катапультой, посылающей в цель снаряд. Успела отвести вбок руку, чтобы не вышибить из сустава плечо, посылая «Скромницу» снизу вверх, сокрушительным ударом, который должен был вмять маску Бригеллы прямо ей в лицо, с хрустом ломая кости за ним.
Не успела только понять, отчего та сидит на прежнем месте, бессмысленно улыбаясь, не делая попытки ни уклониться, ни перехватить ее удар, сжимая свою никчемную трубочку, которую так и не удосужилась раскурить. Так, точно эта никчемная деревяшка могла ее защитить.
А потом тонкая трубка в руках Бригеллы лопнула, сломавшись пополам – и прямо у нее перед лицом открылась дверь в Ад.
Из всех смертных, включая почтенные оберские роды, только фон Друденхаусы могли похвастать тем, будто заглянули в Ад через распахнутые двери – в страшный день Оффентурена. Никто не знал, что они там увидели, но в память об этом их потомки даже спустя триста с лишним лет выжигают себе правую глазницу.
Наверно, что-то подобное ощущает перед смертью человек, которым выстрелили из пушки, в тот миг, когда раскаленные пороховые газы вышвыривают его из ствола, превратив в фонтан вязкой жижи и ворох тлеющего тряпья.
Она ощутила удар в лицо чудовищной силы, удар, от которого оно раскололось пополам, как спелое яблоко, а может, это весь мир раскололся пополам с ужасающим грохотом, превратив ее в скомканную обожженную тряпку.
Это был не терцероль, у нее в плундрах. И даже не любимый моряками тромблон со смертоносным раструбом на конце. Это была херова ручная мортира, снаряженная двойной навеской пороха.
Барбаросса всхлипнула, суча ногами, пытаясь втянуть воздуха в раздавленную грудную клетку. Последнее, что успело сообщить ей тело, прежде чем по нему разлилось губительное онемение, это короткое ощущение полета и хруст под ребрами. Кажется, она отлетела в сторону, точно тряпичная кукла, во что-то врезалась, покатилась по полу…
Не открывай глаза, приказала она сама себе. Выстрел в упор оставляет чертовски мало от лица, будь ты первая в Броккенбурге красавица или отродье с лицом, похожим на подгоревший мясной пирог. Твои глазницы наверняка лопнули, а пасть разорвало пополам. Не сопротивляйся, не дергайся, не усугубляй свои мучения. Хоть раз в жизни будь пай-девочкой, отправься в Ад достойно, как подобает ведьме, вместо того, чтобы со звериным упрямством цепляться за свою никчемную жизнь.
Твое тело сейчас должно быть похоже на разметанную вилкой котлету, лежащую на краю тарелки. Никчемный хлам. Кровоточащие руины. Оно булькает в агонии, дергается и хрипит, содрогаясь в конвульсиях, и толку от него не больше чем от мешка, в который на скотобойне складывают лошадиную требуху. Ты паскудно жила, сестрица Барби, так хотя бы сдохни достойно…
Говорят, сперва ты ощущаешь жар. Легкий, едва ощутимый, он быстро разливается по телу, милосердно заглушая боль, и поначалу кажется даже приятным, похожим на ласковое прикосновение апрельского солнца сквозь толстое стекло лекционной залы. Но уже очень скоро ты ощущаешь себя полыхающей на костре ведьмой. Твои кости лопаются от жара, внутрености шкворчат, глаза кипят в глазницах, но это длится всего несколько мгновений – пока невидимое пламя пережигает те нити, которыми душа крепится к телу. А после…
После ты, сделавшись каплей расплавленной меоноплазмы, начинаешь свое бесконечное падение в Ад, пронзая, точно крохотный метеор, все его слои, которых там больше, чем песчинок на дне, чем ветров в небе, чем грехов на совести юной красотки. Ты проносишься сквозь моря из расплавленного металла и бездны ядовитых миазмов. Сквозь миры, состоящие из битого стекла и сливового варенья. Сквозь облака пепла и конфетти. Сквозь бессчестные измерения и невозможные, противоречащие друг другу, координаты.
Это будет долгое, чертовски долгое путешествие, ведь Ад состоит из мириадов кусков, которые соединены между собой где стальными цепями и наезженными трактами, а где и волоском из кошачьих усов. Некоторые чертоги, лежащие на этом пути, устроены столь противоестественно и жутко, что человеческий рассудок, не в силах выдержать увиденного, взрывается как перегнившая тыква в первые же мгновения, отчего в расплавленное море падает уже не человеческая душа, а комок верещящей меоноплазмы. Другие, напротив, могут подарить знания, немыслимые в мире смертных, или наслаждения, которых ты никогда не смог бы испытать при жизни.
Башни из обожженной кости, лишенные фундамента, растущие во все стороны сразу, внутри которых собраны все гримуары, хранящие адскую мудрость. Роскошные залы, отделанные черным хрусталем и белым золотом, в которых никогда не прекращается пиршество, а прислуживают за столом многорукие стеклянные девы в ливреях из свежесодранной кожи. Величественные скалы, инкрустированные самоцветами размером с карету, из расселин в которых бьют ручьи сладкого вина и горькой желчи. Отделанные венецианским бархатом будуары, в которых денно и нощно совокупляются существа, для которых сама человеческая природа – величайшее оскорбление. Пылающие крепости, двигающиеся на исполинских ногах и пожирающие своих защитников. Острова из обсидиана, пронзенные медными шпилями…
Это падение может быть ослепительно коротким или бесконечно долгим – адские владыки не видят разницы между секундами и веками – но далеко не все души долетают до конечной точки своего назначения. Некоторые души замерзают и разбиваются вдребезги. Другие тают, как воск, под гнетом новых, неизведанных прежде, чувств. Многих пожирают в пути бесчисленные адские отродья, хищниками шмыгающие во многомерной бездне, существа слишком чудовищные и невообразимые, чтобы обрести форму в мире смертных. Эти охотно лакомятся свежей меоноплазмой или превращают души в вечно кричащие от нестерпимой муки самоцветы, которыми украшают себя и своих вассалов, иногда сооружая роскошные подвески и диадемы…
