Текст книги "Расследования Марка де Сегюра 2. Дело о сгоревших сердцах (СИ)"
Автор книги: Лариса Куницына
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 40 страниц)
Глава 7
Старая котельная нимало не изменилась за те несколько месяцев, что она не была в этой части Брокка. Не изменилась – да и не могла измениться. Все тот же исполинский, обильно заросший плющом холм, контуры которого едва можно было разглядеть, так плотно к нему со всех сторон лепились прочие дома. Барбаросса усмехнулась, разглядывая его с почтительного расстояния.
Воистину, жадность городского магистрата могла состязаться лишь с жадностью адских владык. За триста пятьдесят лет, минувших с рокового дня Оффентурена, распахнувшего все двери Ада, серый камень броккенской горы впитал в себя до пизды ядовитых чар и магических испарений, но каждый его альбум[1], выраженный в звенящих гульденах, приносил, по слухам, господину Тоттерфишу, городскому бургомистру, такой умопомрачительный доход, что он уже выстроил себе по небольшому замку в Гросенхайне, Криммичау и даже в Дрездене.
Может, про замки злые языки и хватили лишку, тем более в Дрездене, но, судя по тому, с какой охотой городской магистрат застраивал каждый дюйм свободного пространства, водружая все новые и новые дома, скоро херова гора провалится в Преисподнюю, мрачно подумала Барбаросса, не выдержав всего водруженного на ее древний хребет веса.
Здесь, в Верхнем Миттельштадте, дома еще не лепились друг к дружке так тесно, как внизу, напоминая битву раковых опухолей за груду умирающего мяса, да и сложены были из добротного камня, а не из скверного фахверка, улицы были достаточно широки для снующих аутовагенов и карет, а сточные канавы имели вполне пристойный вид, но… Барбаросса подняла повыше воротник дублета, чтобы капающая с висящих над улицей проводов дрянь не замочила шеи. После сладкого, как вино, воздуха Эйзенкрейса здешний все равно отдавал ссаниной и помоями, мало чем отличаясь от воздуха Нижнего Миттельштадта. А уж здешняя щекотка и подавно могла свести с ума.
Она не обладала чуткостью Котейшества, но даже ее слабого чутья на чары было достаточно, чтобы ощущать легкий зуд кожей спины и предплечий – реакция ее тела на едкий магический фон, царящий здесь. Не требовалось иметь за спиной пяти кругов посвящения в адские науки, чтобы определить его источник. Чертовы провода.
Провода здесь висели над улицами так густо, что походили на растянутые в воздухе силки, свисая гудящими гроздьями с уличных столбов и оплетая многие дома не хуже плюща. Тысячи мейле одного гигантского трубопровода, по которому днем и ночью перекачивались поддерживающие жизнь города энергии ада, и трубопровода порядком изношенного, давно не знавшего ремонта, выпускающего в и без того насыщенный остаточными чарами воздух дополнительные порции хаотически заряженной дряни. Истинные кровеносные сосуды, прокачивающие ядовитую кровь в огромной глыбе каменной плоти под названием Броккенбург, не дающие ей испустить наконец дух.
Кое-где в переплетениях проводов висели, покачиваясь, разлагающиеся тела гарпий, похожие на истлевших пауков – херовы чертовки, привлеченные в Верхний Миттельштадт соблазнительными запахами, частенько ломали себе крылья и шеи, да так и оставались висеть, внося собственный пикантный аромат в здешнюю атмосферу. Но они не были единственными представителями жизни в этой исполинской, распахнувшейся над всем городом, паутине.
Кое-где по проводам карабкались существа, в сторону которых и вовсе не стоило глядеть, напоминающие коллекцию препаратов анатомического театра, в которую какой-то шутник-демон вдохнул жизнь. Полупрозрачные розовые сгустки со множеством гибких усиков, которыми они ловко цеплялись за провода, целенаправленно куда-то двигаясь. Огромные мясистые серые гусеницы, меланхолично пережевывающие своих менее удачливых собратьев. Еще какие-то твари, походящие одновременно на нетопырей и ос…
Все эти существа не были смущены ни уличным гулом, ни рычащими аутовагенами, проносящимися под ними, ни самим присутствием человека. Они невозмутимо передвигались по растянутым над улицей проводам, не обращая ни малейшего внимания на то, что происходит внизу – паутина из кабелей на протяжении многих десятилетий служила им домом, домом, в котором они без помех спаривались, выводя все новые и новые поколения чудовищ, соперничали, охотились и принимали пищу, деловито обгладывая мертвых гарпий и друг дружку.
Если верить Котейшеству, все эти выблядки, деловито копошащие в гигантской паутине, когда-то были обычными городскими обитателями – мошкарой, мышами, кузнечиками, вшами. Но Броккенбург щедро вскормил их своей отравленной кровью, даровав новые формы и обличья, подчас довольно опасные. Кое-где, говорят, эти твари в безостановочном процессе отвратительного кровосмесительного размножения умудряются достигнуть таких размеров, что легко утаскивают наверх бродячих собак и даже зазевавшихся детей. Иногда это бедствие принимает такие очертания, что местным горожанам приходится хлопотать перед магистратом об отряде из супплинбургов, огнеметы которых очищают паутину над городом от самых дерзких и голодных представителей этого племени – по крайней мере, на какое-то время.
Может, не так уж они и отличны от нас, подумала Барбаросса, разглядывая старую котельную и пытаясь понять, с какой стороны от нее должна располагаться Репейниковая улица. Точно так же жрут, испражняются и пытаются выжить, как и все прочие в этом городе. Черт, для них, таких крох, люди сами должны казаться могущественными демонами, с которыми опасно связываться, но внимание и защиту которых каждый желает заслужить. Не удивлюсь, если где-то они уже пытаются приносить нам жертвы, стаскивая к порогам дохлых мышей и объедки…
Кое-где виднелись их уродливые гнезда, прилепившиеся к паутине. В большинстве своем они были непримечательны и походили на ссохшиеся сморщенные бородавки, прилипшие к переплетению проводов, однако встречались куда более изящные, украшенные выгоревшими носовыми платками, обрывками шляп и прочим тряпьем, которое можно раздобыть на улицах Верхнего Миттельштадта. Особо богатые даже щеголяли обломками шпор, сапожными подметками, кусками черепицы, ржавыми гвоздями и бутылочным стеклом – настоящие дворцы среди прочих.
Не хватает только милых вышитых половичков у порога, с усмешкой подумала Барбаросса, прикрывая лицо сложенными козырьком пальцами – того и гляди какая-нибудь зазевавшаяся тварь с тонкими, как у паука, лапками, свалится тебе на голову или исторгнет кляксу кислотного, проедающего даже дубленую кожу, помета… В Верхнем Миттельштадте, может, и презирали жителей нижней части города, как те в свою очередь презирали унтерштадтцев, вынужденных носить тяжелые плащи, ботфорты и маски, однако редко выходили на прогулку без плотного зонта – известно, по какой причине. У нее самой такого зонта не было. Ни зонта, ни плаща, ни даже широкополой шляпы. Одно только клокочущее нетерпение в жилах и стиснутые кулаки.
Репейниковая улица, к ее облегчению, оказалась тише многих прочих. В меру широкая, в меру оживленная, она не могла похвастать ни толпами прохожих, ни гудящими сворами аутовагенов, снующих туда-сюда и порядком ее нервирующих. Не захолустье – просто тихий район, не затронутый бурлящими артериями города. Дома здесь были добротные, основательные, по всему было видно, что строили их еще в прошлую эпоху, до последней войны. Двух или трехэтажные уютные особнячки, каждый со своим ухоженным палисадничком, почтовым ящичком и резной коновязью. Блядски мило.
Осторожно, одернула себя Барбаросса, стараясь повыше поднять воротник дублета, чтобы спрятать лицо от взглядов случайных прохожих. В таких домах ютятся не вчерашние сапожники, и не скорняки. Скорее, цеховые мастера средней руки, почтенные магистратские чиновники, купцы со скромным доходом и вышедшие на пенсию корабелы с майеровских верфей. Тихий, спокойный район, не сотрясаемый ни грызней между ведьминскими выводками, ни грохотом вырвавшихся из своих цепей демонов. Прекрасное место, чтобы встретить старость – даже в таком суетном и паршивом городишке, как старый добрый Брокк. Кем бы ни был отставной вояка, которого выследила Бригелла, он нашел чертовски неплохое местечко, чтобы обосноваться на склоне лет.
Осталось только отыскать дом, внутри которого томится в ожидании гомункул.
Их с Котейшеством гомункул.
Тумберг и черная бузина?.. Ей не составило никакого труда его найти, даже если бы Бригелла поскупилась на приметы – нужный ей дом не то, чтоб бросался в глаза, но определенно выделялся в ряду себе подобных, она даже не сразу поняла, отчего. У него не имелось ни затейливых флюгеров, ни фонтанов, ни прочей херни, на которую спускают деньги господа, живущие в Верхнем Миттельштадте, у него вообще не было ничего лишнего, даже дощечки с именем хозяина на двери. Если он чем и выделялся среди собратьев, так это своей изрядной запущенностью. Не заброшенностью – у Барбароссы был нюх на заброшенные дома – но той аурой легкой позабытости, потертости, которой отличаются подсохшие веточки флердоранжа и старые сорокалетние девы.
Краску на фасаде явно не подновляли последние лет десять, стекла – дорогие, без наплывов, производства дрезденских стеклодувов, не иначе – были покрыты толстым слоем пыли и грязными разводами. Палисадник и вовсе был запущен до такой степени, будто росло там лишь то, что смогло зацепиться за землю, и без малейшего участия со стороны хозяина.
Барбаросса хмыкнула, тайком разглядывая окна. Этот домишко определенно начинал ей нравится. И то, что старик не держит слуг, было чертовски удачным обстоятельством. Ни прислуги, ни охранных демонов… Не хватало только надписи «Добро пожаловать, госпожа Барбаросса!» на фасаде.
Но даже если бы все демоны Ада принялись тушить папиросы о ее пятки, они все равно не заставили бы ее забыть об осторожности. Это Верхний Миттельштадт, Барби, напомнила она себе. Не Унтерштадт, где ты привыкла хозяйничать, как у себя дома. И даже не Нижний Миттельштадт, полный знакомых тебе переулков, схронов и тайных троп, где без труда можно избавиться от погони. Если провалишься и тут, считай, все кончено. Напрасно Котейшество будет ждать тебя сегодня в Малом Замке, напрасно будет сжимать кулачки, вглядываясь в темнеющее небо и ожидая подругу с добычей…
Она трижды прошла Репейниковую улицу – вверх, вниз и снова вверх. Ее дублет и бриджи определенно не имели достаточного лоска, чтобы она могла слиться со здешними обитателями, но и белой вороной ее не делали – в это время дня улица была полна самым разным людом, среди которого она вполне могла рассчитывать затеряться.
Бригелла не ошиблась – охранные сигилы, которые она обнаружила в изобилии на фонарных столбах и стенах, в самом деле оказались неважного свойства. Некоторые из них заросли мхом или были затянуты грязью, другие были нанесены столь небрежно, что все равно не сработали бы – работа дилетанта, плохо сознающего, какими силами пытается управлять. Кое-где, конечно, попадались и те, что представляли опасность, но, по счастью, все они были расположены на приличном удалении от старикашкиного дома. Барбаросса изучила их въедливо, до последнего штриха.
А крошка Бри неплоха, с усмешкой подумала Барбаросса, делая вид, что поправляет сбившийся каблук, при этом пристально разглядывая мостовую в поисках всякого рода нехороших сюрпризов, провела рекогносцировку не хуже, чем сам Мориц Оранский[2]. Тем громче она будет клацать зубами, обнаружив, что ее, прожженную «шутовку» так легко и изящно обвели вокруг пальца. И кто – сестрица Барби, которую она считала недалеким чудовищем, способным лишь сминать черепа и носы да орудовать дубинкой!
Пусть приходит сюда в два по полуночи, как было условлено. Она найдет только опустошенный дом, пустые полки и, может быть, какую-нибудь насмешливую записочку на видном месте. Барбаросса ухмыльнулась, представив выражение на ее лице. На той части лица, что не была укрыта под маской.
Без сомнения, Бригелла будет в ярости, обнаружив, что кропотливо составленный ею план оказался претворен в жизнь, вот только без ее участия. Но поделать ничего не сможет, даже если изгрызет себе локти до костей. Не пойдет же она с жалобой в городской магистрат! А соваться в Большой Круг и подавно станет лишь самоубийца – старые суки, надзирающие за порядком, будут только рады отдать ее под суд за попытку кражи принадлежащей городу собственности – просто чтобы продемонстрировать городу и университету свою ревностную приверженность порядку. Даже если она решит открыться сестрам… Барбаросса хмыкнула. Любезные сестры, узнав, что она замышляла, оттаскают ее за косы так, что не поздоровится, и будут правы. Нет, крошке Бри придется засунуть свои жалобы глубже, чем заглядывал кто-нибудь из ее любовников.
Бригелла, конечно, мстительна, наверняка она попытается поквитаться, тем более, что ее счеты к сестрице Барби станут еще весомее, вот только едва ли ей что-то светит, кроме пылающей адовой бездны.
Извини, Бри, мысленно сказала ей Барбаросса, но у меня нет времени ждать. Кроме того… Пусть Панди обучила меня не всем фокусам, далеко не всем, но даже я знаю, какая паскудная это идея – идти на кражу с напарницей, которая затаила на тебя обиду. Может, ты и не сунула бы мне стилет между лопаток прямо в прихожей, может, не придушила бы удавкой, улучив момент, когда я отвернусь, но… В этом блядском городе у меня и так чертовски много поводов рисковать своей шкурой, а свободное место, не занятое рубцами и ожогами, на ней уже как будто бы заканчивается.
Каждая сука сама за себя. Вот то правило, которому старый добрый Брокк учит всех ведьм с первого дня, вот та наука, в обучение которой он вкладывает так много усердия…
Если что и внушало Барбароссе опаску, так это старый охранный голем, которого она обнаружила в переулке в двух домах от того, который ее интересовал. Даже обильно засыпанный листвой, загаженный обитателями раскинувшейся над домами паутины, согнувшийся едва ли не до земли, он выглядел грозным – чертова груда железных доспехов, замершая в пугающей неподвижности. Самоходная гильотина в миниатюре с закончившимся заводом.
Не самая опасная штука в Броккенбурге, а уж по сравнению с адскими владетелями и вовсе не опаснее оловянного солдатика, но внушительная и, чего греха таить, чертовски здоровая. Барбаросса прикинула, что если голем проснется и выпрямится во весь рост, распрямив свои огромные ноги, то будет в высоту не меньше девяти фуссов[3] – херова громадина, едва не вдвое выше нее ростом, вполне сошедшая бы за поставленный стоймя аутоваген. А уж силы, заложенной в нем, должно быть достаточно, чтобы разорвать пополам быка.
Вот только времена, когда он должен был внушать ужас в сердца врагов, давно миновали. Издалека он в самом деле производил грозное впечатление, но вблизи делалось видно, что бронированная сталь его кирасы покрыта бесчисленным множеством вмятин и коростой из нескольких слоев выгоревшей краски, а кольчужная сетка на сочленениях прикрывает выгнившие от ржавчины участки. В выпуклом, как у рака, архаичном панцире зияли отверстия от выпавших заклепок, настолько крупные, будто по нему били из пушки картечью, а если заглянуть в них – Барбаросса набралась смелости и заглянула – было видно, что внутри его панцирь напоминает выгнившую ореховую скорлупу, обильно поросшую мхом. Венчающая корпус массивная яйцеподобная голова, выполненная в форме шлема-бикока с давно истлевшим плюмажем, равнодушно взирала на Барбароссу сквозь россыпь граненых отверстий в круглой лицевой пластине.
Болванчик. Мусор. Ржавый хлам. Даже если какая-то сила стронет его с места, несчастный увалень рассыпется после первого же шага. Барбаросса ничуть не удивилась, разглядев на бронированном наплечнике размером с наковальню угловатый жирный балкенкройц[4], выглядывающий из-под слоев облупившейся краски. Бригелла и здесь оказалась права – древняя рухлядь. Небось, маршировал еще в армии герцога Вильгельма Данцигского, защищавшей Саксонию во времена Второго Холленкрига сорок лет назад, чудом уцелел и был выкуплен скупым броккенбургским магистратом у армейских интендантов, чтобы доживать свой век в Верхнем Миттельштадте, изображая охранника.
– Как поживаете, господин Ржавый Хер? – осведомилась у него небрежно Барбаросса, остановившись напротив, – Как погода?
На миг ей стало неуютно. Показалось, что эта приржавевшая к месту громада из давно опаленной стали, пробужденная ее вмешательством, сейчас скрипнет и отзовется голосом мертвого Мухоглота по-итальянски: «Un po' più caldo che nelle profondità dell'inferno stesso, caro professore!». Но голем не ответил – да и не мог бы ответить при всем желании. Существа вроде него были наделены скудным зачаточным разумом, способным лишь распознавать цель да выполнять нехитрые команды, речевого аппарата же не имели вовсе. Но Барбаросса сделала вид, будто внимательно прислушивается.
– Что? Мыши соорудили нору у вас в заднице и натаскали внутрь орехов? Да что вы говорите! А как ваша женушка? Так и хворает ржавчиной между ног после того, как ее отпялил пьяный лудильщик? Как детишки?..
Голем молча пялился на нее тремя рядами граненых отверстий. На забралах многих големов часто рисовали масляной краской лики демонов со скалящимися пастями, но если этот болван и имел когда-нибудь подобное, дожди, ядовитые испарения и помет гарпий давно смыли его без следа.
Как и мое, подумала Барбаросса, сверля взглядом выпуклую металлическую пластину.
– Выкуси, Ржавый Хер!
Рассмеявшись, Барбаросса плюнула ему в забрало – плевок остался висеть на бронированной лицевой пластине. Ребячество, конечно, но она не сдержалась. Надо было выместить скапливающееся внутри напряжение.
Она уже трижды намечала момент, когда двинется к двери, чтобы взяться за замок, и трижды малодушно переносила срок. Пускай грохочущая повозка с глиняными горшками проедет мимо, пускай рыжеволосый увалень на кобыле отъедет подальше, пускай три хихикающие девицы, прячущие лица в передниках, отойдут хотя бы на три-четыре руты и тогда…
Ты просто тянешь время, сестрица Барби. Откладываешь исполнение плана, находя все новые и новые причины – как девица, которой ее ухажер предлагает засадить в жопу и которая хочет сберечь свою сральную дырку.
Ты не готова, Барби, и сама это знаешь. И то, что ты делаешь, больше напоминает авантюру, чем продуманную кражу. Ты не запаслась ни плащом, который можно будет потом сбросить в переулке, ни плотным омюсом, которым можно было бы прикрыть лицо. У тебя нет ни Финстерханда со свежими, натопленными из мертвецкого жира, свечами, ни хороших башмаков, подбитых каучуком, с беззвучным шагом. У тебя ни хера нет, кроме мешка, который ты украла по пути на рыбном рынке, чтобы спрятать свою добычу, да наглости, которой у тебя от рождения куда больше, чем уместится в этом самом мешке.
Если тебя сцапают, Бригелле, пожалуй, придется сочинить миннезанг в твою честь. Он будет называться «Самая тупая шлюха в Брокке».
Панди никогда не работала наспех, некстати вспомнила она. Многие в Унтерштадте считали ее лихой разбойницей, не задумывающейся о последствиях и сохраняющей жизнь только благодаря протекторату адских владык. Она и сама охотно поддерживала эту репутацию, нарочито выставляя себя лихой бретеркой и забиякой, не утруждающей себя сложными планами. Про нее даже говорили – быстрее, чем обнажает нож, Пандемия только скидывает штаны. Это тоже было правдой, но лишь частью правды, той, что предназначена для чужих глаз. Лишь некоторые ведьмы в Броккенбурге, которых она удостоила чести, приблизив к себе, знали – каждую свою выходку Панди готовила тщательно и хладнокровно, как мудрый старый скорпион.
Наметив нужный дом или лавку, она могла неделю вести за ним слежку, намечая подходы и пути отступления, планируя каждый шаг, выверяя детали до тех пор, пока план не станет изящен, как смертоносный узор адских чар. Панди нипочем бы не рискнула забраться в дом, который видела впервые в жизни, да еще при свете дня. Панди даже за все золото Броккенбурга не пошла бы на ограбление человека, которого не видела в глаза. Панди никогда не стала бы ввязываться в авантюру посреди Верхнего Миттельштадта. Панди не…
Заткнись, приказала себе Барбаросса, делая неглубокие быстрые вдохи, как на фехтовальной площадке. Такие вдохи помогали стереть ненужные мысли, переводя тело в режим изматывающего танца со рваным ритмом, перемежаемого свистом клинков, прочищая голову и разогревая мышцы.
Тебе нужно лишь полминуты. Подгадать момент, когда на улице будет поменьше народу, решительно подойти к двери, приложить руку к замку, произнести имя демона и отпереть дверь. Херня. Полминуты – и ты внутри, нужна только наглость, а наглости тебе всегда было не занимать.
Но Панди…
Барбароссе захотелось треснуть металлического истукана по забралу, чтоб хорошенько рассадить себе пальцы о его стальную морду-забрало.
Панди больше нет. Ты можешь сколь угодно представлять, будто она пала в неравном бою, с рапирой в одной руке и дагой в другой, что свела счеты с жизнью, окруженная врагами, бросившись вниз головой с башни, что превратилась в горсть пепла, попытавшись ограбить сами адские чертоги… В глубине души ты знаешь, что хитрая пизда Бригелла права.
Панди просто выросла. Стала большой девочкой. Совершив во славу Броккенбурга множество подвигов, вовремя сообразила, куда катится этот безумный блядский тарантас – и спрыгнула с него на полном ходу. Оказалась мудрее, чем думали про нее все прочие. Поняла основную заповедь. Тебе может повезти раз, тебе может повезти дважды, тебе может повезти чертовски много раз подряд, но лишь до тех пор, пока твои выходки забавляют адских сеньоров. Рано или поздно твой запас удачи закончится. И тогда старый добрый Брокк один-единственный раз клацнет своими древними дряхлыми зубами, раздавив тебя между ними, точно крошку. Не успеешь даже пернуть.
Панди многие считали обычной разбойницей, слишком взбалмошной, свободолюбивой и дерзкой, чтобы повзрослеть и примкнуть к ковену, на деле же она была мудрее и опытнее многих старших сук, заправляющих Большим Кругом. Куда умнее, чем про нее думали другие, потому и ушла вот так, молча, незаметно, как ночной вор, оставив без окончания восьмой миннезанг Бригеллы. Сейчас, должно быть, служит горничной где-нибудь в Лунценау, бросив попытки обуздать адские энергии, или ткет ковры в Бранд-Эрбисдорфе или…
Еще пять ударов сердца, прикинула Барбаросса.
Панди некого было оставлять за спиной. Своих учениц она легко отпускала в большое плавание, не считая нужным даже махнуть на прощанье платком. Она вообще не держала при себе платков. Как и прочих предметов, которые стесняли бы ей маневр, удерживая, точно якорь. Свободная как ветер, она сама выбирала курс и неслась на всех парусах – одержимая всеми демонами шхуна в бескрайнем адском океане.
У нее никогда не было никого вроде Котейшества.
Сердце отбило последний, пятый, удар.
Пора, приказала себе Барбаросса.
Больше всего она беспокоилась не из-за случайных глаз, а из-за замка. Слишком давно не практиковалась по этой части, замки же стараниями мастеров Броккенбурга неустанно совершенствовались. Большая часть из них все равно оставалась рухлядью, в которые вдохнута крохотная песчинка адских сил, но иногда можно было встретить чертовски неприятный сюрприз – как встретила его когда-то та чертовка, которую помянула Бригелла.
Глаукома, вспомнила она. Эту чертовку звали Глаукомой. Ловкая для своего возраста, с пальцами, которые, казалось, могут пройти даже через игольное ушко, она упражнялась в искусстве обчищать чужие дома с такой настойчивостью, будто вознамерилась стать не ведьмой, а самой прославленной воровкой в Броккенбурге. Нахватавшись у старших подруг обрывков самых разных наук, небесполезных в ее деле, она могла одним щелчком ногтя превратить амбарный замок в дохлую крысу или вытащить из прорезей дюймовый засов, не прикоснувшись к нему пальцем. Как-то раз она умудрилась отпереть двери запертого трактира и стащить оттуда несколько бочонков рома. Той же ночью весь Шабаш перепился до поросячьего визга, а Глаукому носили на руках, чествуя на все лады.
Но в конце концов она совершила ошибку. Сунулась в какую-то богатую адвокатскую контору в Верхнем Миттельштадте, прельщенная блеском несгораемых шкафов внутри. Самонадеянность сыграла с ней злую шутку. Демон, запиравший дверь, оказался совсем не так прост, как она вообразила, а с секретом, видимо, как раз на такой случай.
Глаукома выжила, но лишь чудом, а вот ее рука, которой она ковырялась в замке… Едва ли она сможет поковыряться ею хотя бы в собственной заднице. Рука превратилась в уродливый отросток, сплетенный из опаленных сухожилий, березовых веток, колючей проволоки и склизких щупалец, к тому же истекающий липкой бесцветной слизью. Глаукоме пришлось оставить обучение в Броккенбурге – как и многим другим излишне самоуверенным ее подругам, любившим пошалить с чужими замками.
Барбаросса не собиралась повторять ее ошибок.
Приникнув к двери, она не стала сразу прикасаться к стальной пластине замка, лишь щелкнула по нему ногтем. И почти тотчас ощутила, как за тонкой сталью заворочался крохотный клубок чар, распуская во все стороны тончайшие, состоящие из полупрозрачной меоноплазмы, щупальца.
В глубине души она ожидала подвоха. Назвав имя демона, Бригелла сама сунула ей ключ, отпирающий эту прелестную шкатулочку, но что, если ключ этот был миниатюрной бомбой, вложенной ей в руки?..
Дверной демон – не самое опасное из адских созданий, там, в Геене Огненной, его родном мире, его сородичи, должно быть, сродни садовым слизням. Но даже той толики адской силы, что в нем заложено, достаточно, чтобы причинить слабой человеческой оболочке больше увечий, чем многие инструменты, специально придуманные для этого грубым и косным человеческим разумом.
Например превратить ее руки в огромные рачьи клешни. Или связать их узлом друг с другом, сделав кости мягкими и податливыми, как горячая карамель. А может, просто развеять их невесомым пеплом или…
Заткнись, зассыха, приказала себе Барбаросса. Иначе истечешь соплями, так и не взявшись за дело…
Осторожно прикоснувшись пальцами к полированной дверной пластине, Барбаросса улыбнулась. Несмотря на все усилия Панди она так и не научилась разбираться в замках, однако этот – она отчетливо чувствовала – не таил в себе ни хитростей, ни секретов. Он был рассчитан на обычного взломщика, вооруженного отмычками, а не на ведьму.
– Upphaf vinnu, – произнесла она шепотом, вдувая эти слова в замочную скважину, – Лемигастусомиэль!
Демон взбрыкнул было, ощутив магическую ауру чужого, незнакомого ей существа, отличную от ауры хозяина дома, но почти тотчас обмяк, услышав в ее устах собственное имя. А следом за ним едва не обмякла от облегчения и Барбаросса. Ключик оказался без ловушки, как она опасалась, без хитрости, он легко вошел в невидимую замочную скважину.
– Taktu því rólega, – приказала она, – Lækkaðu viðvörunarstigið niður í eitt.
Она терпеть не могла демонический язык. Говорить на нем – что пить расплавленный свинец, только свинец этот не вливается тебе в глотку, а выплескивается из нее. Мучительное, тягостное ощущение. Достаточно ошибиться на полутон в интонации, исказить сорвавшимся дыханием один-единственный звук, и произнесенные тобой слова станут тебе же смертным приговором. Несмотря на то, что Гоэцию, тайное искусство управления демонами, они начали изучать лишь на третьем круге, полгода назад, у нее было чертовски много возможностей убедиться в том, как щепетильно Ад относится к подобным небрежностям.
Одна соплячка запнулась, произнося несложную формулу инициации, запнулась лишь едва-едва, но во рту ее в то же мгновенье точно взорвалась праздничная шутиха, разорвав щеки, точно старую ветошь, и хлынув наружу водопадами багряных искр. Осталась жива, кажется, но нижняя половина ее лица навек превратилась в подобие запеченной до углей картофелины. Жалкая участь, отныне ей не суждено стать ни ведьмой, ни женой. Другая – кажется, ее звали Жабкой – случайно кашлянула, не окончив слова. Должно быть, что-то попало в горло, на миг перебив дыхание. Участь ее была легче, но лишь немногим. Ее горло превратилось в стеклянную трубку вроде тех, что торчат из алхимических реторт, зубы сделались вплавленными в челюсти осколками кварца, а язык – в длинный извивающийся ящеричный хвост.
Адские владыки не терпят небрежности – в ней они видят неуважение, а это худший из всех возможных грехов. Они дают право распоряжаться своей силой, но лишь тем, кто это заслужил долгой беспорочной службой или удовлетворением их жутких противоестественных склонностей, за неуважение же карают неукоснительно.
Барбаросса не единожды сжигала себе глотку словами демонического языка, пока Котейшество терпеливо обучала ее тонкостям этого искусства, добиваясь идеального произношения. Демонический язык надо осторожно выдыхать из себя, как отравленный дым. Мягкими аккуратными толчками, при этом язык должен двигаться чутко и легко, как палочка дирижёра…
Демон внутри замка дернулся, отпрянув на миг. Он ощущал чужое прикосновение, не похожее на прикосновение хозяина, и силился выполнить свой долг, как и положено верному вассалу. Полыхнуть огненной вспышкой, выжигая пришельцу глаза, оповестить хозяина, поднять тревогу… Наивный малыш. Ему никогда не приходилось сталкиваться с ведьмой.
Поглаживая ладонями полированную пластину замка, Барбаросса видела его метания, как видела и сложно устроенную геометрию его невидимого тела, похожего на какое-то доисторическое насекомое – крохотные лапки трепетали, впившись в дерево и металл, крохотные щупальца метались из стороны в сторону.
Не противник. Тщедушная мелочь, с которой она совладала бы даже будучи мертвецки пьяной.
– Лемигастусомиэль! Búðu til nýjan prófíl, – этим словам и словосочетаниям она выучилась на не занятиях в университете, а у Панди, наблюдая за ее кропотливой работой. Смысл некоторых слов она сама едва улавливала, но безошибочно знала, в каком порядке их следует произносить, – Лемигастусомиэль! Frumstillir nýja innskráningu. Staða – fjölskylduvinur, góður gestur.
Демон покорился. Да и не мог не покориться. Человек, обладающий его именем, обладал и властью над ним, ничтожным узником дверного замка. Досадно, что этот трюк, отменно работающий с мелкими адскими тварями, бессилен против их владетелей и сеньоров, подумала Барбаросса, с удовольствием ощущая, как дрожащие лапки Лемигастусомиэля цепляются за прорези в засове, медленно сдвигая его дюйм за дюймом.
Существо хоть сколько-нибудь сильное по меркам адского царства, способно скрутить в бараний рог самонадеянного заклинателя, вооруженного даже гроздью нужных имен, превратив его тело в полыхающие руины, а душу в безумный мятущийся дух. С сильными надо договариваться. Уговаривать их, унижаясь или обещая щедрые подношения, упрашивать, искать слабости и исполнять желания. Иногда – поить кровью и прочими жидкостями, которые им по вкусу.
