Текст книги "Расследования Марка де Сегюра 2. Дело о сгоревших сердцах (СИ)"
Автор книги: Лариса Куницына
сообщить о нарушении
Текущая страница: 29 (всего у книги 40 страниц)
Благодарение всем владыкам Ада, невидимый огонь унялся, а вместе с ним стихла и страшная боль, пожирающая ее руку, сделавшись из невыносимой просто адски неприятной.
Черт. Ее выступление в «Хромой Шлюхе» определенно имело успех. Господин в обоссанных штанах не соизволил проснуться, зато компания каменщиков откровенно посмеивалась в бороды, кося в ее сторону глаза. До нее долетели перемежаемые смешками слова, среди которых ей удалось выцепить только два – «спорынья» и «ведьма». Херовы скотоложцы… Если бы ее правая рука не превратилась в подыхающую змею, она подошла бы к ним и устроила нечто такое, после чего «Хромой Шлюхе» пришлось бы переменить название на «Три калеки», но… Барбаросса зашипела, дуя на истекающую дрянным пивом и сукровицей ладонь. Хер с ними. Этот длинный день сделал сестрицу Барби немногим умнее, она не станет ввязываться в неприятности даже если те настойчиво ходят за ней хвостом…
Бросив взгляд в сторону двух шмар с веерами, цедившим свое пиво в углу, Барбаросса обнаружила пустой стол и стоящие на нем полупустые кружки. Судя по всему, в разгар ее выступления подружки предпочли ретироваться. И хер с ними. У нее появились заботы посерьезнее.
Барбаросса прижала обожженную трепещущую руку к столу. Она выглядела скверно, распухшей и вялой, как дохлая рыбина, но пальцы остались на своем месте. Ей надо посмотреть на ожог, чтобы понять, насколько все серьезно.
– Хер моей бабушки!..
Все было очень серьезно. Но не так, как она представляла. Вместо развороченной багровой язвы, которая обыкновенно остается на месте серьезного ожога, она увидела нечто другое. Почти идеальный багряный круг сожженной плоти, сидящий на ее ладони словно печать. Хренов адский стигмат размером с хорошую монету. И не просто стигмат, а…
Во имя всех мертвых младенцев в мире, эта штука была испещрена тончайшими багровыми прожилками, которые совершенно не походили на то месиво из шрамов, которое обычно остается на месте ожога. Слишком правильные линии, затейливо сплетающиеся между собой.
Дрожа от возбуждения и боли, Барбаросса села поближе к лампе. Может, хозяин «Хромой Шлюхи» экономил на мясе, но не на масле для ламп, света оказалось вполне достаточно, чтоб она смогла разобрать контуры чертовых отметин, впечатавшихся в ее правую ладонь. Это были символы, без сомнения. Непонятные, причудливые символы, похожие одновременно на мертвых насекомых или слипшиеся комки железной стружки:
สิ่งมีชีวิตที่ไม่มีนัยสำคัญคืนสิ่งที่คุณขโมยให้กับเจ้าของมิฉะนั้นหลังจาก 7 ชั่วโมงฉันจะทรมานคุณโดยเปรียบเทียบกับนรกที่คุณจะมีความสุข
Что это за херня?
Она никогда толком не была сведущей в алхимических символах, даром что усердно чертила их и перерисовывала под руководством Котейшества, пытаясь постичь сокрытую в них силу. Нет, их начертание совсем не походило на те херовы загогулины, которыми пестрели «Изумрудная скрижаль» и «Theatrum Chemicum», они вообще не походили на знаки, которые может оставить человеческая рука, больно уж витиеваты и сложны. Каждая буква – точно маленький лабиринт или знак, с тончайшими ответвлениями, рисками и штрихами.
Адские сигилы? Барбаросса знала несколько сотен сигилов, но ни один из них не напоминал эту хрень. И уж конечно, они не были буквами ни одного из известных ей диалектов, имевших хождение в Саксонии.
Единственным знакомым ей символом в этом блядском переплетении линий была семерка, но в окружении прочих знаков и она не несла спокойствия, напротив, выглядела зловещей и угрожающей. Миниатюрная коса, обрезающая жизни. Крюк, норовящий впиться под ребра. Заряженный пистолет с взведенным курком.
Семь грехов? Семь кругов Ада? Семь металлов? Семь мужей Асмодея? Семь мудрецов[6], имена которых ей когда-то приходилось штудировать на первом круге?.. Солон, Фалес, Хилон и прочие древние педерасты, оставившие после себя какие-то никчемные труды… Нет, эта семерка ничего ей не говорила. Ровным счетом ни хера.
Прелестно. Просто, блядь, прелестно.
Какая-то ебанная тварь выжгла тавро на ее руке, точно на шкуре бычка-двухлетки, оставив на память милое украшение, а она даже не понимает его смысла. Барбаросса смоченным в пиве платком перевязала ладонь. Мокрая ткань не уняла боль, пережевывавшую тупыми зубами ее руку, но приятно охладила полыхающие письмена, вырезанные на ее коже.
Ничего. Она привычна к боли, потерпит. Боль была лучшей ее наставницей в Броккенбурге, даже более терпеливой и мудрой, чем Панди. Боль не давала ей зазнаться и потерять голову, боль наставляла на нужный путь и учила не проявлять слабостей. Боль поможет ей и в этот раз.
Тарелка с зауэрбартэном лежала на полу, разбитая в черепки, в окружении лужиц подливки, рассыпавшихся кусков крольчатины и раздавленной картошки. Отлично пообедала, сестрица Барби. Она ощутила глухое разочарованное ворчание в пустых кишках. Теперь уж поздно. Хозяин «Хромой шлюхи» не спешил предъявлять ей претензий, сам вжался в угол, уродливый нарост на его лице съежился от страха. Он ни хера не понимал, что за представление разыграла в его трактире ведьма с обожженным лицом, но жизнь приучила его не соваться в такие вещи. И это было чертовски мудрой тактикой.
Барбаросса подняла мешок с гомункулом, небрежно отряхнула его от осколков и привычно забросила за спину. Довольно отдыхать, сестрица Барби, твоим ногам вновь придется немного потрудиться.
Идти куда-то, не зная цели, то же самое, что труситься в карете, кучер которой заснул на козлах, выпустив из рук вожжи, а лошади слишком нерешительны или напуганы, чтобы самим выбрать путь. Дрожь экипажа не успокаивает, как это бывает во время дальней дороги, а лишь растрясает душу и, под аккомпанемент этой дрожи, внутрь проникает тревожное беспокойство.
Барбаросса миновала несколько кварталов, сама толком не зная, куда идет. Обогнула без всякого смысла лавку шорника, делая вид, что разглядывает развешенные шлеи, хомуты и дорожные мешки, несколько минут проторчала перед крошечной витриной гравера с выставленными там эстампами, разглядывая чьи-то бугристые породистые носы и напудренные парики.
На углу Кохльштрассе и Ржаного переулка ей попалась тумба с театральными афишами, нарядная и пестрая, как швейцар, которую она обошла кругом, рассеянно скользя взглядом по афишам. Котейшество обожала театральные афиши, даже в те дни, когда они вдвоем не смогли бы наскрести денег даже на самый дешевый билет, она готова была бесконечно разглядывать эти скверно отпечатанные листки с призывными аляповатыми картинками, возвещающие всякие небылицы, по-детски прикусывая губу и крутя на пальце прядь волос. Барбаросса прошлась вдоль тумбы, надеясь, что яркие цвета и броские картинки пробудят в ее пустом беспокойно звенящем черепе хоть какие-то мысли, но успеха не снискала. Почти все из того, что обещали афиши, было или никчемным старьем, которое театры осмеливались ставить только в замшелой Саксонии, куда все приходит с опозданием, даже погода, или дешевыми пьесками, годными лишь для старых пердунов. «Роман с камнем», «Баунти», «Тайная жизнь моей матери» – всю эту херню она уже видела, и не раз.
«Приглашение в Ад» было бы даже сносным, кабы не паршивая постановка, которую на корню губил скверный дешевый реквизит. Когда сам Дьявол выходит на сцену в виде перемазанного театральным гримом дряхлого господина, а за кулисами в это время поджигают порох, чтобы придать этому явлению солидности, это может вызвать у зрителя разве что смех, но уж никак не долженствующее моменту почтение. На месте адских владык Барбаросса превратила бы в круппелей всю театральную труппу, вплоть до осветителей и гримеров, но те по какой-то причине взирали на это непотребство с полным безразличием.
Никогда не знаешь, что вызовет гнев владык. Однажды, когда дрезденская группа давала «Фицкарральдо» – пьеса была блестящая, ее ставили пять сезонов подряд, а механическая двухмачтовая бригантина, использовавшаяся на сцене, и вовсе была признана шедевром театрального реквизита – случился небольшой конфуз. Клаус Кински, читая финальный монолог, внезапно запнулся на тысячу раз известном ему месте, и хоть запинка выглядела мимолетней, не исказившей ничьего имени или титула, адские владыки по какой-то причине сочли ее кощунственной. А может, они были раздражены только тем, что его оплошность испортила пьесу.
Как бы то ни было, Клаус Кински не успел закончить своего злосчастного монолога – в небе над театром четырежды вспыхнула молния, все свечи в зале потухли, а когда огонь наконец разожгли, на авансцене вместо великого актера барахтался, скрипя жвалами и колючими лапами, облаченный в клочья его фрака огромный майский жук с усами из красного железа, в панцирь которого были инкрустированы неграненые топазы, мертвые рыбы и латные перчатки.
Некоторые театралы поговаривали, что это было не карой со стороны адских владык, напротив, их величайшим признанием актерского дарования, но, как бы то ни было, все театры Саксонии с того злосчастного дня перестали ставить «Фицкарральдо» во избежание подобных сюрпризов. Клаус Кински не дожил до заключения в Круппельзон – застрелился, причем вынужден был использовать для этого не благородный пистолет, а шестнадцатифунтовую крепостную пушку – очень уж крепка была шкура, которой его облагодетельствовали владыки…
Презрительно плюнув на театральную тумбу, Барбаросса двинулась дальше, обходя шумные группы гуляк, для которых вечер в Нижнем Миттельштадте лишь начинался, и скучающих стражников, лениво покуривающих трубки в своих собачьих будках на перекрестках.
Слишком ранний час, чтобы соваться в Малый Замок. Если Котейшества все еще нет на месте, тот станет для нее скорее ловушкой, чем спасением. И того глупее бегать по городу в ее поисках. Броккенбург огромен, даже Нижний Миттельштадт тянется на сотни кварталов, нечего и думать обойти его кругом. Конечно, у них с Котейшеством были свои особенные места, хорошо известные им двоим, места, которые имели для них какое-то особое значение, но даже если она вздумает проверить половину из них, придется потратить большую часть надвигающейся ночи…
Барбаросса безотчетно втянула голову в плечи – холодные ветра горы Броккен, прежде лишь зло трепавшие флюгера да раздирающие о черепицу свое брюхо, с наступлением сумерек спускались все ниже, пронизывая колючими плетями улицы. Совсем скоро они сделаются чертовски неприятны для всякого горожанина, не озаботившегося хорошим плащом, а значит, и для нее. Шляясь без цели всю ночь напролет по улицам, немудрено и околеть где-нибудь в переулке – к вящей радости копошащихся у стен фунгов, не делавших различий между мясом разных сортов, считавших пищей всякую плоть, не сопротивляющуюся достаточно отчаянно.
На Кумштрассе Барбаросса наткнулась на передвижной «Кашпельтеатр»[7] – неказистую размалеванную будчонку, за пестрыми кулисами которой большеголовый Кашперль в красном ночном колпаке лупил палкой сшитого из лоскутов Крокодила, а простодушный Зеппель с вырезанной из дерева головой тем временем сношал по-собачьи отчаянно сопротивляющуюся Принцессу, вызывая хихиканье немногочисленных зрителей. Никчемное развлечение для детворы. В ее родном Кверфурте «Кашпельтеатры» были получше. Пусть куклы там были паршивенькими, сшитыми из хрен знает какого тряпья, но их истории нагоняли жути и смешили, эти же были никчемны и просты, тошно смотреть. Она с трудом сдержалась, чтобы не запустить в будку пустой бутылкой.
На Шмудштрассе она несколько минут наблюдала за сломанным аутовагеном, под которым, чертыхаясь и рыча себе под нос, ползал немолодой демонолог. Одышливый, с дряблым морщинистым лицом, он клял всех чертей Ада, окропляя кровью из стеклянного кувшинчика какие-то одному ему ведомые знаки на днище экипажа и прислушиваясь к одному ему ведомым звукам. Барбаросса не ощутила к нему ни малейшей приязни, свойственной собратьям по цеху. Судя по тому, что вместо пальцев на его правой руке имелись лишь обугленные пеньки, а нос провалился внутрь черепа, оставив лишь хлюпающую дыру в пол-лица, этот человек не испытывал надлежащего уважения к стихиям, которыми пытался повелевать – если его, едва он только зазевается, не сожрет этот аутоваген, так наверняка сожрет следующий. Демоны, заточенные внутри аутовагенов, не терпят самонадеянности. Никто из них не терпит.
На Купферштрассе кучка малолетних шлюх таскала друг друга за патлы, по-собачьи скалясь и рыча. Все обтрепанные, тощие, уличной серой масти, они не походили на будущих ведьм, они походили на выводок терзающих друг друга мелких хищников, трусливых и в то же время совершенно осатаневших от злости. Одна уже лежала поодаль, прижимая ладони к раскроенному пополам лицу, три других катались по мостовой, пытаясь удушить друг дружку своими никчемными удавками, сплетенными, верно, из каких-то шнурков. Барбаросса даже пожалела плевка в их сторону. Никчемные суки. Хорошо, если хоть одна из них доживет до второго круга, а если нет… Что ж, Броккенбург – большой и вечно голодный ублюдок, ему тоже надо утолять чем-то голод.
Фейстштрассе, Клебригштрассе, Свечной переулок… Барбаросса шла не оглядываясь, не чувствуя тяжести мешка на спине, однако ощущая неприятное утяжеление, выросшее где-то в подбрюшье. Платок, которым она обвязала обожженную ладонь, быстро высох, адская печать словно наполнилась горячей ртутью и отчаянно ныла. Вот бы засунуть ее в колодец, полный студеной воды… Или в снег…
Думай, безмозглая пизда, приказала она сама себе, хоть раз в жизни используй ту херню, что торчит у тебя на плечах вместо того, чтоб пускать в ход нож или кулаки. Если бы на твоем месте была Панди, она мгновенно бы прикинула, что к чему. У Панди был нюх, особенное чутье, которому учит некоторых удачливых сук только его величество Броккенбург, древнее чудовище, садист и мудрец.
Эта штука на ее руке… Возможно, ее подарили ей те две суки, что жались в «Хромой Шлюхе», очень уж странно они косились в ее сторону, а после ловко выскочили прочь, воспользовавшись ее смятением. Их лица казались ей смутно знакомыми, будто бы виденными когда-то, но не вблизи, как это бывает в драке, а издалека. Нет, они определенно не сшибались друг с другом, такие детали мерзавка-память нипочем бы не утаила. К тому же, они были младше нее – всего лишь никчемные «двойки». Может, она отделала их подругу? Оскорбила их ковен во время одной из своих прошлых выходок? В конце концов, им могли заплатить – в этом блядском городе очень у многих были счеты к сестрице Барби, счеты из числа тех, что нельзя загладить кружевным платком и извинениями. Но… Барбаросса вздохнула, потирая обожженную руку о бедро. Если это месть, то весьма странная и непонятно устроенная. Если эти херогрызки желали ей смерти, они могли бы подкараулить ее на выходе из «Хромой Шлюхи» и всадить в бок кинжал – по крайней мере, попытаться сделать это. Или бахнуть из пистолета в упор – тоже вполне приемлемый по меркам Броккенбурга метод сведения счетов. Если бы они проделали это в достаточной степени ловко, она не успела бы даже крикнуть. Что там крикнуть, не успела бы даже пернуть как следует перед смертью.
Хлопок, страшный удар в лицо, сдирающий кожу с лица пороховой жар и… В следующий миг, открыв глаза, она увидела бы перед собой кипящие моря Геенны Огненной, зиккураты из черного металла, поднимающиеся на миллионы мейле, багровые облака из кислоты и прочее, от чего человеческий разум мгновенно сгорает, точно мотылек, угодивший под колпак лампы.
Возможно герцог Абигор, владыка ее души, позволил бы ей насладиться красотами Ада, прежде чем взять причитающееся ему – извивающую и визжащую от ужаса душу сестрицы Барби…
Барбаросса тяжело задышала, хоть и не мчалась бегом, как прежде.
Нет, херня. Эту штуку на руке едва ли оставил ей на память человек. Нравы в Броккенбурге просты и бесхитростны, только «бартиантки», мастерицы ткать кружево заговоров и интриг, склонны заниматься подобными вещами. Если бы ее хотели убить, подкараулив в миг ее слабости, то убили бы. Хоть там, в трактире, хоть на пути к Малому Замку. Те две шлюхи может и имели повод шпионить за ней, но явно не имели умысла испортить ей шкуру.
Если не они, значит…
Демон, подумала Барбаросса. Херов скучающий демон, пролетавший над Броккенбургом в своей невидимой колеснице с крыльями из октябрьского ветра, заприметивший в углу какого-то трактира уставшую ведьму с миской крольчатины. Настоящие властители Ада чураются ярмарочных фокусов, их сила, способная испепелять океаны и обращать целые континенты в ядовитую пыль, служит не для того, чтобы пугать простых смертных, но в свите архивладыки Белиала, властителя всех германских земель, имеются и шутники. Обычно это мелкие шаловливые духи, имеющие в адском царстве небольшой чин, не наделенные ни силой, ни властью. Эти бывают не прочь выкинуть какую-нибудь чертовски остроумную шутку, вот только чувство юмора у них скроено на свой, особенный, манер…
Дайдеринггус, мелкий адский барон, часто навещал Броккенбург, но обыкновенно в первую декаду июня, находя это время по какой-то причине наиболее удобным для визита. Когда срок приходил, горожане Броккенбурга по меньшей мере неделю старались не выходить без большой нужды из дома, а если выходили, расплескивали впереди себя из ведерка топленое масло – считалось, это может защитить от внимания адского вельможи, рыщущего по городу, чтобы разыграть одну из своих печально известных шуток.
В прошлом году он наткнулся на хромого Людвига, гонящего домой свое стадо из дюжины коров. Людвиг всегда пренебрежительно относился к шуткам адских владык, полагая, видимо, что уж его, хромого пастуха, эта напасть едва ли коснется. Но сеньор Дайдеринггус рассудил иначе. Мановения пальца хватило, чтобы несчастный Людвиг сросся со всеми своими коровами воедино, превратившись в чудовище о восьмидесяти двух ногах, ощетинившееся во все стороны рогами и мычащее так оглушительно, что способно было заглушить даже вопящие адскими голосами колокола Магдебурга.
В другой свой визит Дайдеринггус, пребывая, наверно, в благостном расположении духа, превратил все подковы в Броккенбурге в серебряные. Это был удачный год, многим принесший солидный барыш, до того солидный, что владелец старой скотобойни в низовьях, говорят, в один час сделался бароном. Предыдущих его визитов Барбаросса не застала, но слухи о них ходили самые разные, обыкновенно причудливые и чудовищные в равной степени.
Были кроме него и другие шутники, способные нагрянуть в Броккенбург в любой день, но обыкновенно не задерживающиеся в нем. Роднило их одно – шутки, которые они отпускали, обыкновенно запоминались надолго, иногда на несколько поколений вперед.
Маркиз Наракасура находил необычайно забавным рассекать зазевавшуюся жертву надвое, причем неизменно забирал себе одну из половин. Должно быть, он делал это рапирой, выкованной в адских кузнях, потому что та обычно не успевала ощутить даже боли, только тонкий разлившийся вдруг терпкий аромат жасмина… В следующий миг половина ее тела – левая, если дело происходило до полудня, и правая если после него – просто переставала существовать, обрекая оставшуюся влачить беспомощное существование калеки, имея в распоряжении одну руку, одну ногу, половину груди и половину головы. Рассеченные надвое органы продолжали исправно работать, а тело, даже лишившись сердца, превосходно существовало и, кажется, не испытывало никаких физических неудобств. Правда, жертвы розыгрыша маркиза Наракасура обыкновенно долго не жили – умирали от странной хвори, похожей на оцепенение, хвори, которую броккенбургские врачи именовали тодестрауэр[8] и толковали как смертельную скорбь по утраченной половине.
Ваалвериф, маркграф адского царства, прозванный также Хромым Паяцем и Иссеченной Волчицей Ханаана, также не был чужд хорошей шутке. Этот заглядывал в Броккенбург лишь изредка, по случаю, но когда заглядывал, непременно оставлял на память о себе что-то запоминающееся. Как-то раз он заглянул в обличье смертного в таверну «Клипхаузенский Рысак», выпил там три кружки вайсбира, оставил щедрую плату, а когда вышел… В Шабаше поговаривали, все тамошние посетители превратились в механических заводных кузнечиков с серебряными лапками, но наверняка этого утверждать никто не мог – живо опомнившиеся магистратские стражники окружили «Клипхаузенского Рысака» и спалили дотла прежде, чем кто-то из жертв розыгрыша маркграфа Ваалверифа успел оттуда выбраться.
Нет, подумала Барбаросса, многие отродья, состоящие в свите Белиала, любят развлечь себя шуткой, но ни один из них не работает так мелко. Обжечь руку ведьме-малолетке, и только-то? Даже не шутка, а жалкая выходка, которой не станет гордится даже самый младший и никчемный из сонма адских владык. Может, кто-то из них походя пометил ее как свою собственность, оставив тавро на ее шкуре? Тоже маловероятно. Во-первых – Барбаросса машинально потерла немилосердно саднящий ожог – эта штука ничуть не походила на привычные ей печати, а выжженные символы не походили на сигилы адского наречия. Во-вторых… Во-вторых, герцог Абигор, которому была дарована ее душа, занимал чертовски не последнее место среди семидесяти двух владык, более того, пользовался заслуженной славой воителя и бретера. Никто из прочих владык не рискнул бы столь дерзко накладывать лапу на принадлежащую ему собственность, не рискуя при этом развязать войну.
Конечно, это мог быть мелкий злокозненный дух, подумала Барбаросса. Слишком жалкий, чтобы иметь титул или свиту, просто сгусток злой меоноплазмы, путешествующий по миру, творящий на своем пути непотребства и злые фокусы. Украсть у какого-нибудь зазевавшегося горожанина глаз, превратить вызревающее в бочке пиво в кислоту, заставить забыть родную речь или до конца жизни блевать мокрицами – это вполне в их духе. Но одарить кого-то походя необычным ожогом?.. Мелко. Мелко, бессмысленно и глупо.
В Броккенбурге опасно терять концентрацию или расслабляться. Позволив себе задуматься на ходу, она едва было не поплатилась за это – из необъятной паутины кабелей и проводов, растянувшейся над крышами, ей под ноги шлепнулся один из отвратительных и жалких ее обитателей – комок серой шерсти с хвостом сколопендры, мордой которому служили сплавленные воедино несколько крысиных голов, синхронно открывавших крохотные пасти. Экая дрянь… Барбаросса машинально раздавила ее каблуком и остановилась, чтобы очистить башмак о бордюр.
Семь, подумала она, ожесточенно сдирая липкие слизкие комья, приставшие к подошве. Сосредоточься на этом, сестрица Барби. Это не обычный ожог, это какой-то символ, знак… Что-то, связанное с семью. Если это был намек, то слишком тонкий для ее жалкого понимания. Семь казней египетских? Семь металлов, семь планет, семь грехов… Ее мысль вновь закрутилась по уже исхоженной тропе, силясь нащупать что-то, что там должно было быть, но что неизменно от нее ускользало.
Тщетно. Некоторые ведьмы наделены адской сообразительностью, вот только она, увы, не относится к их числу. Ад уготовил ей в патроны герцога Абигора, который не награждает своих послушниц ни золотом, ни особыми талантами. Если он что и имеет обыкновение даровать, так это злость, строптивость и адское упрямство. Эти дары не раз помогали ей в жизни, да и в Броккенбурге оказались небесполезны, но в данной ситуации – приходилось признать – от них не было никакого толку. Она может упражнять свои мозги, похожие на крынку с простоквашей, до того часа, пока херова гора Броккен вместе с прилепившимся к ней городом не канет в адскую бездну, и все равно ни до чего не додумается. Здесь нужен кто-то с большой башкой на плечах, кто-то…
Ее блуждающий взгляд, сам бесцельно рыскающий по сторонам, точно мятущийся дух, зацепился на ходу за какую-то вывеску и отчего-то завяз в ней. Одновременно с этим какая-то мысль, мучительно вызревавшая горошиной в подкорке, наконец лопнула, озарив ее крохотным огненным протуберанцем. Если голова сестрицы Барби слишком никчемна, чтобы щелкать сложные задачки, надо раздобыть голову посолиднее. Секундой позже она и сама не могла понять, кто первым нашел ответ, мысль или взгляд, потому что их сплетение породило бурную реакцию сродни алхимической, реакцию, повинуясь которой ее ноги, дрогнув, сами изменили направление.
Вывеска была неброской, а по меркам Броккенбурга так, пожалуй, даже и скромной. На ней не имелось ничего того, что обыкновенно привлекает внимание зевак – ни кузнечных молотов, ни пивных кружек, ни скрещенных мечей, шпор или подков. Единственное, что ее украшало – выписанный масляной краской рыцарский шлем, обрамленный пышными белыми и красными перьями, с таким же пышным бело-красным плюмажем. Весьма невразумительная вывеска, по которой сразу и не скажешь, кто ждет внутри. Торговец пером?..
Вельзер. Контора вельзера.
Барбаросса удовлетворенно кивнула сама себе.
Если сестрице Барби требуется голова посолиднее, она, черт возьми, уже знает, где ее раздобыть. Где раздобыть чертовски большую и солидную голову.
Контора не поразила ее своей обстановкой, да и глупо было ожидать, что поразит. Если вельзер вынужден вести дела в Нижнем Миттельштадте, значит, дела эти идут не лучшим образом. Вельзеры могут считать себя самыми большими умниками на свете, но едва ли их великий ум может найти себе применение в краю, где задачей наивысшей сложности будет посчитать приплод коз в стаде в следующем году или разделить гульден на восемь частей.
Может, это и не вельзер вовсе, пронеслось в голове у Барбароссы, когда она не без опаски открывала дверь. Просто мошенник, напяливший себе на голову ржавый шлем и несущий псевдоученую абракадабру, чтобы заработать горсть медяков от доверчивых горожан…
У них в Кверфурте был один такой – проездом. На голове у него был большой железный горшок с прорезями для глаз, но говорил он таким жутким голосом, что ни у кого не возникло даже сомнений, что перед ними особа из племени эделей.
Три дня этот самозванный вельзер провел в Кверфурте, добившись того, что возле его походного возка собиралось больше народу, чем возле пивной. Он мог составить письмо на любом языке, хоть на привычном остерландском наречии, хоть и на заковыристом ицгрюндском. Мог споро складывать в уме двухзначные числа, чем поражал кверфуртских барышников, мог делать прогноз на погоду и урожай. Мог даже давать советы касательно саксонских векселей, правда, и брал за это не медью, как за прочие предсказания, а серебром.
Вельзер провел в Кверфурте три дня, набивая монетами мешки, а когда отъехал, разразился чудовищный скандал. Прибывший на побывку внук старосты, служивший в пехоте писарем, сообщил, что все послания, составленные вельзером суть абракадабра, не имеющая смысла, а прочие прогнозы и подавно гроша ломаного не стоят. Больше всех убивался Эммерих, торговец скотом. Ушлый вельзер надоумил его продать по весне телок по пятьдесят талеров за голову барышникам из Дорфхайна, сообщив, что год ожидается мокрый и будет великий падеж скота, из-за чего тот едва не разорился.
Народ в Кверфурте, может, не очень ученый, великим умом не обладающий, но в чем его точно нельзя упрекнуть, так это в отсутствие терпения – иначе у углежогов и не бывает. Они четыре года терпеливо ждали, не занесет ли путешествующего вельзера снова в их края – и дождались-таки. В этот раз никто не советовался с ним о векселях, не спрашивал прогнозов о погоде и урожае. Мальчишке-служке проломили голову кистенем и схоронили в топи, лошадок разделили между собой наиболее пострадавшие от его советов, что до самого вельзера… С его головы стянули железный чан, который он носил вместо шляпы, наполнили его кипящим варом и вновь нахлобучили на голову. Вельзер может и был достаточно смекалист, чтобы складывать каверзные числа, но прожил всего минуту или две – знать, недостаточно был умен …
А может, это был и не тот вельзер, что проезжал через Кверфурт четыре года назад, кто его знает. Эдели все похожи друг на друга, а у этого и герба никакого не имелось помимо обычного вельзерского знака, намалеванного на возке – рыцарского шлема с бело-алыми крыльями. Во избежание грядущих проблем кверфуртцы, посудачив, решили возок разгромить и сжечь в угольных ямах – вместе с телом заодно. С тех пор вельзеры в Кверфурт не заезжали, да это и к лучшему. Едва ли вшивый городишко в три тысячи душ мог обеспечить этих умников задачей подходящей сложности, у него и дела-то по большей части были никчемные, как во всех городках на задворках Саксонии.
Но этот… Барбаросса задумчиво кивнула сама себе, едва оказавшись в конторе. Этот вельзер как будто бы не был похож на мошенника.
Массивный штеххельм[9], водруженный на его сухие тонкие плечи, не очень-то походил на элегантный рыцарский шлем, украшавший его вывеску, оттороченный белым и алым птичьим пером. Это была громоздкая штука, выкованная из толстых стальных пластин, и выкованная весьма небрежно, явно не придворным саксонским мастером по доспехам. Скорее, обычным кузнецом, подумала Барбаросса, которому заплатили не очень-то щедро и который выполнял свою работу весьма небрежно и грубо, в меру своего слабого понимания.
Сталь была грубой ковки, не полированной, на ее обожженной поверхности можно было разглядеть следы кузнечного молота, выступавшие то тут то там точно вздувшиеся на стальной поверхности серые рубцы, мало того, кое-где отчетливо угадывались контуры старых лемехов, железных полос, гвоздей, мотыг и прочего хлама, который был пущен на наковальню, чтобы соорудить эту жуткую штуку, которую и шлемом-то назвать можно было лишь с известной натяжкой.
Даже не шлем, а чертова здоровенная скорлупа, в которую была надежно заключена голова вельзера, оставляющая ему лишь два крохотных глазка спереди да дверку для рта, тоже очень массивную, запирающуюся на миниатюрную задвижку. Выглядела эта штука внушительно и грозно, может, даже более грозно, чем обычный рыцарский шлем. Безобразная, грубая, изготовленная без особых изысков, даже нарочито небрежно, она в то же время казалась чертовски прочной, будто сооружали ее не для того, чтобы противостоять пулям и картечи, хлещущим над полем боя, медленно превращающим его в одну огромную разворошенную могилу для людей и коней, а чему-то куда более смертоносному и сильному, вот только не грозящему снаружи, а…
Рвущемуся изнутри, подумала Барбаросса, с опаской глядя на чертову конструкцию, прицепившуюся к плечам вельзера, развернувшуюся вместе с ним ей навстречу. Толстые пластины в некоторых местах отчетливо повело, стальные обручи, стискивавшие шлем, точно бочку, искривились, а бока зияли крошечными оспинами на месте вылетевших заклепок – следы того, что шлему пришлось пережить немало на своем веку. Как будто он побывал под копытами у рейтарского эскадрона, несущегося на полном скаку или…
