Текст книги "Расследования Марка де Сегюра 2. Дело о сгоревших сердцах (СИ)"
Автор книги: Лариса Куницына
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 40 страниц)
– Ну и сколько лет ты прожил на этом блядском свете? – мрачно поинтересовалась Барбаросса, крутя банку под столом.
Гомункул не ответил. Скривился, отчего кожа на его получеловеческом-полурыбьем лице неприятным образом дернулась, и стал смотреть куда-то вбок, в сторону от нее. Никак, заделался великим молчальником, усмехнулась Барбаросса, а как прежде голосил на всю улицу…
«Страшная ведьма с лицом, похожим на обожженную кочерыжку! Я здесь! У нее в мешке! На помощь! Я хочу домой, к своему хозяину, господину фон Леебу! Эта воровка похитила меня! Зовите стражу!..»
От злости у нее свело кулаки, так что она едва не выронила злосчастную банку на пол. Не будь она достаточно сообразительна и проворна, сейчас уличные крысы Верхнего Миттельштадта растаскивали бы по норам ее зубы, хрящи и окровавленные космы.
– Ну и паршивый у тебя нос, – буркнула она, – Никак сифилис? Впрочем, от кого бы ты мог его подхватить? Уж не от утопившейся ли в твоей банке канарейки?
Гомункул не ответил, но личико вновь дернулось. Он понимал ее. Отлично понимал. Но был достаточно сообразителен, чтобы, осознав тяжесть своего положения, держать язык за зубами. Умный ублюдок. На фоне старины Мухоглота он сам мог бы сойти за профессора… Барбаросса усмехнулась собственной шутке.
Ничего, когда Котейшество очистит его память, он сделается покладистым и послушным. Проведет при кафедре спагирии еще не один год, безропотно снося ядовитые остроты и немудреные насмешки следующего поколения юных сук, воспитанных Броккенбургом. Может и мух тоже научится глотать живьем на зависть своему предшественнику…
Барбаросса нахмурилась, крутя банку в руках. Какая-то мысль, задетая, потревоженная, но так и не вылезшая наружу, царапала изнутри острым ноготком. Эта мысль отчего-то зашевелилась стоило ей вспомнить, как кричал гомункул, вот только после того сразу замерла, точно мертвый плод в матке. Все попытки растормошить ее и извлечь наружу приводили лишь к мучительному зуду в затылке.
Дьявол. Если память Котейшества представляла собой большую просторную библиотеку с высокими окнами, чистую и опрятную, как операционная, то ее собственная – походный сундук ландскнехта, набитый вперемешку жратвой, портянками, сухарями да второпях награбленным добром. Запустив в него руку, нечего и думать достать с первого раза то, что нужно.
Фон Лееб. Вот что она вспомнила, уцепившись за эту мысль и вытащив ее на поверхность, точно упрямый сорняк.
Так кричал гомункул – «Я хочу домой, к своему хозяину, господину фон Леебу!».
Это имя почему-то зацепилось за мелкую складку в подкладке памяти, завязло в ней, а теперь вдруг вылезло наружу, отыскав для этого чертовски неподходящий момент.
Барбаросса ощутила разочарование. Замечательно, сестрица Барби, просто замечательно. Ты навскидку не назовешь и половины великих адских владетелей, ты забыла половину алхимических формул и преобразований, из твоей дырявой головы давно высыпались тысячи вещей, которые ты когда-то прилежно штудировала – зато ты отчего-то запомнила имя никчемного старика, у которого украла гомункула. Без сомнения, оно принесет тебе значительную пользу на твоем жизненном пути!..
Черт, так уж была устроена ее память. Вместо того, чтоб сохранять вещи значимые и нужные, она сохраняла всякий никчемный вздор, который только мешал соображать и лез наружу в самый неподходящий момент. С такой головой впору работать на мельнице, таскать мешки и ворочать жернова, а не мнить себя ведьмой…
Фон Лееб, фон Лееб… Отчего-то же ее память, эта никчемная разбойница, сунула это имя в мешок, мгновенно опознав в нем что-то важное? Сунула – и мгновенно забыла, зачем. Прелестно. Может, оно несло в себе какой-то смысл или, тем паче, какую-то опасность? Фон Лееб… Может, хозяин гомункула – какая-то важная шишка в городском магистрате, один из влиятельных советников господина Тоттерфиша? Почтенный, вышедший на пенсию, военачальник? Богатый негоциант? Вспомнив убогую обстановку гостиной, занюханную мебель, никчемные акварели на стенах, засыпанные мышиным пометом углы, Барбаросса чуть не фыркнула. Нет, господин фон Лееб, в прошлом счастливый владелец гомункула, не был ни кронпринцем инкогнито, ни соратником короля Матиаса. Всего лишь занюханным солдафоном, доживающим свои дни в глухом, отгороженном от всего мира, углу.
– Слышь, ты, сопля в банке… – Барбаросса щелкнула по стеклу ногтем, – Как, ты сказал, звать твоего бывшего хозяина? Фон Лееб?
Гомункул не ответил, лишь наградил ее насмешливым взглядом водянистых темных глаз. Он не лишился языка от страха, не повредился в уме, Барбаросса готова была поклясться, что этот заточенный в банке карапуз отлично сознает происходящее и понимает смысл обращенных к нему слов. Просто не считает нужным отвечать ей.
Мелкий пидор. Вот уж кого она с удовольствием раздавила бы вместе с его горшком.
Барбаросса безотчетно подула на обожженную ладонь, чтобы унять мешающий соображать зуд. Чертовы ожоги, если уж начнут болеть, то не остановятся, пока не сведут тебя с ума. Наверно, надо будет спросить у хозяина плошку с маслом или немного свернувшегося молока или…
Дверь трактира негромко хлопнула, пропуская внутрь новых посетителей, при виде которых Барбаросса тотчас насторожилась, позабыв и про гомункула и про руку. Их было всего двое, они как будто бы не имели при себе оружия и не выглядели опасными, однако все ее инстинкты напряглись, точно взведенные капканы.
Ведьмы. Две юных суки, плащи которых не могли скрыть ни их отчаянной худобы, ни болезненно резких движений. Верный признак того, что обе лишь недавно покинули Шабаш – тот великий мастер сдирать мясо с костей своих подопечных, о том же говорила и нездорово бледная кожа. Двойки, мгновенно определила Барбаросса, борясь с желанием украдкой вытащить под столом нож. И это хуже всего. Двойки, едва только выбравшись из-под заботливой людоедской опеки Шабаша, обычно не отличаются ни великим умом, ни тактом. Бесконечная кровавая грызня с себе подобными научила их драться, вооружила подобием кодекса чести, примитивным, как идол дикарей-каннибалов, выдрессировала и приучила держаться в стае. Именно двойки обычно затевают самые отчаянные побоища и самые жестокие драки, охотно пуская в ход ножи – даже тогда, когда в этом нет нужды.
Эти две шкуры, заявившиеся в «Хромую Шлюху», могут искать не крольчатины и тепла, как она, а кое-чего другого. Возможности завершить день славной поножовщиной, например. Или утвердить над «Хромой Шлюхой» флаг своего блядского ковена, как бы он ни назывался, присоединив его к своим владениям.
Дьявол, не вовремя. Барбаросса незаметно отставила гомункула в сторону и запустила руку в башмак, сомкнув пальцы на рукояти ножа. Их всего две, при них не видно рапир или пистолетов, но никогда нельзя недооценивать птенцов Шабаша, иные из них, осатаневшие и потерявшие чувствительность к боли, в бою делаются сущими демонами.
Уходите, девочки, мысленно приказала им Барбаросса. Тут сидит уставшая злая ведьма, у которой выдался чертовски паскудный день и которой совсем не нужна компания. И которая превратит вас в кровавое тряпье, стоит только вам ее задеть.
Интересно, из какого они ковена? Потрепанные плащи, которыми щеголяли гостьи, пусть и серые, не были оторочены волчьим мехом, значит, они не имели отношения к «Вольфсангелю». Неудивительно, Барбаросса помнила все тринадцать душ из «Вольфсангеля», включая не только лица, но также их любимое оружие и охотничьи уловки. Как помнила всех прочих сук из старших ковенов, от хозяек и капелланок до младших сестер и прислуги. Этих тощих сук, мнущихся у порога, «волчицы» не подпустили бы даже к своей конюшне, ухаживать за лошадьми.
Не «волчицы», не «воронессы», не «униатки» и не «флористки». И уж конечно не «бартиантки», потому что шмотки, в которые они были облачены, сестры из Ордена Анжель де ля Барт побрезговали бы использовать на кухне в качестве тряпья. Кто-то из младших ковенов и наверняка молодых, рожденных в этом году. Кто бы это мог быть?
Одеты небогато, но чисто, в одежду мужского покроя – приталенные суконные дублеты, напоминающие ее собственный, и короткие плундры до середины бедра. Ни юбок, ни каблуков, ни шпор, ни паскудных корсетов, в которые предпочитают затягивать себя некоторые юные прошмандовки. Так одеваются суки, мнящие себя мастерицами поножовщины или хорошей кулачной драки, чтоб не стеснять движений – недобрый признак…
Откуда они могут быть и чего ей стоит от них ждать?
Каждый ковен, родившийся в Броккенбурге или отпочковавшийся от другого, в первую очередь думает не о том, как завоевать признание и славу, а о том, как бы выделится среди прочих, заводя собственную манеру одеваться и тщательно разрабатывая отличительные знаки. Некоторые из таких знаков выглядят броскими, призванными бросаться в глаза, вызывая почтение и страх, другие, напротив, неприглядными, заметными только наметанному взгляду. Барбаросса помнила великое множество таких знаков, но не по прихоти своей капризной памяти, цепляюшей на себя все без разбору, точно штаны репейник, а по необходимости – знаки такого рода в Броккенбурге часто могут спасти твою шкуру.
Надменные «Щитохвостки» любят рядиться в алый и серый шелк, а лица украшают сложными узорами из шрамов, которые, по слухам, вырезаются не ножом, а битым стеклом. Девицы из «Блудных Химер» испытывают слабость к шифону и алансонским кружевам, а кроме того, отсекают себе мизинцы, чтобы залить свинцом и превратить в замысловатые амулеты, которые носят на груди подобно брошкам. Адепток «Люцернхаммера» можно узнать по распухшим, как у стариков, костяшкам – старшие сестры, безумные церберы, лупят их до полусмерти, заставляя часами отрабатывать удары на кадках с гранитной крошкой и валунах, отчего, говорят, к четвертому кругу те уже с трудом могут удержать в пальцах ложку…
У двух прошмандовок, ввалившихся в «Хромую Шлюху» вслед за ней, как будто никаких отличительных черт не наблюдалось. Обычная, мало чем выделяющаяся одежда, щедро спрыснутая броккенбургской грязью, обычные украшения, ничего показного или бросающегося в глаза. Разве что некоторая нервозность в движениях и взглядах, которую они пытались скрыть, и весьма неумело. Конечно же они заметили ее – едва только переступив порог – тяжело не заметить человека, с лицом похожим на холст, на котором демоны упражнялись в живописи при помощи ножей. Как заметили и униформу «Сучьей Баталии», в которую она была облачена, с белым платком на правом плече.
Следуя заведенным в Броккенбурге традициям, гостьям следовало почтительно приблизиться к ее столику, снять головные уборы, буде таковые у них имеются, и вежливо попросить разрешения отобедать под одной с нею крышей. Может, этот протокол угнетал их чувство гордости – у некоторых юных ковенов, не просуществовавших и года, гордость так велика, что по размерам не уступает всей Саксонии – а может, они нарочно провоцировали ее на ссору, чтобы проверить, так ли крепки кулаки у «батальерок», как об этом судачат в Броккенбурге. Как бы то ни было, приближаться они не стали. Спросили у хозяина по кружке пива и уселись за ближним к двери столом, бросая в ее сторону настороженные взгляды поверх вееров.
Заметили. Изучали. Приглядывались.
Веера… Барбаросса прикусила губу, пытаясь вспомнить, кто из ковенских чертовок использует веера. «Саардамки»? «Ночные Дамы»? «Серые Сеньоры»? Черт, она не помнила. Выудить из ее памяти что-то важное было не проще, чем выудить огранённый рубин из бочки с дождевой водой.
Барбаросса ощутила соблазнительную пульсацию сжатых под столом кулаков. В другое время она бы не раздумывая воспользовалась подобным приглашением судьбы. Расшибла бы эти серые личики, прикрывающиеся веерами, пивной кружкой, и славно сплясала бы на их костях, выколачивая жизнь, пока из пастей не пойдет кровавая пена. Репутация сродни фамильной драгоценности, если ее не подновлять, она тускнеет и гаснет, превращаясь в обычную стекляшку. Старый добрый Броккенбург только потому и прощал сестрице Барби некоторые грехи, что хорошо помнил, на что она способна в гневе. И она старалась прилагать все силы, чтобы память об этом не стиралась.
Но сейчас… Нахер, подумала Барбаросса устало, разжимая кулаки. Ее подмывало позабавиться, превратив мирно гудящую «Хромую Шлюху» в поле боя, засыпанное осколками и залитое кровью, но едва ли она сейчас могла себе позволить такое развлечение. Не говоря уже о том, что при ней находится драгоценный груз, который никак не должен пострадать.
Подумай о Котейшестве, Барби.
Брось эту херню и не призывай на свою голову новых неприятностей!..
Пришлые чертовки негромко переговариваясь между собой, не забывая бросать заинтересованные взгляды в ее сторону, взгляды, которые далеко не всегда удавалось прикрывать изящными веерами. Плевать на них, решила Барбаросса. В Броккенбурге до пизды сук, если она начнет искать драки с каждой встречной, не доберется до Котейшества даже к рассвету…
Гомункул! Она собиралась рассмотреть банку, чтобы удостовериться в том, что та не несет на себе опасных примет. Вытесненного в металле имени, к примеру, или адреса его незадачливого владельца. Забыв про все прочее, Барбаросса вновь подхватила банку на колени, принявшись вертеть ее в разные стороны, стараясь на замечать бултыхающегося, сжавшегося в комок, гомункула.
Шильдика не было. Старикашка фон Лееб, видно, был недостаточно тщеславен, чтобы украсить сосуд с уродцем собственным именем или монограммой. А может, давно выжил из ума, позабыв все имена, включая свое собственное. Имя гомункула также обозначено не было, даже чернилами или тушью. Барбаросса ощутила прилив облегчения, которое, впрочем, почти не затмило мук пустого желудка. Чем меньше существует следов, связывающих банку с трухлявым домом на Репейниковой улице, тем лучше. Тем проще ей будет довести работу до конца.
Крутя банку в руках, Барбаросса сделала еще одно небольшое открытие. Которое наверняка совершила бы еще в старикашкином доме, будь в нем достаточно светло. Или имей она на лице глаза, как приличествует ведьме, а не две никчемные пизды, не способные обнаружить вокруг себя тысячи сокрытых в гостиной сигилов…
Царапины на боку банки, которые она приметила еще раньше, оказались глубже, чем ей казалось. Такие едва ли можно оставить слабой старческой рукой с ломкими ногтями. Черт, глубокие! Такие, пожалуй, не оставить и столовой вилкой, разве что кочергой или…
Барбаросса рассеянно провела пальцем по царапинам, точно по старым, побелевшим от времени, шрамам. Что-то в этих царапинах показалось ей странным, хоть она и не сразу поняла, что. Слишком правильные и… черт его знает, слишком… упорядоченные? Пересекающиеся под четкими углами черты, выдержанные интервалы, странные контуры – падения обычно редко оставляют на вещах такие аккуратные следы. В хаотическом узоре царапин ей вдруг померещилось нечто почти знакомое.
Адские сигилы? Барбаросса окаменела, не отнимая пальца от стекла. Какой-то тайный демонический знак? Печать какого-нибудь адского владыки? Требовалось обладать хладнокровием и ясным взглядом Котейшества, чтобы обнаружить в этом переплетении линий, штрихов и неровных отрезков какие-то знакомые, подлежащие толкованию, черты. Черт, эта штука как будто бы напоминает латинскую букву “g”. Эта штука, похожая на извернувшуюся змею – “e”. А если представить, что эти две риски вовсе не риски, а точки, становится понятно, что вторым символом в этом ряду будет «у-умлаут»…
Lügner. Она прочитала это слово кончиками пальцев, как слепой.
Лжец.
Барбаросса рассмеялась, отчего ведьмы с веерами, склонившиеся над своим пивом, ощутимо напряглись. Знать, не ожидали, что человек с ее лицом – с лицом сестрицы Барби – вообще способен смеяться.
– Так значит, старый пидор все-таки наградил тебя именем? – пробормотала она, обращаясь к гомункулу, – Ну и что ты сделал, чтобы заслужить его? Сказал ему, что он самый завидный жених к западу от Магдебурга? Что ты в восторге от его одеколона? Что будешь счастлив выслушать историю его службы еще раз с самого начала?
Гомункул метнул в ее сторону быстрый взгляд и отвернулся. И хоть его темные глаза были выпучены, многие мимические мышцы отсутствовали, а череп был деформирован самым неестественным образом, искра, мелькнувшая в этом взгляде, была слишком хорошо знакома Барбароссе, чтобы не быть узнанной. Раскаленная, как адские бездны, искра истой ненависти, способная прожечь мироздание словно старую ветхую тряпку.
Барбаросса едва не фыркнула. Ну надо же! Эта крохотная немочь, представляющая собой всего несколько пфундов несвежей консервированной плоти, оказывается, способна ненавидеть, и вполне на человеческий манер. Мало того, ненавидеть – и скрывать свою ненависть! Хитрый маленький ублюдок. Да, профессор Бурдюк будет рад такому ассистенту.
Вот бы его на огонь, подумала Барбаросса, разглядывая это уродливое создание, вяло ворочающееся в банке. Небось, оказавшись в кипятке, он тут же сделался бы поразговорчивее. Может, даже смог бы поведать ей что-то небезынтересное о своей прошлой жизни и прошлом хозяине…
– Прошу, госпожа ведьма, ваш зауэрбартэн!
Разглядывая мелкого ублюдка, она так увлеклась, что забыла и про пару странных ведьм, цедящих пиво и поглядывающих в ее сторону, и про заказанный ужин. Неудивительно, что хозяин, либлинг с хоботом на месте носа и рта, подобрался к ней незамеченным, держа на руках поднос с исходящим паром тарелкой, а также увесистой кружкой. Барбаросса поспешно укрыла банку мешковиной, отправив ее на прежнее место.
Плевать на гомункула. Плевать на его злость.
Сейчас она набьет как следует брюхо, скулящее точно старая тифозная шлюха, и, как знать, может поумнеет в достаточной степени, чтобы сообразить, куда ей держать курс. На сытое брюхо всегда думается легче, а мысли выходят не такими колючими, как битое бутылочное стекло. Она сообразит, как можно отыскать в этом паршивом городе Котейшество, как перехватить ее прежде чем та заявится в Малый Замок, ну а потом…
Потом все будет еще проще.
Сейчас она займется более насущными делами. А именно теми, для которых нужны зубы и вилка.
Может, хозяин «Хромой Шлюхи» и выглядел как плод порочной связи свиньи и тапира, но по части жратвы он соображал как будто неплохо. Зауэрбартен не был свежим,
она мгновенно определила это, несмотря на обилие лука и лаврового листа, навязчивыми ароматами которых он пытался перебить кисловатый запах крольчатины. Зато картофель оказался рассыпчатым, как она любила, с густой винной подливкой, кроме того, повар не пожалел гвоздики и моркови. Сойдет. Может, не изысканное кушанье вроде тех, что подают на золоченых блюдах курфюрсту Рюдигеру, когда тот заявляется в свою дрезденскую резиденцию, устав терзать великосветских блядей и любовников, но определенно сгодится, чтобы набить брюхо. Барбаросса ощутила, как сладострастно и нетерпеливо заворочались голодные кишки.
Она пожрет – и все вещи в мире враз сделаются более простыми и понятными.
Хозяин, водрузив перед ней тарелку и кружку, поспешил удалиться, и правильно сделал, ведьмы терпеть не могут, когда кто-то заглядывает им в рот. Барбаросса нетерпеливо цапнула вилку. Первый же удар, которым она пронзила кусок крольчатины, был быстрым и точным, сродни тем выпадам с рапирой, которые она под присмотром Каррион отрабатывала до кровавого пота. Хороший добрый кусок мяса, превосходно пропеченный и не очень жесткий на вид.
Вперед, сестрица Барби! Награди свое исстрадавшееся нутро!
Барбаросса поднесла его ко рту, чтобы швырнуть внутрь, точно грешную душу в адскую топку, но… внезапно ощутила, что не так уж и голодна.
Кусок, истекающий подливкой и мясным соком, вдруг показался ей не таким уж и аппетитным. Вообще не аппетитным, если на то пошло. Обычный кусок мяса с прилипшими к нему кусочками лука и дробинками гвоздики, он вдруг показался ей чертовски не соблазнительным, даже неприятным.
Зубы, нывшие было в ожидании того момента, когда смогут пронзить истекающий мясным соком кусок, не разомкнулись при его приближении, напротив, остались сцеплены, точно крепостные ворота.
Барбаросса помедлила, не решаясь откусить.
Вот только его запах отчего-то больше не возбуждал аппетита. Он не сделался хуже, не приобрел неприятных, сокрытых прежде, ароматов, это был тот же самый запах, от которого у нее минутой раньше текли слюнки. Но сейчас он показался ей неприятным, почти отвратительным.
Слишком жирно, подумала Барбаросса, брезгливо разглядывая кусок мяса на вилке. И наверняка чертовски пересолено, как вся стряпня в таких забегаловках. Я точно заработаю изжогу и брюшную колику, а то и кровавый понос на следующий день…
Черт. Возможно, она была не так уж сильно голодна, как сама полагала.
Однако при этом она отчетливо ощущала, как ворочаются голодные кишки в ее пустом брюхе. Она хотела есть, черт возьми! Она была голодна – еще как голодна! Просто это мясо… Стоило ей поднести вилку ко рту, как зубы рефлекторно смыкались, точно она пыталась пронести через них кусок тухлятины или извивающуюся сколопендру.
Дьявол. Ее тело не раз подкидывало ей сюрпризы, особенно в пору взросления, когда приходит пора сменить детскую рубашонку на брэ и дублет, некоторые из этих сюрпризов оказывались чертовски неожиданными и причиняли ей в дальнейшем немало проблем. Но это… Это было чем-то новым, мрачно подумала Барбаросса. Умирать от голода и в то же время испытывать отвращение к еде?
Барбаросса сделала еще одну попытку, но и в этот раз, стоило ей только подумать о еде, как во рту начала скапливаться жидкая, отдающая тухлятиной, слюна, не дающая ей толком разжать зубы.
Она хотела есть, как хочет есть человек, у которого двенадцать часов не было во рту маковой росинки, она чувствовала голодные спазмы в брюхе, но… Но в то же время была совершенно не голодна. Запах мяса, стоило приблизить его к лицу, отчего-то вызывал у нее отвращение – тягучее тянущееся отвращение, намертво перекрывающее глотку.
Какого хера? Барбаросса несколько раз приоткрывала рот, пытаясь направить в него вилку с куском заурбартэна, но каждый раз вынуждена была закрыть его, отводя вилку прочь. Одна только мысль, чтобы положить в рот кусок мяса и проглотить его отчего-то стала неприятна, стала казаться противоестественной и гадкой. Как мысль съесть извивающегося паука.
Вот дерьмо!
Возбуждение и страх – чертовски крепкий коктейль, крепче вина со спорыньей, которое подают в «Хексенкесселе». Сегодняшняя встряска обеспечила ей до хера того и другого, разгорячив кровь сверх всяких пределов. Но прежде ей это никогда не мешало набивать брюхо, напротив, лишь будоражило аппетит.
Может, это усталость? Она где-то слышала, что от смертельной усталости люди теряют аппетит, так что кусок не лезет в горло. Но она не ощущала себя смертельно уставшей. Вымотанной, опустошенной – да, но умирать как будто не собиралась.
Барбаросса стиснула вилку с такой силой, что едва не сломала плохонький, источенный тысячами чужих рук, черенок. Совсем забыв про обожженную руку, которая мгновенно напомнила о себе, полыхнув так, что проняло до самого плеча. Барбаросса выругалась, выронив вилку из пальцев.
Херов ожог и не думал утихать, налился жидким подкожным огнем и жег так немилосердно, будто в ее правой ладони вот-вот должна была открыться дверь в Ад. Сука, как же больно! Взглянув на ладонь, Барбаросса выругалась сквозь зубы.
Она никогда не считала себя специалистом по ожогам, куда чаще ей приходилось видеть в человеческом мясе дырки, оставленные ножами, гвоздями и заточками, и частенько это мясо было ее собственным. Но и ожоги повидать ей пришлось. Маленькие, оставленные свечным воском, крохотные красные пятнышки на коже, саднящие, как комариные укусы. Большие, которыми награждали в Шабаше старшие сестры, любившие смеху ради приложить к твоей спине раскаленную добела лошадиную подкову. Эти приносили куда больше мучений, несколько недель напоминая о себе, истекая гноем и оставляя на память уродливые шрамы.
Но этот… Этот ожог выглядел до крайности странно. Таких она прежде не видала.
Херово здоровенное багровое пятно, вздувшееся посреди ладони блядским стигматом. Кожа лоснилась и приобрела зловещий алый оттенок, свойственный обожженной плоти, с белой каймой вокруг. Даже выглядела эта штука крайне паскудно, а уж ощущалась… Ощущалась так, точно какой-то чертовски целеустремленный демон пытался прогрызть ее руку насквозь, подумала Барбаросса, чтобы соорудить себе уютную норку. Но удивила ее не столько боль – ожогам и полагается болеть – сколько форма. Обожжённое пятно на ее правой ладони было идеально круглой формы. Точно кто-то приложил к нему что-то идеально круглое и при том чертовски горячее. Как будто бы половину гонки с големом она провела, зажав в кулаке раскаленную добела монету. Может, какое-то охранное заклинание задело ее своим краем, пока она, не разбирая дороги, неслась прочь?..
Хер его знает. Она была слишком взбудоражена погоней, чтобы давать себе отчет о таких мелочах, да и боль не сразу сделалась осязаемой. Вот дерьмо… Придется что-то придумать с этим, пока руку не раздуло, а сам ожог не превратился в истекающую гноем и лимфой язву.
Прелестно, блядь. Просто великолепно.
Будто прочих хлопот у нее нет, придется отыскать лекаря и сунуть ему пару монет, чтоб тот наложил мазь и повязку. И это еще не все. Придется загодя придумывать объяснение для сестер-«батальерок», достаточно простое и доходчивое, чтобы объяснить, отчего их сестра Барби вернулась в Малый Замок с раздувшейся красной клешней вместо руки. Особенно, надо думать, заинтересуется рыжая сука Гаста.
Малый Замок видел ее во многих обличьях, включая весьма потасканные, иной раз Броккенбург трепал ее так, что в замок ее доставляли Гаррота с Гаргульей, таща за собой, точно ком выстиранного белья. Иногда, возвращаясь домой на нетвердо держащихся ногах, она оставляла за собой столько крови, что Кандиде и Острице приходилось перемывать за ней все лестницы. Особенно будут изгаляться в догадках Холера и Саркома. Пытаясь перещеголять друг друга, они будут выдвигать все новые и новые версии, пока она, схватив табурет, не изукрасит их обеих до пегих пятен…
Барбаросса попыталась было вновь взять в руку вилку, чтобы запихнуть наконец в себя злосчастный кусок мяса, но зашипела от боли, едва только прикоснувшись к ней. Ожог полыхал так, что даже пизду не почесать, куда уж там орудовать вилкой. Наверно, ей стоит взять вилку в левую руку и…
Во имя всех мертвых скотоложиц, ублажающих демонов в Аду!
Обожженная ладонь вдруг полыхнула такой болью, что она едва было не взвыла в голос, сумев в последний миг запереть крик в глотке стиснутыми намертво зубами. Это было похоже на огненный гейзер, пробившийся из ее руки, полнящийся раскаленной лавой, на кипящий серный огонь, сжигающий руку заживо, на раскаленный гвоздь, всаженный насквозь, на…
Ее рука! Пламя пожирало ее руку!
Барбаросса стиснула пальцами левой руки запястье правой, с ужасом замечая, как пузырится, делаясь багровой, кожа на ладони. Блядский ожог больше не был большим розовым пятном, он расцветал на ее глазах, точно цветок из самого Ада, она слышала шипение лопающейся кожи, чувствовала запах сожжённой плоти – своей плоти – и…
Боль. Очень много боли. В какой-то миг так много, что мир едва не померк перед глазами, укутавшись в алые и черные вуали. Сейчас я завизжу, подумала Барбаросса, но как-то отстраненно, точно выпав на мгновенье из той реальности, где она корчилась за столом от боли, стискивая пальцами левой руки запястье обезумевшей правой. Завизжу, разбрасывая посуду и опрокидывая столы, и буду визжать, глядя как невидимое пламя пожирает мою руку, пока перепуганный хозяин не вызовет стражу, и тогда…
Огонь. Ее руку пожирает невидимый магический огонь и у нее в запасе должно быть мало времени, прежде чем она превратится в дергающуюся тлеющую культю.
Огонь. Одна из четырех первостихий, положенных во главу угла великой и сложной науки алхимии. Барбаросса на краткий, полыхнувший ужасной болью миг вспомнила даже ее символ – равнобедренный треугольник. Ей надо побороть эту стихию, пока та не оставила от ее руки угольки. Побороть… подавить… нейтрализовать…
Во имя ануса Сатаны, она никогда не уделяла алхимии должного внимания!
Она вспомнила тяжелую поступь Архиголема, профессора алхимии, вспомнила запахи алхимической лаборатории – больше всего кисло-медного и едко-щелочного – вспомнила какую-то херню, о которой думала миллион лет назад, ерзая тощей задницей по деревянной скамье, что-то небрежно записывая в конспектах.
Волосы Котейшества. Вот о чем она думала, пока профессор Архиголем, чье тело представляло собой огромную спекшуюся массу меди, серебра, железа, золота, олова и свинца, неспешно ковылял вдоль лекционной залы, бубня себе под нос о двенадцати основных процессах и мирских элементах… О том, что волосы Котейшества, если снять с них тугую ленту, которой она неизменно стискивала их неукротимость, и выудить все шпильки, будут похожи на сноп спелой пшеницы, рассыпающейся колосьями в пальцах, а…
Во имя чрева твоей бабки, сестрица Барби, вспоминай о том, как обуздать огненную стихию, иначе тебе будет худо, очень худо. Запах паленого мяса сделался невыносим, правая рука металась по столу точно охваченный огнем паук, ей пришлось пригвоздить ее к столешнице левой.
Двенадцать алхимических процессов… Обычно строптивая и устроенная ужасным образом, память выкинула на поверхность рогатый символ овна и горсть тлеющих быстро рассыпающихся формул. «Разложение путем окисления». Разложение всякого вещества огнем лучше всего осуществлять в конце апреля, когда влияние зодиакального знака овна сильнее всего. Сектор эклиптики, кардинальный знак тригона, весеннее равноденствие…
Сука! Печет! Печет!
Барбаросса попыталась выхватить из вороха подсовываемых ей памятью бесполезных знаний, усвоенных в университете, хоть что-то полезное, но выхватывала лишь всякую дрянь, никчемную и не имеющую смысла. Фламель и Парацельс, ифриты и саламандры, теория серы и Меркурия…
Ее инстинкты оказались мудрее нее.
Возобладав над охваченным паникой разумом, они подчинили себе пальцы левой руки, заставив их выпустить рвущуюся в агонии правую руку и, прежде чем Барбаросса успела сообразить, что происходит, впились в кружку с пивом, к которому она так и не успела прикоснуться. Впились, подняли – и опрокинули прямо на мечущуюся по столу правую руку.
Шипение, которое раздалось вслед за этим, походило на змеиное. Вода и огонь, противоборствующие элементы алхимии, сошедшись вместе, породили облако грязного пара, разлитое пиво грязной волной хлынуло на стол, заливая ее собственные колени, зазвенели сшибленные на пол столовые приборы… Но она уже не ощущала всего этого.
