Текст книги "Расследования Марка де Сегюра 2. Дело о сгоревших сердцах (СИ)"
Автор книги: Лариса Куницына
сообщить о нарушении
Текущая страница: 31 (всего у книги 40 страниц)
– Что с того? – вяло поинтересовалась Барбаросса.
Имена той смутной поры было ей мало знакомы. Разумеется, она знала некоторых военачальников и сорвиголов, покрывших себя славой в ту смутную эпоху, предшествующую Оффентурену, но знать всех поименно…
Несмотря на то, что императорские театры ставили множество пьес и опер на тему Четырнадцатилетней войны, она редко удостаивала их своим посещением. Скудный реквизит, хлопушки, изображающие из себя артиллерию, напудренные пидоры с тонкими шпажками, разглагольствующие на авансцене по полчаса кряду… Пару лет назад дрезденский театр расщедрился было на постановку «Валленштайна» по пьесе Шиллера, но смотреть ее стоило разве что из-за декораций – полыхающий Магдебург и верно выглядел роскошно. А вот все прочее…
Она вдруг явственно вспомнила запах горящего Магдебурга.
Дело было прошлой весной, промозглой и холодной.
Они с Котейшеством улизнули с занятий, для чего ей пришлось пересчитать ребра Гарроте и потратить все сбережения на альгемайн до Ильзенбурга – броккенбургские театры из-за какой-то давней обиды Шиллера не ставили. Пьеса ей поначалу не понравилась, она с трудом разбиралась в том, кто все эти хлыщи в золоченых плащах, кто кому кем приходится, кто кого предал, кто в этой собачьей кодле за католиков, кто за протестантов… Пытаясь разобраться в этих тонкостях, она сошла бы с ума еще ко второму действию, если бы Котейшество, склонив голову, не подсказывала ей украдкой – «Это Матиас Галлас, генерал-фельдвахтмейстер при Валленштейне, захватил Мантую. Это – Горацио Вер, британец на службе Голландии, принимал участие в осаде Бреды и Маастрихта. Тот тип с жирным лицом – Пикколомини…»
Сборище властолюбивых ублюдков и холеных содомитов. Если бы не Оффентурен, распахнувший двери Ада прямо в разгар Четырнадцатилетней войны, эти хуеглоты с расшитыми гульфиками так и ходили бы друг вокруг друга, беспрестанно сплетничая, интригуя и наушничая. Барбаросса один хрен не понимала ничего в происходящем, радуясь лишь в те минуты, когда эти обряженные пидоры брались наконец за свои шпажонки. Фехтовали они так паршиво, что Каррион – Волчья Луна Каррион, сестра-батальер «Сучьей Баталии» – увидь она эти потуги, отлупила бы их обычной кочергой до кровавых соплей, но все равно это зрелище позволяло худо-бедно разогнать скуку. А уж когда в третьем действии полыхнул Магдебург…
Это были даже не декорации – всего лишь макет, выполненный из лакированной фанеры, бумаги и тряпья, собранный в глубине сцены, пожалуй даже неказистый и аляповатый, производящий впечатление лишь на известном расстоянии от зрителя. Но стоило бахнуть за сценой хлопушкам, изображающим бомбарды Иоганна Тилли, как Барбаросса едва не задохнулась от ужаса и восторга.
Это была не подожженная вата, как в привычных ей дешевых театрах, и даже не вспышка огненных чар, заставляющая тлеть парики на зрителях первого ряда. Это было… Черт возьми, она не знала, что это было, но это было охерительно.
Только что они с Котейшеством жались на галерке, прижимаясь друг к другую тощими ребрами, сжатые воняющими рыбой и капустой бюргерами, и вдруг она очутилась посреди пылающего Магдебурга бесплотным духом, мечущимся по объятым пламенем улицам. Она бежала в рядах осатаневших хорватских солдат в их меховых шапках, красных плащах и пышных шарфах, их ревущие широко открытые рты напоминали развороченные раны на алом мясе. Она ощущала страшный гул летящих над головой ядер, такой тяжелый, что дыхание съеживалось в груди, а кровь останавливала свой бег по телу. Она чувствовала едкий смрад сгоревшего пороха, ощупывая раскаленные камни лопнувших крепостных стен. Она слышала, как ржут обожженные умирающие лошади, как зло звенит беспокойная сталь, раз за разом окунаясь в чьи-то разгоряченные, полные крови, внутренности, как с гибельным страшным треском бьет в грудь, раскалывая кирасу и ребра под ней, тяжелая мушкетная пуля… Это длилось четверть часа, не более того, но за это время она успела тысячу раз убить, тысячу раз умереть и тысячу раз воскреснуть. Солнце плясало над головой, пламя плясало по магдебургским крышам, и люди тоже плясали, рыча, перемазанные потом и кровью, и валились вниз, и стонали, и быстро холодеющие руки, ползающие по засыпанной пылью мостовой, все еще силились нащупать выпущенное из пальцев оружие…
Подвязав перерубленную пополам руку, она щерилась в лицо протестантским ублюдкам, прижавшим ее пиками к стене, пытаясь отбиться от них стиснутым в левой руке кацбальгером, но верная прежде сталь с каждым ударом наливалась страшной тяжестью и все труднее было заносить руку для удара, все ближе были скалящиеся рожи…
Зажав рукой дыру в животе, она жадно пила из фляги, привалившись к развороченной стене чьего-то дома, камень был обжигающе горячим и ноздреватым, а ее живот, напротив, ледяным и бездонным, вода проваливалась в него, не утоляя жажды, только скрипели во всем теле жилы, да в голове, звеня, тянулась какая-то длинная как бечевка мысль, которую непременно надо было додумать…
Приникнув к раскаленному орудию, она ждала, пока нерасторопная обслуга с банниками выполнит свою работу, майское саксонское солнце гладило ее по поросшей бородой щеке шершавой ладонью, рядом исходил криком какой-то пехотный офицер, которого едва вытащили из свалки, порубленный, точно колбаса в трактире, протестантскими алебардами, испуганно фыркала, кося фиолетовым глазом, кобыла по кличке Чернушка, обычно послушная и смирная, но напуганная грохотом и всеобщим переполохом…
Она глотала раскаленный воздух умирающего Магдебурга, она ощущала на зубах его горячую пыль, слышала его страшный обреченный рев, она перешагивала через мертвые тела и сама выла, уткнувшись в чьи-то потроха, ощущая подступающую к горлу предсмертную горечь…
Очнулась она лишь к четвертому действию, когда Октавио Пикколомини, жирный боров с истекающим жиром подбородком, сообщал своему сыну, что герцог Фридландский собирается отнять у императора войска, чтобы передать их шведам. Нижняя рубаха была мокра от пота, она ощущала себя так, будто проскакала тысячу мейле без седла на спине сноровистого жеребца, в голове гудело и кости казались скрепленными друг с другом так ненадежно, что могли лопнуть от малейшего движения. Магдебурга не было. Исчез, растворился, сгинул, как сгинули его обреченные защитники и торжествующие солдаты Паппенгейма. На его месте стояли совсем другие декорации, ничуть не напоминающие о страшном побоище, и другие актеры.
Хейсткрафт, легко пояснила ей Котейшество после того, как они выбрались из театра, уставшие, но довольные до дрожи. Могла и не говорить, к тому моменту она и сама сообразила, что все это было лишь иллюзией, сложным сплетением чар, погрузившим ее рассудок в отгремевшую триста лет назад битву.
Среди ведьм Броккенбург Хейсткрафт не пользовался таким уважением, как прочие запретные науки – жуткий, повелевающий плотью Флейшкрафт, способный как лечить, так и создавать чудовищ, чудовищно сложный Махткрафт, повелевающий всеми известными энергиями, от тепловых до илектрумовых и беккерелевых, и грозный Стоффкрафт, силами которого материя, подвергаясь причудливым искажениям, перетекала в иные формы. Хейсткрафт был куда более тонким искусством, воздействующим не на материю, а на разум, а также те оболочки, что его окружают – личность, память, восприятие, чувства. Опытная ведьма, владеющая навыками Хейсткрафта, может погрузить тебя в такую глубокую иллюзию, что разум не заметит подлога, приняв любую подсунутую ему картинку за данность.
Прежде она и сама относилась к Хейсткрафту с толиком оскорбительного пренебрежения – насколько ведьма третьего круга может относиться с пренебрежением к одной из четырех запретных наук Ада. Хейсткрафт не превращал людей в чудовищ, не испепелял камень, не создавал големов, а штучки с иллюзиями годны разве что на то, чтобы пускать пыль в глаза зарвавшейся черни, для которой и высеченная из пальца искра – уже чудо. Но Хейсткрафт не был наукой ярмарочных фокусов с иллюзиями, в этом она убедилась после смерти Трепанации.
Трепанация из «Четырех лилий» всегда считалась оторванной сукой, удивительно долго прожившей для своего взбалмошного нрава, добравшейся до четвертого круга обучения лишь благодаря заступничеству адского сеньора и немыслимой порции удачи. Забияка и бретерка, она переколола херову тучу сук в университете и в подворотнях, а собственных сестер порой истязала так, что те пропускали занятия, отлеживаясь целыми неделями. Ад вдохнул в нее толику своих сил и этот неукротимый огонь вечно горел в ней, частенько выплескиваясь наружу. С Трепанацией не единожды пытались сводить счеты, но все не выходило. В переулках Броккенбурга она ощущала себя как рыба в воде и всегда умудрялась ускользнуть, едва только чувствовала засаду, а в драке один на один отличалась звериной яростью, позволявшей ей перешибать даже сведущих в фехтовальном искусстве противниц.
Последней каплей стала юная Злыдня, которую она напоила, затащила в свою койку, а после бурной ночи искромсала бритвой лицо. Будь Злыдня обычной школяркой из Шабаша из числа тех, с которыми Трепанация предпочитала развлекаться, все тем бы и закончилось – это был далеко не первый ее трофей. Но Злыдня, как говорили, несмотря на юность водила дружбу с «Обществом Цикуты Благостной» и перейдя на второй круг имела надежды вступить в их ряды – надежды, к слову, вполне обоснованные и поддерживаемые ковеном. Так что «цветочницы» восприняли это как знак – зарвавшуюся Трепанацию необходимо было урезонить.
Война между «Обществом Цикуты Благостной» и «Четырьмя лилиями» длилась всего два месяца, но уложила в землю больше ведьм, чем многие кровопролитные стычки. «Цветочницы» никогда не тяготели к рапирам и кистеням, зато об их умении слагать сложнейшие яды в Броккенбурге ходили легенды, кроме того, под сенью их замка было немало опытных ведьм четвертого круга, постигавших запретные науки Ада.
Отравить Трепанацию не вышло – обладающая звериной осторожностью, она никогда не принимала ни от кого ни еды, ни вина, а спала лишь в замке «Лилий» под охраной вооруженных до зубов младших сестер. Самые сложные яды «цветочниц», способные восхитить самого архивладыку Белиала своей изобретательностью и смертоносностью, не могли найти себе применения.
Тогда «цветочницы», как полагается по военной науке, подтянули тяжелую артиллерию, пустив в дело чары запретных наук. Но ни Махткрафт, ведающий энергиями, ни Стоффкрафт, преобразовывающий материю, ни Флейшкрафт, подчиняющий плоть, не смогли причинить Трепанации ущерба. Цветочницы зарезали черного жеребца и три ночи гадали по его внутренностям, пытаясь понять причину, и таки поняли. Все дело было в покровителе Трепанации. Из колоды жизни эта сука вытащила чертовски удачную карту – покровительство короля Асмодея. Черт, за оттиск асмодеевой печати на своей шкуре многие броккенбургские ведьмы согласились бы пожертвовать правой рукой, а то и двумя!
Асмодей не относился к числу заботливых владык, он не учил своих приспешниц адским наукам, не обеспечивал золотом, не наделял прочими дарами. Единственное, чем он облагодетельствовал их, это защитой от адских чар. Незримый щит Асмодея защищал Трепанацию от злокозненной волшбы так же надежно, как надетая под дублет кольчуга, так что все направленные против нее чары, которые должны были превратить ее плоть в свинец, разорвать на части или четвертовать, не возымели никакого действия.
«Цветочницы» не отступились от своего. Может, они и не были такими мастерицами интриг как «бартиантки», но коварства и терпения им, опытным отравительницам, было не занимать. Отчаявшись пробить броню противника, они пустили в ход Хейсткрафт, науку, повелевающую разумом. И добились своего.
На следующий день Трепанация впервые не вышла из своих покоев в замке «Лилий». А когда осмелевшие младшие сестры осмелились ее побеспокоить, то обнаружили, что сестра Трепанация, гроза малолетних сук Шабаша, покончила с собой, вскрывшись бритвой, которую неоднократно опробовала на других. И вскрылась не аккуратно, как иногда вскрываются юные ведьмы от неразделенной любви или отчаяния, а так, что ее покои напоминали скотобойню. Отсеченные пальцы, отрезанные уши, наполовину срезанный скальп – эта чертовка умудрилась практически освежевать себя собственными руками. Дрянная, должно быть, была картина.
Никто толком не знал, что произошло с ней, никто особо и не гадал, тело Трепанации – то, что от него осталось – сбросили в крепостной ров, не сопроводив никакими почестями. Лишь многим позже Котейшество, бывшая на короткой ноге с некоторыми из «цветочниц», выяснила детали той страшной мести. Чары Хейсткрафта, против которых у Трепанации не было противоядия, отравили ее разум, внушив не существовавшие в реальности картины. А именно – плотоядных пиявок, пожирающих ее заживо. Трепанация была опытной стервой, перерезавшей до черта народу в Броккенбурге, но ловушки от собственного разума она не ожидала. А ее адский сеньор, король Асмодей, взял на себя ее защиту лишь от тех опасностей, что грозят ей со стороны, не собираясь защищать ее от тех ран, которые она причиняет сама себе.
Хейсткрафт… Трепанация… Горящий Магдебург…
Барбаросса встрепенулась, обнаружив, что убаюканная монотонным голосом вельзера, начала сползать в легкую дрему.
– …в тысяча шестьсот тридцать втором году он получил приказ двигаться своими силами в сторону Лютцена, чтобы там, объединившись с армией Густава Второго Адольфа, задать жару Валленштейну и Паппенгейму. Однако судьба распорядилась иначе. Разглядев в подзорную трубу шпили Бамберга, он отдал приказ изменить направление, свернув на тридцать мейле[4] к югу. Едва ли он хотел штурмовать Бамберг, у него не было для этого ни сил, ни соответствующих приказов, скорее всего, собирался провести фуражировку в пригородах, пополнив припасы, и только.
– И что? – неохотно спросила Барбаросса.
Ей не было дела до вояк трехсотлетней давности и их свершений, равно как и до всех никчемных знаний, напиханных под огромным давлением в трещащую стальную скорлупу на голове вельзера. Ей надо узнать, что за херня появилась у нее на руке и что она может означать, и только. Но перебить размеренно рокочущую речь эделя было не проще, чем перегородить Рейн плотиной из глины и веток.
– Кукла с выколотыми глазами… Старая гусеница на спелом яблоке… Когда бамбергские дозорные доложили о приближении шведов князю-епископу фон Дорнхейму, тот перепугался не на шутку. Знать, уже видел свою голову на шесте посреди разоренного города. Но больше всего он боялся не за свои сундуки и регалии, а за…
– Друденхаус?
Вельзер удовлетворенно кивнул.
– Да. Его детище не должно было попасть в руки к врагу. Он-то знал, что протестанты первым делом освободят заключенных в нем ведьм, которые не были облагодетельствованы очищающим огнем. Одиннадцатого февраля тысяча шестьсот тридцать второго года князь-еписком фон Дорнхейм распорядился начать процесс – процесс, которому суждено было стать последним в истории «Дома ночных духов». Быть может… – вельзер задумчиво поскреб треснувшим ногтем стальной шлем, стискивающий его голову, – Иногда я думаю, что ничего этого не случилось бы, будь князь-епископ алхимиком и знай он основные алхимические законы. Если сжечь крупинку пороха, будет маленькая вспышка, почти не дающая тепла. Если сжечь сотню крупинок, выделившегося пламени будет достаточно, чтобы спалить дотла дом. В тот день камеры были заполнены сверх расчетного числа – восемьдесят восемь человек. Восемьдесят восемь ничтожных ведьм и жалких колдунов, каждый из которых имел силы не более крупинки. Но восемьдесят восемь крупинок – это уже небольшая кучка. Восемьдесят восемь крупинок могут учинить пожар, если вспыхнут все одновременно, разом.
У князя-епископа не было ни времени, ни дров, чтобы соблюсти установленную, годами отработанную процедуру. Он распорядился развести один огромный костер, в который швырнули всех восемьдесят восемь колдунов и ведьм. Восемьдесят восемь душ
с воем устремились в Ад – и этот крохотный ручеек к удивлению и ужасу присутствующих пробил брешь для тех сил, что терпеливо ждали там своего часа. Проточил тот барьер, что веками разделял наши миры, храня нас от милости Ада.
Не успели крики несчастных стихнуть, как с востока подул ветер, пахнущий полынью и мочой, тучи сгустились, а небо стало цвета разворошенного конского брюха. Все коты в Бамберге принялись пожирать сами себя, дети умерли и разложились в своих колыбелях, флюгеры завертелись во все стороны сразу, а вода в колодцах превратилась в смолу.
Оффентурен. Все адские двери, прежде закрытые, из которых ведьмы вынуждены были тянуть через щели крохи своего могущества, распахнулись в едином порыве. И пришел Ад. Архивладыки Геенны Огненной, четыре императора Ада, Белиал, Столас, Белет и Гаап, явили свой гнев и свою милость, испепелив или обратив в червей больше людей, чем погибло за все предыдущие войны вместе взятые, выжившим же милостиво позволив присягнуть им. Что было дальше, вы наверняка знаете и без меня, госпожа ведьма. Германские земли присягнули Белиалу, Столас сделался покровителем и протектором того, что прежде звалось Францией и Испанией, Белет довольствовался Британией, Швецией и сопредельными землями, Гаап же воцарился в диких пустошах России, Монголии и Китая. Вам, наверно, интересно, что сталось с двумя людьми, которые послужили предтечами Оффентурена, привели Ад в наш мир, князем-епископом Додерхеймом и фельдмаршалом Турном?
– Нет, – ответила Барбаросса, – Ни хера не интересно.
Но вельзер кивнул, будто она ответила согласием.
– Они оба были одарены Адом соответственно своему вкладу в великое дело. Им не досталось орденов – Ад не видит проку в никчемных побрякушках – но едва ли хоть у одного из них был повод упрекнуть адских владык в неблагодарности. Фельдмаршал Йиндржих Матиаш Турн-Вальсассина и князь-епископ Йохан Георг Фух фон Дорнхейм были соединены воедино, обратившись в единое существо – восемнадцатирукого двадцатиногого великана, чье тело покрыто мириадами алчных клацающих зубами ртов. Обуянный нечеловеческой яростью, этот великан обречен до скончания веков бродить по адским чертогам по колено в морях из кипящей стали, под дождем из едкой кислоты, вот только ярость его обращена не к адским владыкам, а к самому себе и своему двуединому существу. Его руки находятся в постоянной, не стихающей ни на мгновенье схватке, пытаясь переломать друг друга, а пасти пожирают сами себя, не ведая сытости. Впрочем, виноват, мы же беседовали вовсе не о них, а о Вере Вариоле, уважаемой хозяйке вашего ковена…
Ни о чем мы не беседовали, мысленно огрызнулась Барбаросса, это ты взялся болтать, точно древняя старуха, у которой язык не умещается в пасти…
– Спящая мать и старая коряга на дне реки… – вельзер усмехнулся, и смешок этот прозвучал до крайности неприятно – точно кто-то колупал сухим ногтем сталь его шлема, – Их было девять, девять человек, выбравшихся из полыхающего костра. Обожженные до кости, эти калеки стали первыми свидетелями рассвета новой эры, эры Оффентурена. В честь полыхающих руин «Дома ночных духов» они – девятеро – взяли себе фамилию фон Друденхаусов, фамилию, которой суждено было врезаться во все летописи, сохранившиеся до нынешних времен, образовав первый род оберов на грешной германской земле. Именно поэтому все представители этого рода и в наши дни по традиции выжигают себе правую глазницу – это память о том, что их предки увидели своими глазами распахнувшиеся врата Ада – и то, что находится за ними… Что вам угодно?
Переход был столь резким, что Барбаросса едва не вздрогнула, как от удара. Неужели хренов болтун соизволил наконец поинтересоваться у госпожи ведьмы, что привело ее в его занюханную конуру?
– Меня интересует это, – резко произнесла она, снимая с обожженной ладони платок, – Хочу знать, что это за штука, откуда она взялась и что может значить. Что вы можете сказать об этом?
Не дожидаясь приглашения, она положила руку ладонью вверх на грязный стол. Страшный багрянец свежего ожога уже уступил место болезненно-алому оттенку, но символы, выжженые на ее коже, по-прежнему были отчетливы.
Вельзер не прикоснулся к ее руке. И хорошо, что не прикоснулся. Его сухие хрупкие пальцы с почти растворившимися ногтями бесцельно царапали столешницу, едва ли их прикосновение было приятнее, чем прикосновении пары старых пауков.
Вельзер некоторое время смотрел на ее руку, о чем-то размышляя и бормоча себе под нос – глухой шлем превращал это бормотание в нечленораздельный рокот.
– Мертвый бутон и черное колесо. Сказать о чем?
– Об этом, черт возьми! Об этой штуке у меня на руке!
Она опять услышала легкий скрежет – зубы вельзера царапали шлем изнутри.
– Я бы охотно, госпожа ведьма, но боюсь, что это не в моих силах.
– Почему это?
– На вашей руке ничего нет.
Барбаросса едва не выругалась вслух. Хренов умник, не видящий ничего дальше собственного носа, который наверняка давно превратился в лепешку, расплющенный о сталь чудовищным давлением внутри шлема. Да и его глаза наверняка…
Барбаросса запнулась, так и не дав воли ругательствам, мечущимся на языке.
Его глаза…
Она не видела этого прежде, заметила лишь оказавшись вплотную к вельзеру. Его глаза, спрятанные за отверстиями в шлеме и оттого едва видимые, не выглядели ни ясными, ни даже толком видящими. Они были двумя кусками бледно-голубого студня, в котором едва можно было разобрать зыбкую кляксу радужки с засевшей внутри черной косточкой зрачка. Давление, которое оказывали его мозговые оболочки, неумолимо разрастаясь внутри шлема, было слишком сильно, чтобы человеческие ткани были способны его выдержать без ущерба для себя. Его глазницы лопнули, исторгнув свое содержимое, каким-то образом не выдавив глаза прочь из шлема.
Рано или поздно они вытекут наружу, подумала Барбаросса, и стекут по шлему точно парочка слизней. Блядь, ну и паскудное же это будет зрелище…
– Вы что, ослепли? – раздраженно бросила она, – Не видите эту блядскую штуку у меня на шкуре?
Вельзер осторожно кивнул, тяжелый шлем качнулся взад-вперед. Зрачки-косточки трепыхнулись в бледно-голубом желе, точно завязшие насекомые.
– Я вижу эту блядскую штуку у вас на шкуре, – спокойно произнес вельзер, немало не уязвленный, – На той ее части, что вы именуете лицом. Она называется келоидными рубцами. Эта штука происходит из-за того, что соединительная ткань на месте травмы бесконтрольно разрастается, образовывая на поверхности уплотнения различных оттенков и формы. Ваша травма была оставлена огнем и достаточно давно. Старая мельница и мертвый зимородок. Я бы предположил, лет около четырех или пяти тому назад. Скорее всего, это был пожар или…
– Я говорю об этом! – Барбаросса треснула ладонью по столу, – Ожог у меня на руке!
– На вашей руке нет никакого ожога, госпожа ведьма. Она чиста.
Барбаросса с трудом удержала в груди рвущееся наружу дыхание.
Чертово эдельское племя! Этот херов вельзер наверняка нарочно зубоскалил над ней, наслаждаясь ее замешательством. Еще бы, ведь он такой умный, такой сообразительный, что аж голова трещит, у него своя маленькая контора в Миттельштадте, пусть даже грязная и тесная как дровяной сарай… Как тут не позубоскалить над растрепанной юной ведьмой, ищущей помощи?..
Если так… Черт, она разгромит его контору, потом открутит эту херову железную банку, служащую ему вместо шляпы и…
– Ивовая ветвь и изломанная птица. Я ручаюсь, что ваша рука вполне чиста, госпожа ведьма. Несколько старых шрамов, грязь и мозоли. Я не вижу ожога.
Барбаросса сдержалась. Для этого требовалось чудовищное усилие, но она постаралась запереть бурлящую внутри злость в воображаемый склеп из стали сродни тому, который вельзер таскал на своих плечах. А мигом позже злости враз стало меньше, когда она сообразила, что вельзер мог и не смеяться.
Он не видит ожога, значит…
Иллюзия? Она вновь вспомнила запах горящего Магдебурга. Все, что происходило там, ощущалось до чертиков реальным, таким реальным, что разум воспринимал его как данность. Но там это были сложнейшие чары Хейсткрафта, наведенные опытными ворожеями на зрителей, чары, которые стоили стократ больше всего театрального реквизита вместе взятого, вплоть до расшитых дублетов и золоченых шпаг.
Плоть лжива, а рассудок, управляющий ней, податлив и доверчив. Когда Трепанация терзала себя бритвой, она тоже была уверена в том, что плотоядные твари, пирующие ее плотью, существуют на самом деле…
Нет, ожог у нее на руке был самым что ни на есть настоящим.
У сестрицы Барби в Броккенбурге уйма тайных друзей и заклятых подруг, которые с радостью спровадили бы ее в крепостной ров, еще дышащую или нет. Вот только все они предпочитали куда более простые методы сведения счетов. Кинжал под ребра, свинцовая пуля из самострела в глухом переулке, старая добрая удавка… Броккенбург – это тебе не лощеный столичный Дрезден и тем паче не императорский Регенсбург, этим городом правят самые простые нравы, не меняющиеся с годами.
Конечно, иногда с ней пытались свести счеты каким-нибудь хитрым злокозненным образом, обыкновенно те суки, которых она ненароком обидела, но которые знали, что не им тягаться с сестрицей Барби, одной из главных батальерок «Сучьей Баталии», все одно, на кулаках ли или на ножах. Такие использовали дрянные штучки из ведьминского арсенала, благо университет, щедро одарявший их адскими науками, предоставлял все возможности для использования его плодов.
За прошедший год она трижды оказывалась на волосок от смерти.
В первый раз это была заговоренная иголка, которую какая-то пиздорвань, изловчившись в толчее, прицепила к ее дублету. Иголка не выглядела опасной, но терпеливо ждала прикосновения к себе, чтобы обрушить на нее сплетенное с дьявольской изобретательностью заклятье, способное скрутить человека с такой силой, чтоб мышцы лопнули, а внутренности выдавились наружу. Спасибо Котейшеству, она сразу поняла, что это такое и ловко обезвредила опасный гостинец.
Второй раз кто-то чуть было не наслал на нее черный тиф, подбросив в кружку с пивом заговоренную изюминку, которую продержали ночь во рту мертвеца. В тот раз сестрица Барби чертовски близко подошла к дверям, которые открываются в адскую бездну, владыка Абигор почти запустил когти в душу, что причиталась ему по праву. Пять дней подряд она провела в горячке и бреду, изнемогая от чудовищного жара и открывшихся по всему телу язв, ругаясь с мертвыми людьми, давно превратившимися в сажу на ее подошвах, бродила по пустым закоулкам Кверфурта, с кем-то исступленно дралась… Помогли не травы, которыми ее пичкала Котейшество, и не ворчание Гасты, искренне надеявшейся спровадить ее в могилу, а ее собственная злость, сама обжигающая, как адское пламя. Она пережгла заразу, пытавшуюся сожрать ее изнутри – маленькое чудо, сотворенное вопреки неизбежному.
В третий раз… О, третий она не забудет до самой своей смерти, даже когда окажется в столь преклонном возрасте, что будет забывать стягивать штаны перед тем, как справить нужду. В третий раз на нее натравили настоящего демона.
Тригонтонианец, также известный как Привратник Северной Двери. Его чин в адской епархии был невелик, он был одним из многих демонов в услужении Герцога Базина, мелкая сошка по меркам Геенны Огненной. Однако при этом был взаправдашним демоном, а не жалким духом, заточенным в часах, чтобы двигать стрелки, и силы в нем было достаточно, чтобы разорвать любую мнящую себя ведьмой суку пополам.
Он явился в виде высокого мужчины в сером плаще, скроенном из лоскутов человеческой, змеиной и бычьей кожи, на груди его поверх тусклого серого колета сияла
стеклянная брошь в виде двух соединенных треугольников, когда он улыбнулся, сделалось видно, что зубы у него мелкие и блестящие, а языка нет вовсе. В том, что его улыбка предназначалась именно ей, Барбаросса не сомневалась.
Она увидела его в одном из переулков Унтерштадта – тонкая фигура, острая и четкая, как выплавленное из серого свечения сумерек лезвие швайншвертера[5] – и даже дерзкие ветра Броккенбурга не решались ее коснуться, чтобы не оказаться рассеченными, почтительно огибали по сторонам. А еще запах… В тесном переулке вдруг пронзительно запахло свежей сиренью и мертвечиной.
Она должна была умереть там, в том переулке. Умереть, едва только увидев его глаза, мертвые немигающие глаза глубоководной рыбы, его дьявольскую улыбку, его холодный кивок. Но почему-то не умерла. Сжалась в комок, намертво стиснув в руке монеты, которые как раз пересчитывала на ходу, собираясь сунуть в кошель. Привалилась к стене, ощутив как душа мечется внутри онемевшего тела перепуганным мотыльком, а нижние брэ напитываются горячей влагой из мгновенно прохудившегося мочевого пузыря.
Тригонтонианцу не требовалось много времени, чтобы с ней покончить. Пять ударов сердца, не больше. После этого на память о сестрице Барби осталось бы только красное тряпье, которым украшены окрестные флюгера – к вящей радости унтерштадских детишек.
Он не убил ее. Холодно кивнул, пробормотав что-то себе под нос, шагнул в тень, и тень сжалась вместе с ним, закрутилась, выгнулась и пропала. В тот вечер она добрела до Малого Замка на ватных ногах, а когда смогла разжать зубы, влила в себя три шоппена крепкого вина и славно проблевалась.
Ее спасли не амулеты – редкие вещи, созданные человеком, могут уберечь от ярости демона. Ее спасла не злость – даже будь ты самой яростной сукой в Броккенбурге, против демона твоя злость – что искра против лесного пожара. Ее спасли чертовы монеты, сжатые намертво судорогой в кулаке. Уже после ей объяснила это Котейшество. Будь монет пять или шесть, ее участь была бы решена мгновенно. Но монет было четыре.
Тригонтонианец не терпит число четыре, по какой-то причине оно вызывает у него отвращение. Вот почему демонологи, проявившие недостаточно прилежания и угодившие в его лапы, спешат отрубить себе большие пальцы на руках, хоть и редко успевают сделать это.
Ту суку она потом нашла. Носом рыла землю, потратила злосчастные монеты, но нашла. Это была скотоебка из Шабаша, слишком никчемная, чтобы научиться орудовать ножом, но обладавшая на удивление неплохими познаниями в Гоэции. Кажется, она мстила за свою подругу, которая после встречи с сестрицей Барби потеряла свою красоту. Красоту – и оба уха в придачу.
Барбароссе потребовалось две недели, чтобы выследить ее – предчувствуя свою участь, та забилась в столь глухую щель в низовьях Броккенбурга, что на нее не позарились бы даже последние броккенбургские крысы. Но она ее выследила. Выманила наружу с помощью поддельного письма и проломила голову кистенем. Извини, подруга, но сестрица Барби и без того чертовски часто рискует головой в этом блядском городе, чтобы позволить себе состязаться с демонами…
