Текст книги "Книга о Боге"

Автор книги: Кодзиро Сэридзава

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 49 страниц)

– Это же прекрасно, Жак! – воскликнул я. – В школе я изучал закон сохранения энергии, из него ведь тоже следует, что вот этот я, стоящий здесь перед вами, равно как и моя душа, иначе говоря – вся совокупность моей энергии не может никуда исчезнуть, так почему бы не предположить, что после моей смерти она поднимется к небу, станет энергией атмосферы и, обретя вечную жизнь, одновременно будет питать все живое на земле?.. Если тебе удастся это доказать, люди уже при жизни смогут обрести душевный покой. Это же просто замечательно!

Жак с благодарностью пожал мне руку:

– Именно. Значит, ты понял? Спасибо. Однако я не собираюсь заниматься только этой проблемой, у меня есть еще более далеко идущие планы… И надо же было застрять в этой клинике! Я зря теряю драгоценное время…

– Посмотрите-ка, – окликнул нас Морис, – какой красивый закат!

За горную гряду со стороны департамента Эн опускался огромный огненный шар, под охваченным алым пламенем небом нежно розовела снежная равнина. Мы с Жаком были так взволнованы величием его идей, что и не заметили этой захватывающей дух красоты…

Две недели спустя после очередного обследования профессор Д., как и предсказывал Жак, разрешил мне покинуть Отвиль, как только окончатся весенние торжества.

– Вы славно помедитировали – улыбнулся мне профессор и добавил: – Вы мой первый пациент из Японии, благодаря вам я понял, что представляют собой самураи с их харакири, каковы их стоицизм и физическая выносливость. Благодаря этому стоицизму и этой выносливости вы за короткий срок справились с туберкулезом, надеюсь, они и впредь помогут вам строго соблюдать все мои предписания.

Предписания же эти были таковы.

Помнить, что полностью я не излечился, а посему должен в течение минимум десяти лет каждый день после обеда уделять два часа природному лечению. Период с июня по октябрь мне следует проводить во Франции или в Швейцарии, в местности, расположенной на высоте в 1500 метров над уровнем моря. Изучив климатические условия Японии, профессор пришел к выводу, что с конца ноября по март воздух в окрестностях Токио достаточно сухой, поэтому в конце ноября мне не возбраняется возвращаться на родину на одном из французских судов. Больным туберкулезом строго запрещено дышать морским воздухом, но, учитывая то обстоятельство, что я не имею возможности проводить во Франции весь год, а также принимая во внимание оснащенность французских судов новейшим оборудованием, мне разрешается сорокадневное путешествие морем в каюте первого класса, то есть в условиях, сводящих опасность рецидива болезни практически к нулю. И еще: поскольку летом в Японии влажность воздуха слишком велика, мне следует проводить летние месяцы в удаленных от моря районах на высоте более тысячи метров над уровнем моря.

Внезапно открывшаяся передо мной возможность вернуться в Японию так обрадовала и так взволновала меня, что я не обратил особого внимания на предостережения профессора.

В тот же день за обедом я сообщил своим друзьям о том, что профессор Д. разрешил мне покинуть санаторий. Все закричали от радости, немало удивив людей, сидящих за соседними столиками. Очевидно, через официанта моя радостная новость быстро разнеслась по залу, во всяком случае люди, сидящие за дальними столиками, и те, кто помогал мне с французским, и многие другие стали приветливо кивать мне, поднимая в мою сторону бокалы с вином. Когда после обеда подали десерт, Жак сказал, обращаясь ко всем:

– Это замечательно, что все мы одновременно сможем уехать из клиники. В связи с этим мне хотелось бы посоветоваться с вами вот о чем. Я присутствовал на прошлогоднем праздновании Пасхи и поразился, насколько все это выглядело глупо и нелепо. Что, если нам уехать раньше и встретить Пасху дома? Я поговорю с профессором Д. и с профессором Е. и упрошу их нас отпустить. Конечно, если кто-то из вас захочет справлять Пасху здесь и уехать после нее, то можно и отложить отъезд на несколько дней… Так или иначе, предлагаю до самого конца соблюдать здешние правила и вести регулярный образ жизни, как мы делали это до сих пор.

Конечно же все мы были согласны. И уже со следующего дня приступили к осуществлению своего плана: не отлынивая, старательно лечились, встретили апрель бодрыми и окрепшими, так что оба профессора единодушно согласились удовлетворить просьбу Жака.

За четыре дня до праздника Пасхи мы решили во время вечерней прогулки в последний раз подняться к нашей Скале Чудес, отметив таким образом свое расставание. Снег растаял несколько дней назад, и равнина внизу сразу же покрылась зелеными ростками примул. А в этот день, поднимаясь к скале, мы увидели, что все примулы выпустили нежно-розовые соцветия, игравшие в солнечных лучах.

– Даже примулы поздравляют нас с исцелением, – сказал Жан, и мы решили не идти к скале, как обычно, кружным путем, а пройти прямо через покрытый цветами луг. И невольно подумали разом: «Вот оно. Царствие Небесное, ведь именно так изображают его на картинах». Выйдя на площадку перед Скалой Чудес, мы долго смотрели вокруг.

– Что ж, давайте вознесем благодарственную молитву Великому Богу, – сказал Жак, и все стали молиться, благоговейно сложив руки и воздев глаза к небу. В тот миг я не только осознал, что Бог существует, но и преисполнился твердой уверенности в том, что он, этот Бог, постоянно защищает и охраняет нас.

– Мы поддерживали и вдохновляли друг друга, находясь на грани жизни и смерти, – продолжал Жак, – узы светлой дружбы связали нас, эта дружба будет жить вечно, пока живы мы сами. Однако время, проведенное здесь, прошло для нас впустую, мы растратили драгоценные мгновения нашей юности, и теперь, для того чтобы возместить утраченное, для того чтобы выполнить миссию, возложенную на нас Великим Богом, нам потребуется по крайней мере четверть века. Так давайте же, ради наших общих усилий, проведем это время не сообщаясь друг с другом, а потом через двадцать пять лет снова соберемся здесь и все вместе возблагодарим Бога за то, что Он даровал нам счастливую зрелость. Клянусь перед лицом Господа, что эти двадцать пять лет я посвящу неустанной борьбе за осуществление того, о чем уже говорил вам. Теперь ты, Морис.

– Клянусь, что, выполняя волю Бога, я унаследую дело отца, что не пожалею сил, помогая бедным, что через двадцать пять лет вернусь сюда бодрым и здоровым и приглашу вас всех в свой дом. Теперь ты, Жан.

– Закончив университет, я посвящу себя освобождению женщин и начну с реформы женской одежды. Вместе с несколькими своими школьными друзьями я открою магазин женского платья и буду производить и продавать женскую одежду. Это то дело, которого ждет от меня Господь. Надеюсь, что сумею по крайней мере освободить женщин от корсетов, и через двадцать пять лет вы разделите со мной эту радость. А теперь ты, Кодзиро.

– Я осознал, что Богу угодно сделать меня писателем. В результате я могу теперь вернуться на родину. Надеюсь, что Бог не оставит меня и даст мне достаточно сил для того, чтобы через двадцать пять лет вы смогли прочитать хотя бы одно мое произведение по-французски.

Потом мы все взялись за руки и встали в круг. Жак поднял лицо к небу и по-латыни произнес слова молитвы, прозвучавшей для меня совершенно как церковный гимн. И Морис и Жан, склонив головы, с серьезными лицами слушали его и в конце тихонько подхватили: «Аминь…» Глядя на них, я невольно отметил про себя, что так, наверное, у них принято, однако у меня возникло совершенно отчетливое ощущение, что небеса вбирают в себя похожую на церковный гимн молитву Жака.

Когда он закончил, откуда-то издалека, словно вторя молитве, послышался тихий голос флейты. Все прислушались, и Морис тихо сказал:

– Наверное, пастухи упражняются. Ведь здесь не принято выводить отары овец на пастбища до Пасхи.

Но, посмотрев вниз, мы не увидели никаких пастухов, на французской территории цвели примулы, на швейцарской – пятнами белел снег. С глубоким волнением, понимая, что видим все это в последний раз, мы всматривались в ослепительно-белую гряду Альпийских гор на горизонте, но тут Жак окликнул нас:

– Что ж, наверное, пора спускаться? Закроем врата нашего храма на четверть века. – И зашагал вперед по тропинке.

Я пошел с ним рядом, стараясь не наступать на цветущие примулы, и по дороге спросил его в последний раз:

– Ты не ходишь в собор на мессу, я не раз слышал от тебя самого, что ты отрицаешь религию, до сих пор мне казалось, что все, связанное с религией, для тебя пройденный этап. Но сегодня, услышав, как ты молишься, я с изумлением понял, что на самом деле ты истинный христианин, и испытал какое-то странное волнение.

– Видишь ли, я действительно игнорирую и церковь и религию, стараюсь не иметь с ними ничего общего, но здравый смысл подсказывает мне, что об этом лучше молчать. А ты вправе сам делать вывод, что это – пройденный этап или простое отрицание. Но, как я уже говорил, я не только верю в Великого Бога, сотворившего Вселенную и все живое, но и подчиняюсь Его воле, стараюсь оправдывать те ожидания, которые Он возлагает на человечество и о которых Он поведал миру, снизойдя на Иисуса Христа. Это не имеет никакого отношения к религии и к современному христианству, это касается самой человеческой жизни. И мой отец думал точно так же. Я не раз слышал, как он напевал молитвы, похожие на церковные песнопения, и испытывал при этом явное облегчение, его молитвы как-то незаметно запомнились мне и сегодня вдруг вырвались из моей души наружу. Наверное, это произошло потому, что они мне нравятся. Извини, если ввел тебя в заблуждение.

– Что ты, я благодарен судьбе за то, что она свела меня здесь с тобой, это самая большая удача в моей жизни.

– Я тоже благодарен судьбе за то, что познакомился с тобой. Но в первую очередь мы должны благодарить эту великую силу, ведь так?

Я тогда подумал, что мне очень повезло в жизни, что приехать во Францию учиться стоило хотя бы ради того, чтобы, проведя несколько тяжелых, полных мучительных ограничений месяцев в этом горном санатории, обрести такого друга, как он, и что это тоже не обошлось без помощи того Великого Бога, о котором он говорил, но в тот день я так и не отважился сказать ему это.

Глава седьмая

Дописав до этого места, я вышел в рощу и, расположившись под деревьями в шезлонге, стал принимать послеобеденные воздушные ванны. Тут явился Дзиро Мори, который гостил у моего младшего брата в деревне под холмом, и, прочтя мою рукопись, лежавшую на столе, удивленно спросил, почему я до сих пор ничего не писал о гениальном ученом.

Я ответил, что мы с друзьями обменялись клятвой встретиться через четверть века, и если бы я написал о ком-то из них прежде, чем прошел назначенный срок, это можно было бы расценивать как своевольное навязывание им преждевременной встречи, более того – это стало бы еще большим нарушением клятвы, чем сама такая встреча. Не удовлетворившись моим ответом, Дзиро Мори стал снова приставать ко мне, на этот раз его интересовало, почему я решился написать о своих друзьях именно теперь, не потому ли, что положенные двадцать пять лет уже миновали? Дальше – больше: «Если уж писать, – заявил он, – то, во-первых, нужно обязательно написать о том, что ты почувствовал, когда исполнились мечты твоего друга, то есть когда люди вылетели в космос, а потом еще и высадились на Луне, а во-вторых, не лучше ли было написать что-нибудь вроде: прошли двадцать пять лет, и мы, по-прежнему не имея друг от друга никаких вестей, готовы были посчитать друг друга умершими, как вдруг четыре года назад я получил неожиданное известие…»

Он настолько надоел мне своими советами, что я сказал:

– Когда-нибудь напишу и об этом. Сейчас же я пишу о Боге и упомянул Жака только потому, что его понимание Бога оказало на меня определяющее влияние.

После этого я замолчал и, сколько он ни приставал ко мне, не отвечал ему.

Скоро он ушел, очевидно поняв, что ничего больше из меня не вытянет, и я снова отдался целительным силам природы, однако мне так и не удалось достичь состояния полной отрешенности, в голову упорно лезли разные горькие мысли.

Ведь что получалось? Расставаясь со своими друзьями по несчастью, я поклялся им именем Великого Бога стать писателем, однако, уехав накануне Пасхи из горного санатория в Париж, забыл не только о данной им клятве, но и о своей решимости выполнить ее.

В тот день, когда профессор Д. разрешил мне вернуться в Японию, я поспешил поделиться этой новостью как с находившейся в Париже женой, так и с профессорами Симьяном и Безансоном, к которым испытывал чувство глубокой благодарности. Жена сообщила эту радостную весть всем нашим близким друзьям, и тут же была забронирована двухместная каюта первого класса на французском пароходе «Леблан», отплывавшем из Марселя 18 октября.

Когда я зашел в лабораторию поблагодарить профессора Симьяна, он огорошил меня неожиданным предложением – сначала защитить диссертацию и получить ученую степень, а уж потом возвращаться на родину. По его словам, получив сообщение о моем выздоровлении, он рассудил, что мне удастся защититься до конца весны, и, заручившись поддержкой моих коллег, заранее подготовил положенные десять экземпляров моей работы, которую я сдал ему еще до отъезда в санаторий (ее не стали отдавать в типографию, а размножили на гектографе). Конечно, именно тогда мне и надо было ему сказать, что я решил бросить экономику и заняться литературой, но, вспомнив о том, как много он сделал для меня, я совершенно растерялся и принял его предложение.

Разумеется, жена была рада, она считала, что для наших японских родственников лучшего подарка и представить себе невозможно, однако, для того чтобы защититься, потребовались дополнительные усилия с моей стороны, ведь я должен был затвердить свою работу почти наизусть.

Через месяц я успешно защитился, но за несколько дней до защиты у меня стала к вечеру немного подниматься температура, я ощущал сильную усталость, поэтому сразу же после защиты отправился к профессору Безансону и попросил его осмотреть меня. После весьма беглого осмотра он сказал, что получил относительно меня подробнейшие предписания от отвильского профессора Д.

– Профессор настоятельно рекомендует вам уже в июне перебраться куда-нибудь в горы, на высоту тысяча пятьсот метров над уровнем моря, и оставаться там до отъезда в Японию. Как вы смотрите на то, чтобы поехать в Швейцарию, в Лезен, в клинику профессора С.? Там еще более последовательно практикуют метод климатотерапии, чем в Отвиле, так что вы наверняка сможете отплыть в Японию восемнадцатого октября. Профессор С. мой близкий друг, я напишу вам рекомендательное письмо.

Он тут же написал письмо, присовокупил к нему предписания профессора Д. и, улыбаясь, сказал:

– Чем раньше вы уедете, тем лучше. Я сам позвоню туда и попрошу, чтобы вас приняли. Причин для беспокойства нет, но у туберкулезных больных даже после полного исцеления остается в груди что-то вроде надтреснутого сосуда, и с ним надо обращаться с предельной осторожностью, это главное правило. Всякое перенапряжение противопоказано. Разве профессор не говорил вам на прощанье, что нет ничего постыднее для туберкулезного больного, чем довести себя до рецидива?

– Да, мне очень стыдно. Я уеду в Лезен в ближайшее время, – ответил я, и профессор был так добр, что объяснил мне, каким поездом туда лучше ехать.

Когда, уходя, я вытащил кошелек, чтобы расплатиться, профессор остановил меня.

– Или мы не друзья? – сказал он, пожимая мне руку. – Вы отплатите мне тем, что полностью выздоровеете, вернетесь на родину и на собственном примере покажете своим соотечественникам, что туберкулез – болезнь вполне излечимая.

Итак, через три дня я отправился в клинику профессора С. в Лезене. Стыдясь, что снова пополняю собой армию больных, я вдруг с грустью осознал, что на этот раз навеки расстаюсь с Жаком и другими друзьями, с которыми связан прощальной клятвой, и, обратившись к Небу, возопил, что буду верен клятве, данной Богу Жака, и непременно стану писателем. Я вдруг совершенно отчетливо понял, что, если я не сделаю этого, мне уже никогда не вернуться в Японию.

Придя к такому решению, я завел тетрадь и в минуты недолгих передышек между процедурами стал писать по-японски что-то вроде повести. Даже лежа на своем балкончике – если только это не было время, отведенное для сеансов климатотерапии, – я обращал взгляд к небу и записывал все, что рисовалось моему воображению.

К примеру, я мысленно построил туберкулезную лечебницу на знаменитом швейцарском курорте, в живописнейшем местечке Ко, с видом на озеро Леман и на горы, тянущиеся далеко до французской границы. Эту лечебницу я населил людьми, съехавшимися изо всех уголков Европы. Жизнь этих людей, возникавшая передо мной из пустоты, была легкой и радостной уже потому, что не была реальной, я мог представлять ее себе бесконечно и ничуть не уставал от этого. Все, что казалось мне интересным в этой жизни, я позже в свободные часы записывал 8 свою тетрадь.

Через два месяца, когда набралось уже около ста страниц, я впервые прочел написанное и был поражен, настолько это было прекрасно, я просто не ожидал ничего подобного. Мне даже захотелось перевести написанное на французский и дать почитать Морису – что-то он скажет? Поскольку Морис среди всех моих друзей был единственным представителем буржуазии, я в шутку назвал свой опус «Буржуа».

Потом я снова стал подхлестывать свое воображение, решив написать о парижской жизни, о том, что жизнь парижан не только ярка – еще в Японии мне говорили о Париже как о цветущей столице, – но еще и куда более устойчива, чем жизнь японцев. Скорее японцы представлялись мне оторванными от твердой почвы, витающими в облаках. Поскольку все это было лишь плодом моего воображения, я мог писать о чем угодно, если это казалось мне достаточно интересным, и в конечном счете из-под моего пера возникала самая обычная человеческая жизнь, которая везде тщится казаться важной, а на самом деле полна нелепостей, она то вызывала у меня горькую усмешку, то повергала в глубокую печаль. Я постоянно мысленно призывал к себе Жака, мне так хотелось, чтобы он прочел мною написанное.

«Ты был прав, Жак, – говорил я ему, – твой Бог действительно хотел, чтобы я стал сочинителем. Он словно водит моей рукой, побуждая писать о самых разных вещах…»

Таким образом мне – на этот раз в полном одиночестве, без соратников – удалось полностью подчинить себя курсу климатотерапии в клинике профессора С. Время шло быстро, не успел я оглянуться, как настало первое октября. В тот день после очередного осмотра профессор С. подтвердил, что я могу 18 октября отплыть на пароходе «Леблан» в Японию. Я же, робея, намекнул на свое желание напоследок еще раз съездить в Италию и посетить музей Микеланджело во Флоренции, мне казалось, что теперь, когда я решил стать писателем, это для меня очень важно.

– Ваши жена и дочь сейчас, кажется, в Касси? Пятнадцатого числа вам надо быть там. По словам профессора Д., вы усердно медитировали, а потому заслуживаете поощрения, что ж, я готов исполнить ваше желание, надо только уточнить план поездки… Вот что, приходите-ка завтра ко мне к чаю.

Придя на следующий день в его домик, стоявший позади лечебницы, я понял, что профессор с супругой пригласили меня к чаю, желая отпраздновать мое выздоровление. Прежде чем сесть за стол, профессор, сверившись с расписанием поездов, подробнейшим образом распланировал мое путешествие: девятого числа я должен был выехать из Лезена во Флоренцию, а пятнадцатого вернуться на юг Франции в Касси. Если я обещаю строго следовать этому плану, сказал он, он даст мне разрешение на поездку.

Я со свойственным мне простодушием воспринял его разрешение как поощрение, ниспосланное мне Богом за то, что я поступил согласно Его желанию и стал писателем.

И вот, в полном соответствии с составленным профессором планом, я выехал во Флоренцию, где по какой-то судьбоносной случайности в музее Микеланджело, перед не очень популярной скульптурной группой рабов, встретился с профессором Безансоном, в результате чего имел счастье прогуляться с ним по берегу реки Арно. А в полдень 18 октября я вместе с женой и дочерью отплыл из Марселя на пароходе «Леблан».

Я долго стоял на палубе, провожая взглядом удалявшуюся Францию, и печально думал: вот и пришла пора расставаться с цивилизацией. К тому же у меня щемило сердце при мысли о том, что для троих моих друзей, по-прежнему живущих в «милой Франции – Douce France», я теперь все равно что мертвец. И, обращаясь к ним, я воскликнул про себя: «Жак, Морис, Жан! Я обязательно стану писателем. Мы непременно встретимся спустя полвека, хотя бы для того, чтобы убедиться, что все мы живы. И ты откроешь мне тайну своего Великого Бога, Жак».

Какими словами выразить тот восторг, который я ощутил, когда утром на тридцать четвертый день пути мы вошли в порт Кобе и я благополучно ступил на японскую землю! Однако в следующий же миг моя радость сменилась глубокой печалью. Жизнь на борту парохода «Леблан» была продолжением жизни во Франции, но, едва выйдя на берег, мы, естественно, оказались лицом к лицу с японской действительностью, которую как нельзя лучше символизировал представший нашим взорам унылый хмурый пейзаж Кобе: в утро нашего возвращения погода была пасмурной, над городом низко нависали темные тучи.

В порту нас встретили родители жены, секретарь фирмы и еще несколько человек. Обнаружив, что я, которого все считали тяжело больным, выгляжу едва ли не лучше, чем в день отплытия, они – это ясно отразилось на их лицах – были донельзя обрадованы и стали, оживленно переговариваясь, осматривать пароход. Вечером того же дня мы уехали в Нагою, где на вокзале нас встретили служащие фирмы, желавшие таким образом продемонстрировать свою преданность моему тестю. В особняке в Оцу собрались многочисленные родственники, знакомые, сослуживцы, в нескольких комнатах до глубокой ночи продолжалось пиршество в честь моего полного исцеления, иначе говоря – в честь триумфальной победы над смертью.

На следующий день я в сопровождении секретаря тестя отправился в Медицинский университет города Нагои, где меня осмотрел известный профессор А. Ознакомившись с письменными заключениями профессора С. из Лезена и профессора Д. из Отвиля, А. внимательно осмотрел меня и пришел в восторг.

– Удивительно, насколько бережно относятся эти французские светила к человеческой жизни, – заявил он, – в Японии вас бы сочли совершенно здоровым, а они предписывают вам еще в течение десяти лет не забывать о «природном лечении».

Очевидно, мнение профессора А. каким-то образом дошло по моего тестя, во всяком случае на следующее утро, по дороге из дома любовницы на фирму, он зашел к нам и, едва закрыв за собой дверь, стал громко звать меня. Столь раннее появление тестя было, очевидно, делом необычным, во всяком случае теща, а вслед за ней и все домочадцы выскочили из своих комнат. Как только тесть увидел меня, он сказал:

– Нам надо обсудить твое будущее. Похоже, ты человек на редкость везучий.

Он попросил меня пройти в кабинет и пригласил туда жену с тещей.

Мой тесть, закончив в 1896 году Императорский университет, тут же открыл адвокатскую практику в Нагое, и до сих пор в европейской комнате его дома, которую называли обычно прихожей, было что-то вроде конторы, там трудились два юриста и один письмоводитель. Тесть был президентом железнодорожной нагойской компании, это было его главным делом, но одновременно он возглавлял и электрическую компанию района Нагоя, то есть играл довольно значительную роль в местной экономике. К тому же в том году по настоянию премьер-министра Хамагути, который был его близким другом еще с лицейских времен, он выставил свою кандидатуру на выборах в парламент от двух округов префектуры Аити и, победив, стал еще и депутатом.

Тесть выдвинул несколько вариантов моего будущего устройства. Во-первых, поскольку у меня было юридическое образование, я мог бы остаться жить в его доме и стать начальником конторы, тогда он передал бы мне все дела, связанные с консультациями по юридическим вопросам крупных фирм Нагои, что не было бы для меня излишне обременительным. В этом случае в будущем я смог бы помогать ему в его работе. Второй вариант – я уезжаю в Токио и либо восстанавливаюсь в своей прежней должности чиновника государственного учреждения, либо устраиваюсь преподавателем в университет, ведь не зря же я получил научную степень. И в том и в другом случае следует посоветоваться с начальником департамента Министерства сельского хозяйства господином Исигуро, который как-то при их встрече дал понять, что готов поручиться за меня. Если я решу жить в Токио, то смогу на первое время поселиться в доме, который тесть снимает в Верхнем Отиаи, с тем чтобы потом переехать в Восточное Накано, где тесть купил землю и где теперь строится новый дом, который будет готов к концу года.

Я слушал разглагольствования тестя, и мне очень хотелось сказать ему, что я собираюсь стать писателем, но, глядя на довольные лица жены и тещи, я не смог вымолвить ни слова. Еще по дороге из Кобе в Нагою на вокзале я купил журнал «Кайдзо» и, обнаружив в нем объявление о конкурсе на лучшее прозаическое произведение, решил попытать счастья. Срок сдачи рукописей истекал через десять дней. Я пытался писать в доме тестя, но обстановка не очень к тому располагала. Я был уверен, что работа пошла бы куда успешнее, окажись я в доме моего названого отца в Токио, поэтому я ответил тогда тестю так:

– Я предпочел бы сначала посоветоваться со своим токийским отцом и только после этого принять окончательное решение. Он ведь тоже ждет меня, и мне хотелось бы выехать в Токио как можно быстрее, хоть прямо завтра.

– Да, мы ведь с ним старинные приятели, только рассорились из-за какой-то ерунды, просто нашла коса на камень. Я сейчас позвоню ему с фирмы и помирюсь с ним, а потом закажу тебе билет на завтра или послезавтра. Представляю, как он обрадуется и как удивится, увидев тебя в полном здравии.

После того как тесть, сев в ожидавшую его машину, уехал на фирму, довольные жена и теща принялись с жаром уговаривать меня принять его предложение и взять на себя адвокатскую практику, с тем чтобы впоследствии унаследовать этот особняк.

В тот же день часа в четыре позвонил тесть и, сообщив, что купил мне билет на завтрашний десятичасовой экспресс и завезет его вместе с посадочным талоном утром перед работой, распорядился, чтобы я позаботился о гостинцах.

На следующее утро, еще не было и восьми, появился тесть, и в доме поднялся настоящий переполох. Присев за стол, за которым я пил кофе с бутербродами, он попросил и ему принести то же самое – интересно ведь попробовать столь необычную еду – и осведомился, подготовил ли я гостинцы. Я засмеялся, заявив, что лучшим гостинцем для отца будет мое возвращение живым и здоровым. Спросив, чокаются ли кофе, он поднял чашку, и этот жест, свидетельствующий о его доброте, растрогал меня. Он сказал, что пошлет со мной секретаря, но когда пришло время отправляться, решил ехать сам и, усадив нас с секретарем в машину, довез до самого вокзала, после чего уехал на фирму, крикнув на прощанье, что И. встретит меня на станции Нумадзу…

В тот миг, когда из окна вагона я увидел покрытую снегом вершину Фудзи, меня охватило молитвенное настроение. Эта гора столько раз появлялась перед моим мысленным взором, когда я лежал на своем балкончике в санатории, столько раз безмолвно подбадривала меня! Стоя у окна вагона, я мысленно обратился к ней: «Спасибо, ведь это благодаря тебе я вернулся здоровым».

Когда поезд подошел к Нумадзу, я увидел на платформе своего токийского отца. Помахав ему рукой, я пошел к выходу, чтобы встретить его, но он, опередив меня, вошел в вагон, положил руки мне на плечи, прижал меня к груди и сказал:

– Ну вот, наконец ты и дома.

– Прости, что доставил тебе столько забот, отец, я так по тебе соскучился… – пробормотал я, с трудом сдерживая слезы, и усадил его рядом с собой.

Отец положил руку мне на колено и долго сидел молча, я тоже молчал, волнение, охватившее меня, не находило выхода в словах. С того самого момента, как поезд отошел от Нагои, я все время размышлял над тем, о чем стану писать для конкурса, в поисках темы перебирал в памяти разные истории, записанные в Лезене, и теперь, сидя рядом с отцом и чувствуя тепло его руки, вдруг почему-то вспомнил о той истории, которую назвал «Буржуа». Слева в окне виднелась окруженная обширной равниной вершина Фудзи, мне показалось это хорошим знаком, и я наконец прервал молчание:

– Послушай-ка, нельзя ли мне пожить недельку у тебя в Адзабу, в моей прежней комнате, если она, конечно, свободна?

– В ней все в том виде, в каком ты ее оставил. А что такое?..

– Мне нужно срочно написать кое-что. Когда я пишу, я вечно в дурном настроении, ни с кем не разговариваю… Попроси матушку, чтобы она не сердилась на меня, пусть считает, что я вернусь только через неделю…

– Похоже, ты ничуть не изменился… Это меня радует… – улыбнулся отец. – Что ж, тогда поспешу расспросить тебя обо всем, прежде чем ты примешь обет молчания.

К сожалению, я не помню содержания нашего тогдашнего разговора. Я думал только о том, что если все в моей комнате осталось как было, то должна сохраниться и стопка бумаги в верхнем ящике книжного шкафа, а раз так, то уже завтра я смогу начать писать.

Дом в Адзабу, расположенный в роще вековых криптомерий в нагорной части улицы Хироо, был в европейском стиле. Отец построил его в год моего окончания университета, решив, что отныне я, как его приемный сын, буду жить вместе с ним, причем жить мы будем по-европейски. Матушка и старая служанка встретили меня с радостью, угощение в тот вечер было японским – они приготовили его специально, чтобы отпраздновать мой приезд, но все остальное в доме было устроено на европейский лад. Моя комната на втором этаже была немного меньше той, которую я снимал в Париже, но в ней было все необходимое, к тому же там было тихо, так что на следующее же утро я приступил к работе. Отыскав в привезенной из Лезена тетради историю под названием «Буржуа», я разложил на столе бумагу и, мысленно призвав Жака, обратился с искренней молитвой к Богу:

– Великий Боже, повинуясь Твоей воле, я впервые беру в руки перо сочинителя. Направляй же меня на этом пути, я исполню все, что Ты пожелаешь.

После этого я начал писать и неожиданно быстро написал девяносто восемь страниц. Дважды перечитав написанное, я, хотя и был преисполнен сомнений, отправил рукопись в журнал и решил обо всем забыть.