Текст книги "Приключение в Зиму (СИ)"

Автор книги: Катарина Ёлохова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 33 страниц)

Глава 100 АРКАДИЙ

Глава 100 АРКАДИЙ

Я успеваю подхватить Лиаду, прежде чем она падает на землю.

Её тело такое лёгкое, почти невесомое, отчего моё сердце невольно пропускает удар.

«Неужели она обменяла на проклятие не только свою магию, но и жизнь?» – закрадывается в голову нежелательная мысль, которую я тут же раздавливаю, как таракана, глупо попавшего мне под сапог.

Я перехватываю её под спиной и коленями. Прижимаю к себе осторожно, но крепко. Так, чтобы не причинить лишнего дискомфорта. И, затаив дыхание, проверяю пульс.

– Как она? – обеспокоенно спрашивает Скайлор, пытаясь перехватить принцессу из моих рук. Но я отступаю на шаг, не позволяя и пальцем её коснуться.

– Не сейчас, – говорю я негромко. – Ей нужен покой, – ложь получается безупречной.

Впрочем, не совсем ложь. Лиаде действительно нужен покой. А мне – ещё несколько мгновений, в которых её не касается никто, кроме меня. В которых я могу прижимать её к себе, при этом не задумываться, имею ли я на это право.

Имею ли я право ставить свою потребность в ней выше собственных стремлений, осторожности и того непревзойдённого контроля над собой, которым всегда так гордился.

Я смотрю на её лицо – старое, измождённое, с глубокими морщинами. На её спутанные седые волосы. На закрытые глаза, под которыми залегли глубокие тени. На её тонкие, почти прозрачные пятнистые руки.

И ответ находится сам собой.

В моей картине мира всегда всё должно быть идеальным. У каждого слова – смысл, у каждой эмоции – цель, у каждого чувства – рациональное объяснение. В этой безупречно выстроенной системе нет места тому, из чего невозможно извлечь выгоду. Тому, что сбивает с намеченного пути. Тому, что поселяет в сердце беспорядок. Тому, что идёт вразрез с моими ценностями. Тому, что забирает все мои мысли. Тому, что выглядит несовершенным, шероховатым, бессмысленным и не на своём месте.

Но принцесса именно такая. Всегда была такой со дня нашей первой встречи. Она не вписывалась ни в мои правила, ни в мои ожидания, ни в мои идеалы. Она ломала их с такой лёгкостью, которая приводила меня в бешенство. Топталась по ним и мастерски делала вид, что не замечает, когда я начинал раздражаться и злиться.

Лиада никогда не пыталась намеренно заинтересовать меня, как это делали многие драконицы до неё, в надежде заполучить меня в качестве мужа. Не пыталась подстраиваться под меня. Не старалась выглядеть красивой, сильной или той, кем она на самом деле не является.

Она всегда была собой. Настоящей. Неидеальной. С тёмными пятнами в душе. И, клятые Ткачихи, что переплели нити наших судеб, красивой вопреки всему.

Это я из шкуры вон лез, чтобы заинтересовать её. Заполучить её. Сделать так, чтобы она хоть раз посмотрела на меня, как смотрит на Скайлора или Кассия. Подстраивался под каждый её шаг, лишь бы она не вычеркнула меня из своей жизни.

Со стороны, наверное, я выгляжу жалким неудачником.

Я, Аркадий из богатейшего и влиятельного клана Сверкающих Весов, привыкший выбирать первым и уходить, прежде чем этим правом воспользуются раньше меня. Вдруг оказался тем, кого выбирают. Тем, кто ради одного взгляда, улыбки, слова, крошечного жеста готов поступиться ещё одним своим правилом.

Ничего из того, что я делал для принцессы, не было разумным. Не было выгодным. Не было обоснованным. Не было просчитанным.

И даже тогда, когда я упорно убеждал себя, что она не более чем трофей, который я хотел заполучить любым способом, а после поставить на «полку достижений» к остальным забытым «трофеям»; что она всего лишь выгодное вложение, та, с чьим содействием я получу желаемое, – я лгал.

Лгал так рьяно, убедительно, что сам почти поверил в это.

Поверил в то, что Лиада – не женщина, которую я желаю, а всего лишь инструмент.

Удобная партия.

Редкая возможность.

Красивый ключ к тем дверям, которые раньше для меня были закрыты.

И сейчас, когда я держу её в руках, почти мёртвую и состаренную проклятием, я понимаю: к тем, кем хотят всего лишь воспользоваться, так не относятся.

Их не прижимают так бережно, словно одно неосторожное движение может оставить в ней трещину.

Не считают удары пульса, как драгоценности, опасаясь, что в следующий миг они могут прекратиться.

Не смотрят на морщины, седину и тонкие руки так, будто в них нет ничего отталкивающего. Ведь ещё недавно она была молодой девой.

Я смотрю на неё – на её изъяны, несовершенства, – и всё равно не могу заставить себя считать её менее прекрасной.

Потому что красота Лиады никогда не была только во внешности. Не только в ледяных глазах, гордом подбородке и этом почти оскорбительном умении держаться так, что всякий в её присутствии чувствовал себя на ступень ниже.

Её красота всегда была в ней самой.

В том, как она смотрит на мир.

В том, как она сражается, не отступая ни на шаг, даже под страхом смерти.

В том, как она злится, как ревнует, как переживает, как ошибается.

В том, как она падает и встаёт.

В том, как она жертвует собой, ничего не требуя взамен.

А должна.

Мне её самопожертвование категорически не нравится.

Как и не нравится то, что принцесса держит меня на расстоянии, при этом не скрывает, что опасается меня.

Впрочем, не беспричинно. Если не сказать, что я ещё легко отделался.

Я действительно был тем, кого стоило опасаться. Тем, кого не следовало подпускать близко с самого начала. Потому что, скорее всего, я поступил бы с Лиадой так же, как поступал с женщинами до неё.

Очаровал бы её.

Заставил бы поверить, что она особенная.

А потом, получив желаемое, аккуратно бы убрал на ту самую полку «достижений». И оставил бы её с разбитым сердцем и чувством, что она недостаточно хороша для меня.

Я был ещё тем негодяем, признаюсь.

Но вовсе не из жестокости. Не из желания намеренно причинить боль. А потому, что никогда не хотел позволять чувствам поглотить меня.

Не хотел закончить так же, как моя мать, которая сделала смыслом своей жизни не себя, не свои мечты и даже не меня. А моего отца, который в упор не замечал её.

Я видел, что любовь делает с другими.

Она забирает власть над разумом. Обдирает до костей. Лишает гордости. Заставляет сильных становиться беспомощными, умных – слепыми, чутких – глухими.

Она превращает ревность в яд, а нежность – в слабое место, куда рано или поздно обязательно ударят.

А я слишком хорошо усвоил: если не хочешь оказаться на коленях, не позволяй никому стать твоим алтарём.

Поэтому я всегда уходил первым.

До того, как начинали требовать большего.

До того, как чужая улыбка успевала приесться.

До того, как желание превращалось в зависимость, а зависимость – в унизительную потребность быть выбранным.

Я выбирал сам. Брал, кого хотел. И называл это «невосприимчивостью к любви».

Какое изящное название для трусости. Почти достойное восхищения.

Я годами носил её с такой гордостью, будто избегание привязанностей делало меня сильнее. Тем, кто в совершенстве владеет собой и собственными чувствами.

Но сейчас, держа Лиаду на своих руках, я понимаю: я не был сильным.

Я был просто напуганным мальчишкой, который боялся повторить судьбу своей матери.

Малодушным глупцом, который опасался, что если сильно полюбит, то это обязательно уничтожит его.

И, что особенно раздражает, я был прав.

Любовь действительно уничтожает: неспешно, точно медленнодействующий токсин.

Особенно когда смотрю на принцессу и понимаю, что не могу так же, как Скайлор, просто стиснуть её в объятиях. Впиться в её губы. Захотеть её открыто, нагло, без сотни отговорок и красиво выстроенных оправданий. Без необходимости оправдывать каждое своё прикосновение вынужденной мерой.

Хотя бы раз.

Просто взять её. Прижать к себе. И не думать о том, что будет завтра. Не думать о том, как это повлияет на мои планы, на мою жизнь.

Просто позволить себе чувствовать.

По-настоящему.

Без оглядки на страх.

– Я отнесу её в безопасное место, – стоит мне только это произнести, как во внутреннем дворе становится ещё теснее на трёх драконов.

Высоких. Мощных. С капюшонами, скрывающими лица.

Сила, исходящая от них, давит на плечи, затылок и заставляет инстинкты требовать одного – склонить голову.

Но я выдерживаю этот ментальный натиск. И крепче прижимаю Лиаду к себе.

Глава 101 ЛИАДА

Глава 101 ЛИАДА

Мне снятся цветы.

Море белых цветов, ковром расстелившееся под ногами.

Они упрямо прорастают из-под снега, тянутся вверх, к светилу, подставляя ему тонкие, нежные лепестки, и уходят вдаль, к подножию исполинских гор.

Я стою босиком на этой мягкой белой земле и не чувствую холода. Лишь лёгкий игривый ветер приятно холодит кожу.

В воздухе витает запах мёда и свежести, наполняя лёгкие чем-то светлым, почти забытым.

И где-то на границе сознания я понимаю: это сон. Но мне не хочется просыпаться. Здесь так тепло и хорошо. Совсем не так, как в мрачной, промозглой реальности. Только не хватает кое-кого.

Но эта мысль быстро улетучивается, тает, как лениво падающий снег на моих раскрытых ладонях.

Я медленно опускаюсь на колени. Трава, скрытая под снежным покровом, живая, пушистая. Пальцы сами тянутся к тонким стебелькам цветов и переплетают их в венок. Движения лёгкие, почти невесомые, словно я делала это тысячу раз.

И где-то в глубине души я чувствую, что действительно делала.

Здесь.

И, кажется, не одна.

Потому что, стоит мне потянуться за очередным цветком, как кто-то вкладывает его в мою ладонь раньше, чем я успеваю коснуться стебля.

– Ты снова плетёшь слишком туго, – раздаётся рядом низкий, до странного знакомый голос.

Я поднимаю голову и только сейчас замечаю сидящего рядом мужчину.

Кажется, я уже где-то видела его лицо. Только совсем не помню, где именно.

Он смотрит на меня с лёгкой печальной улыбкой. Его глаза сияют мягким серебристым светом, таким же, как и цветы вокруг. И в этом свете – узнавание. Такое, словно мы знакомы сотни лет. Если не больше.

– Ты… – я пытаюсь вспомнить, но образ ускользает, как вода сквозь пальцы. И я легко бросаю эту затею.

Главное, что я не чувствую от этого дракона опасности.

Дракона?

Наоборот, мне с ним… удивительно спокойно. Так, будто он вовсе не какой-то незнакомый мужчина, который случайно забрёл в мой сон, а часть этого места. Такая же естественная, как белые цветы, снег и далёкие таинственные горы.

И чем дольше я смотрю на него, тем яснее понимаю: не он пришёл ко мне.

Это я вернулась к нему.

Вернулась?

– В этот раз вспомнишь? – тихо спрашивает он, вплетая мне в волосы цветы.

– Что именно? – с беззаботной улыбкой спрашиваю я и смеюсь, когда он, убирая прядь за моё ухо, случайно касается стеблем чувствительной кожи.

– Свою истинную природу? – с меланхоличной улыбкой спрашивает он.

И в следующий миг пространство вокруг искажается, являя передо мной уже не мужчину с ангельскими чертами лица – того самого, что исцелил меня в Лунной Обители, когда я истекала кровью, танцуя в проклятых башмаках, – а дракона.

Самого настоящего.

С серебристой чешуёй, похожей на острые металлические пластины, вытянутой мордой с костяными шипами и рогами-полумесяцами, умными светло-серыми глазами с круглым зрачком и огромными кожистыми крыльями.

Однако я быстро смаргиваю видение, словно отказываясь верить в то, что оно успело показать.

Отчего-то мне становится не по себе. И зябко: впервые с тех пор, как я оказалась среди этих цветов.

– Не стоит бояться, – почти ласково произносит он.

– Но мне… – я обнимаю себя за плечи в попытке согреться, – страшно.

– Ты можешь бояться, – он кладёт свою ладонь на мою, и меня тут же прошивает арктическим холодом. – Но страх не способен долго удерживать правду. Рано или поздно тебе всё равно придётся столкнуться со своим истинным ликом.

– Не хочу, – упрямо мотаю головой, словно это поможет развеять его слова по ветру. – Отстань.

Я пытаюсь встать, но слишком поздно замечаю, что мои ноги уже плотно оплели цветочные стебли. С виду они такие хрупкие, тонкие, нежные. Но стоит мне дёрнуться, и их хватка на моих щиколотках и бёдрах становится ещё крепче.

– Отпусти, – прошу я, сама не понимая, к кому конкретно обращаюсь: к нему или к самому сну.

Мне хочется расплакаться от бессилия и одновременно от приближения неизбежного, которого я в глубине души очень долго ждала.

Равно как и он.

– Прими, – не отступает он.

И в этот миг его голос перестаёт звучать рядом. Он больше не принадлежит ни этому снежному полю, ни цветочным путам, что оплели мои ноги. Он раздаётся прямо изнутри – из моей груди, оттуда, где громко стучит моё сердце.

В голове вдруг всплывают слова королевы: «Ты должна была покинуть меня ещё в детстве, когда жрецы запечатали твою истинную сущность».

А следом – пояснение Моркариса, которому я тогда не придала значения: «Смески – истинные драконы этого мира. Они рождены из магических плетений Источника. А „чистокровные“ – те, кто отвергли естественный порядок вселенной и из страха перед собственным исчезновением запечатали их суть „принесённой“ магией».

Запечатал.

Их суть.

Мою суть.

Я невольно дотрагиваюсь до затылка, вспоминая, как Аэлин ещё тогда, при нашей первой встречи подала мне знак.

Перед глазами вспыхивает жуткий образ: жрицы, склонившиеся над надрывно плачущим младенцем; мать, с криками пытающаяся вырваться из стального хвата стражей; чужие руки, удерживающие крошечное тело; кроваво-серебристый символ, медленно проступающий ожогом на нежной коже… затылка.

Именно там, где сейчас застыли мои пальцы.

А в следующую секунду меня пронзает такая острая, выворачивающая боль, будто этот символ выжигают на мне заново.

Будто сама печать наказывает меня за то, что я вспомнила о её существовании.

Я выгибаюсь и валюсь на спину.

Воплю, не в силах стерпеть эту невыносимую агонию.

Я чувствую, как магическое плетение печати вгрызается в кости, пытаясь удержать во мне то, что проснулось.

«Вот так, – слышу голос внутри себя, – позволь истинной силе наполнить тебя».

И я, наконец, позволяю.

Сквозь боль.

Сквозь страх.

Сквозь сопротивление.

Позволяю этому ледяному потоку разлиться по венам, заполнить каждую клеточку моего тела, пробраться под рёбра – туда, где всё это время висел огромный замок с тяжёлыми цепями. Замок, за которым, как я всегда думала, прячется нечто страшное, непонятное, неправильное. Хотя на самом деле там всегда находилась я. Настоящая. Крылатая. Запертая.

Всегда я.

И в той пещере, когда я едва не сорвалась с ледяного склона и не напоролась на древние драконьи кости, – это у меня тогда распахнулись крылья. Это я опустилась на землю, а не была спасена кем-то извне.

Но потрясение оказалось настолько сильным, что сознание тут же спрятало правду за образом чужого пугающего дракона.

И в той Обители, когда кружилась в своём смертельном танце, истекая кровью, – это я сама себя исцелила. Не было никакого ангела-хранителя.

Была я.

Почему-то моему сознанию оказалось проще придать собственной силе чужой, мужской облик, чем поверить в то, что всё это время я сама спасала себя, исцеляла и сражалась за свою жизнь.

Я чувствую, как печать плавится, заставляя меня ещё сильнее корчиться в муках. Как моё тело наполняется чем-то древним, могущественным, неудержимым. Как моя кожа покрывается острой чешуёй. Как за спиной расправляются крылья, которых у меня никогда не было. И как глаза заливает яркий серебристый свет.

Я раскрываю рот для крика, но вместо моего привычного голоса из самой глубины вырывается пронзительный рёв: драконий, громогласный, такой мощный, что от него содрогается пространство.

Земля подо мной идёт трещинами и начинает расползаться, словно сам сон больше не способен выдержать того, что просыпается во мне.

А в следующее мгновение я открываю глаза.

Глава 102 ЛИАДА

Глава 102 ЛИАДА

Войны не случилось.

Именно так напишут историки в своих хрониках.

Королева заключила перемирие с дикарями.

Именно так произнесут советники.

Матерь Карающая смилостивилась над своими детьми, остановила напрасное кровопролитие и заставила Зиму пересмотреть тысячелетнюю вражду.

Именно так будут перешёптываться жрицы.

А вскоре эти слова дойдут и до простого народа.

И каждый поверит в ту правду, которая покажется ему удобнее всего: кто-то – в величайшую мудрость королевы, другие – в «помилование» богов, третьи – в то, что даже дикари способны преклонить головы перед древними законами, четвёртые – в то, что королева и её свита продались врагам.

И никто из них не захочет узнать, как всё обстояло на самом деле.

Потому что правда редко бывает нужна тем, кто уже выбрал, кого возносить, кого ненавидеть, кому молиться и кого благодарить за собственное спасение.

А ещё она не ложится красивой строкой в хроники. Не звучит торжественно в устах советников. Не становится надеждой завтрашнего дня.

Настоящая правда пахнет страхом и непролитой кровью. Гарью и унижением. Бессилием и бесконечной усталостью. Вывернутыми наружу секретами, как внутренности вспоротого зверя. И – неожиданно и почти неуместно – свободой.

В тот вечер, когда я, наконец, по-настоящему пробудилась, я обнаружила себя в чужой палатке, пропахшей дымом, кожей, морозом и травами с таким горьким запахом, что от одного вдоха першило в горле.

Я думала, что за день пережила и так достаточно потрясений. Но жизнь, как оказалось, ещё не закончила играть со мной в свою беспощадную игру.

Она, в отличие от меня, хотела расставить всё по своим местам. И нисколько не сжалилась над моими и так растерзанными чувствами.

В тот вечер в истину были посвящены только я, Скайлор, Аркадий и Кассий.

И до того, как её исказят, правда была именно такой.

Откровенной.

Ошеломляющей.

И более глубокой, чем я могла себе представить.

«Я очутилась в этом теле, когда прежнюю королеву похитили дикари», – произнесла тогда Аэлин, бережно держа мои ладони в своих.

Я долго не хотела пропускать её откровение через себя.

Держала оборону против него.

Но королева продолжала говорить. И каждое новое слово, слетавшее с её уст, складывалось сначала в невозможные фразы, затем – в пугающие предложения, а после – в историю, слишком убедительную, чтобы отмахнуться от неё как от несусветного бреда.

И моя оборона рушилась.

Так я узнала, что моё пребывание в этом мире – не редкое исключение. Что боги тысячелетиями призывали души из разных уголков Вселенной. И всё для одной цели – вдохнуть в Зиму жизнь. Не дать ей погибнуть вместе с её обитателями.

Аэлин оказалась в числе таких душ. Впрочем, как и я.

«Прошлую жизнь я посвятила карьере, – сказала она тихо, и в её голосе проступила такая усталость, что королевское величие осыпалось с неё, как снег с омертвевшей ветки. – У меня не было ни мужа, ни детей. Мне всегда казалось, что ещё не время. Ещё успеется. Ещё немного – и я обязательно с кем-нибудь познакомлюсь. Схожу на свидание. Обрету семью… А потом я умерла».

Я слушала её молча, лишь изредка переглядываясь с напряжённым Скайлором, невозмутимым Аркадием и, кажется, вконец окаменевшим Кассием.

«И очнулась здесь, – продолжила Аэлин. – В теле похищенной королевы. Среди тех, кого она должна заранее ненавидеть».

Она на некоторое время замолчала.

Я тоже.

Мы обе прислушивались к звукам, доносившимся из-за пределов палатки. Судя по отборной брани, сдавленному рычанию и глухим ударам, там кто-то очень настойчиво пытался прорваться внутрь.

Позже я узнаю, кто именно.

И пойму, почему его так отчаянно не хотели ко мне подпускать.

«Но я влюбилась в них, – грустно улыбнулась королева. – В моего невозможного Аудуна, в принципиального Хиллиоса и в добродушного Трюгве».

Она с теплотой во взгляде погладила меня по щеке.

«А потом я узнала, что беременна, – Аэлин легонько ущипнула меня за щёку, вызвав у меня искренний смешок. – Тобой. – Она едва заметно улыбнулась, будто это воспоминание до сих пор причиняло ей боль и счастье одновременно. – Но… беззаботная сказка быстро закончилась. За мной пришёл Тиндросс и забрал меня».

«И тогда всё началось?» – тихо спросила я.

«Да, – кивнула королева. – Тиндросс стал мне мстить, думая, что это именно я дала ему клятву верности на алтаре. Не открыто. За спиной. Сначала он переманил на свою сторону большинство моих советников. Затем привёл этого…»

По её лицу было видно, что она хотела крепко выругаться, но воспитание не позволило.

«Мальчишку, – с отвращением закончила она. – А после стал тащить в свою постель всех, чьё присутствие, как ему казалось, могло меня унизить. Он думал, что делает мне больно. – Аэлин горько усмехнулась. – Но мне было всё равно. Моё сердце тосковало лишь по ним».

Она произнесла это с такой интонацией, что в тот миг я будто соприкоснулась с её болью. От разлуки. От любви к тем, кого она должна была ненавидеть. От одиночества в замке, переполненном драконами.

Если бы меня насильно разлучили с моими мужчинами, я бы, наверное, сгорела от тоски. Потому что уже не могла – и не могу – представить жизни без них, как бы мне ни хотелось храбриться и уверять себя, что я цельная сама по себе.

Что я не завишу ни от взбалмошного Скайлора с его невыносимой способностью заставлять меня улыбаться даже тогда, когда весь мир летит в пропасть.

Ни от безупречного Аркадия, рядом с которым мне всегда хочется выпрямить спину, поднять подбородок и взирать на всех вокруг с некоторым снобизмом.

Ни от молчаливого Кассия, чьё присутствие за спиной дарит мне не только спокойствие и защищённость, но и ощущение уюта и тепла.

Ни от таинственного Моркариса, рядом с которым мне не страшна собственная тьма. Не страшны собственные кошмары. Не страшны потаённые, порой дикие желания, о которых я предпочитаю даже не думать.

Однако это окажется ложью.

Потому что я завишу от каждого из них. Не как пленница. А как сердце зависит от крови, лёгкие – от воздуха, а душа, слишком долго скитавшаяся во тьме, – от тех, кто однажды стал для неё домом.

«А потом он решил разлучить нас, – продолжала королева, глядя на меня сквозь тонкую пелену слёз. – Он запрещал мне с тобой видеться. Внушал придворным, что моё воспитание плохо влияет на тебя. Что я делаю тебя слабой. Слишком мягкой. Слишком непохожей на будущую правительницу Эммариона».

Я слушала её и чувствовала, как внутри поднимается холод.

Не только из-за её горькой «исповеди». Но и из-за того, что прежняя Лиада так и не услышала важных для неё слов.

Что её на самом деле не бросали.

От неё не отворачивались.

Её просто отняли у матери.

И, кажется, Аэлин чувствовала, что душа её дочери покинула это тело. Поэтому и не разделяла нас до конца.

Для неё я стала не просто чужачкой, пришедшей из другого мира, но и последней возможностью сказать дочери всё, чего она не успела произнести раньше.

Правду.

Нужную не только ей. Но и мне.

Нам всем.

«Я не сдавалась и всё равно выкраивала время для встреч. Но Тиндросс и его прихвостни становились всё нетерпеливее и бескомпромисснее. Они заваливали меня неотложными делами, срочными донесениями, приёмами, жалобами, вопросами казны… Делали всё, чтобы отдалить нас друг от друга. А когда я отказалась играть по их правилам – мне начали подсыпать в еду яд».

Я стиснула зубы, чувствуя, как во мне поднимается тихая ненависть.

Не только к Тиндроссу и его прихвостням. Но и к самому укладу этого мира, в котором катастрофически не хватает дракониц.

По всем законам здравого смысла их должны уважать, оберегать, холить и лелеять. Носить на руках. Беречь, как величайшую ценность.

Но на деле оказывается, что даже воля королевы здесь не более чем пустой звук.

«К сожалению, я поняла, что меня травят только тогда, когда уже сутками не могла встать с постели, – Аэлин сжала мои пальцы сильнее обычного. – Сначала я списывала всё на слабость, усталость, недосып… А потом стало поздно. Слишком. Аксель где-то раздобыл артефакт подчинения и… надел на меня поводок».

Некоторое время мы все молчали, каждый погружённый в свои мысли.

Наверное, любой другой на моём месте осудил бы королеву. Сказал бы, что если боги призвали её в этот мир, значит, она должна была обязательно со всем справиться. Выстоять. Отстоять своё.

Не позволить Тиндроссу отнять власть и отвернуть целый народ от неё.

Не позволить Акселю накинуть на себя невидимые оковы.

Не позволить советникам строить козни за её спиной.

Не позволить никому издеваться над своей дочерью.

Наверное, так было бы проще.

Осудить всегда проще, чем признать: ни одна одинокая душа, случайно заброшенная сюда из совершенно другого измерения, не может противостоять целому миру. Особенно, если этот мир чертовски слаженно работает против неё.

Но я слишком хорошо понимала Аэлин.

Я сама оказалась в ситуации, слишком похожей на её.

Только мне повезло куда больше.

Со мной Скай, Аркадий, Касс и Моркарис.

А у неё не было никого.

Ни любимых королей.

Ни верных союзников.

Ни тех, кто бы смог её защитить.

А затем у неё отняли и королевство.

И дочь.

У неё отняли всё.

«Пора тебе познакомиться с собственным отцом, – вдруг произнесла тогда королева, и я почувствовала, как у меня резко вспотели ладони».

Вот и всё…

Последняя тайна была вынесена на свет.