Текст книги "Приключение в Зиму (СИ)"

Автор книги: Катарина Ёлохова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 33 страниц)

Глава 56 СКАЙЛОР

Глава 56 СКАЙЛОР

Квартал бедняков встречает меня привычным букетом ароматов: тухлая рыба, прелая солома, стойкий запах мочи и застарелый перегар, которым, кажется, пропитались даже ветхие стены покосившихся домов.

Я глубоко вдыхаю полной грудью. Благодать. Никакого тебе благоухания свежей выпечки, никакой приторной сладости и морозной свежести – только одна честная вонь. Родная. Знакомая до ломоты в когда-то переломанных рёбрах, отшибленных почках и сбитых костяшках. Вонь, что въелась в меня с самых пелёнок: так глубоко, что её не вытравить никаким ядрёным мылом и благовониями.

Мои родители не всегда жили в достатке. Им не раз приходилось начинать с самых низов, а нам, их детям, которых как грязи на этих узких улочках, – голодать, донашивать чужие обноски, подрабатывать с малых лет и подворовывать. Поэтому у меня нет ни гроша в кармане, ни вшивой квартирки, ни Дара[1] от матушки и отцов. Они считают, что каждый муж в нашей семье должен сколотить своё состояние сам, а не ждать, когда ему поднесут его на золотом блюде.

Но, кажется, с их планом вырастить из нас самостоятельных дельцов вышла промашка: только шестеро братьев из шестнадцати и две из четырёх сестёр смогли хоть чего-то добиться. Остальные либо подались в авантюристы, как я, либо ушли в дозор, либо спились, либо гниют в темницах, либо связались с такими же бедняками и продолжают плодить нищету.

И всё же я не серчаю на родителей. Они сделали достаточно: дали мне жизнь, крупицу магии и смекалку, чтобы за неё драться. Остальное – моя забота. В конце концов, не может же мне везти во всём. Не родился калекой, и на том спасибо.

Я переступаю через валяющегося в грязи пьянчугу – похоже, мой давний конкурент по жизненным успехам, – сворачиваю за угол и толкаю деревянную дверь одной неприметной лавки. Вывеска над входом давно выцвела, но разобрать можно: «Снасти от Ирбина».

Внутри, как всегда, пахнет травами и металлом.

Полки ломятся от сетей, крючков, поплавков и прочей дребедени, за которой сюда якобы приходят приличные горожане. А неприличные – сразу проходят в заднюю комнату.

За прилавком – она.

Астара.

Рыжая. Веснушчатая. С хитрой улыбкой до оттопыренных ушей и дерзким огнём в карих глазах.

Сестра.

Та самая, что в детстве научила меня тайком стаскивать дорогие украшения с прилавков да еду с чужих подоконников.

А теперь у неё своё дело: вместе с мужьями – у неё их шесть, если я правильно помню, – они сбывают краденые вещицы, за которые любой богатей или коллекционер удавится. И устраивают тайные встречи для тех, кому есть что скрывать. Высокопоставленные господа, тёмные дельцы и нередко те, кому нужно поговорить без лишних ушей и при этом остаться инкогнито друг перед другом.

У Иглы – так её кличут в преступном мире – это недурно получается. Благодаря отменной изворотливости, до которой мне ещё расти и расти, пытливому уму и редкой магии подавления звуков, она достигла определённых высот и известности в узких кругах. За двенадцать лет её ремесла ни один секрет, прошептанный в этих стенах, не вышел наружу. Поэтому про неё и говорят: сказанное у Иглы уже не распороть.

Так что у моей бойкой старшей сестрёнки всегда есть чему поучиться.

– Вы поглядите-ка, кого к нам занесло! – кричит так, что на дальней окраине королевства слышно.

Выскочив из-за прилавка, сестра со всего размаху врезается в меня. Я только и успеваю раскрыть руки для её стальных объятий, которые каждый раз вызывают у меня стойкое опасение, что мой позвоночник, подобно порванным бусам, сейчас посыплется наружу прямиком через задний проход. Настолько крепкая у неё хватка.

– Когда Сокос сказал, что ты отбыл в Обитель Богов, я уже и не чаяла тебя увидеть. Какоепадланогое существо надоумило тебя туда отправиться? – колошматит меня по груди своими кулаками.

– И я соскучился, – перехватываю её запястья, чтобы ненароком не лишиться парочки рёбер от буйной сестринской любви.

– Ну и? – моментально преображается из взрывной особы в деловую и собранную. Её голос становится тише, но не менее властным, а глаза – цепкими. – Нашёл там чего-нибудь путного?

– Не-а, – прохожу вперёд и спиной наваливаюсь на прилавок. – Одно барахло да скелеты диких драконов. Но…

Я на мгновение отвожу глаза, и это становится моей роковой ошибкой.

– Но? – протягивает она так, будто пытается душу из Жнеца вытянуть. А у них её, между прочим, нет. Но моей сестре плевать на такие нюансы: она не то что любую информацию раздобудет – она мёртвого из могилы поднимет и устроит ему допрос с пристрастием. – Что за «но»? Ты чего так подозрительно замолк? Нашёл там что-то посерьёзнее барахла?

– Да… – чувствую, как на моих щеках яичницу можно жарить. – Встретил кое-кого.

Пауза. Тишина. Чьи-то отборные ругательства, доносящиеся с улицы.

– «Кое-кого» значит… – проговаривает таким тоном, в котором так и слышно: «я тебя раскусила, братец». – И кто она? Колись давай!

– Да ну тебя, – отмахиваюсь, но улыбка сама собой расползается на губах.

– Вы поглядите на него, – недовольно цокает, уперев руки в бока. – И кто же из моего милого братца-драчуна сотворил влюблённую размазню, которая ни «бе», ни «ме» не может сказать?..

Она раздражённо закатывает глаза, но я вижу, как подрагивают уголки её губ.

«Влюблённая размазня», – это определённо точно про меня. Потому что в последнее время у меня то и дело всё валится из рук. И я не могу ни о чём другом думать, кроме неё. Моей любимой кошке. Только пытаюсь сконцентрироваться, как в голове тут же вспыхивает образ: её мягкие сладкие губы, гладкая нежная кожа, бёдра, что обхватывают мои…

– Эй! – сестра щёлкает пальцами прямо у меня перед носом. – Ты куда отлетел?.. Рассказывай давай, кто эта загадочная мадама, от которой твой взгляд плывёт, как лодка по туманным водам? М?

Метафоры – не её конёк. Я единственный в семье, кому достался певческий голос и умение складывать слова в более-менее приличные рифмы.

Я вздыхаю. От Астары всё равно ничего не утаишь. Да и не хочется, если честно. Она всё равно узнает правду. Рано или поздно.

– Наследница.

– Чего?

– Наследница, – повторяю. – Та самая. Лиада из Гнезда Серебряных Драконов.

Сестра отшатывается от меня так, будто я только что признался, что трахнул гоблиншу в подворотне.

– Ты серьёзно? – смотрит на меня озверевшими глазами. – Ты же знаешь, что её клан сделал с нашим? Из-за них мы…

– Я знаю, – перебиваю, пока её не понесло. – Но это сделала не она. Ты же это понимаешь? К тому же, если посмотреть трезво, наш клан сам поднял восстание. За что и поплатился.

Всего из-за пары фраз между нами за секунду вырастает ледяная стена. Астаре нужно время, чтобы принять мой выбор. Если она вообще способна его принять. Она слишком… категоричная. И у нашей семьи слишком крепкая неприязнь к правящей династии. Порой она доходит до абсурда: в любой неудаче моя матушка, отцы и братья с сёстрами первым делом винят не себя, а почему-то королеву.

Меня всегда это удивляло…

– Да ты сам посмотри! – сестра яростно вскидывает руки. – Она – наследница короны. Будущая правительница всех континентов. А ты… Ты, Скайлор, мелкий воришка из трущоб, у которого ни гроша за душой, ни своего угла. Ты правда думаешь, что у этой истории будет счастливый конец?

Я молчу. Потому что она права. По всем пунктам права. И от этого так… больно и мерзко на душе.

– Она найдёт себе какого-нибудь правильного мужа из знатного Гнезда, – продолжает Астара, но голос уже не злой, а усталый. – А тебя, если повезёт, просто выкинут на улицу. А если не повезёт – найдут на окраине города в отдельно упакованных мешках. Заканчивай это, Скай. Пока не поздно.

– Знаю, – киваю с таким задорным видом, будто говорю: «Да ладно? А я сам не догадался, что меня может ждать?». Выученное шутовство, чтобы скрыть, насколько сильно сестра распотрошила мою рану.

Правду говорят: близкие ранят больнее всего.

– Ну и какого ты добровольно суёшь голову в пасть чудовища?

– Потому что с ней я могу быть тем, кто я есть, – пожимаю плечами. – И этого достаточно.

Сестра смотрит на меня долго. Очень долго. Будто мысленно вскрывает мне череп и проверяет его на наличие мозгов. В глазах у неё всё: страх за меня, злость на мою глупость и, готов поклясться, капелька зависти. Потому что когда-то она точно так же умела любить. Пока жизнь не выбила из неё эту дурь.

– Дурак… – выдыхает она. Без злости. Без насмешки. Просто констатация факта.

– Но влюблённый дурак, – криво улыбаюсь.

– Многоликая! Как бы всыпала тебе! – гневно трясёт кулаком. Но тут же смягчается. – Если что – ты знаешь, где находится убежище…

– Вот и ладушки, – хлопаю в ладоши и облегчённо выдыхаю. Разговор вышел так себе…

– Идём. – Астара взмахом руки указывает в узкий проход сбоку от прилавка. – У меня для тебя кое-что есть.

Я послушно следую за ней, ныряя в полумрак задней комнаты. И ещё не догадываюсь, что всего через несколько минут мой воодушевлённый настрой испарится так быстро, будто его и не было вовсе.

Я узнаю важную информацию: имена тех ублюдков, которые тогда сопровождали Лиаду в монастырь, и имя того, кто отдал приказ расправиться с принцессой.

В самом низу свитка с распоряжением «бросить Наследницу в снежных пустошах» стоит печать.

Печать королевы.

* * *

[1] Дар Мужа – деньги и имущество, которое родители дарят на совершеннолетие своего сына, обеспечивая его будущее.

Глава 57 ЛИАДА

Глава 57 ЛИАДА

– Твои волосы… Как же они отрасли, – наконец произносит королева.

Её голос под стать её внешности: такой же красивый, холодный, отточенный. И всё же в нём проступают тёплые нотки, от которых мои плечи сами собой опускаются, теряя напряжение.

– Помню, как в детстве ты тоже часто отращивала длинные волосы, – на губах Аэлин намечается ностальгическая улыбка: лёгкая, чуть печальная. – Но почти каждый раз нянькам приходилось их состригать прямо под корень.

Её прохладные пальцы ложатся поверх моих и осторожно забирают гребень.

Я не сопротивляюсь. Просто смотрю на наше отражение, не в состоянии вымолвить ни слова.

– Потому что они всё время сбивались в колтуны, и в них заводилась всякая живность, – заканчивает она с тихим смешком, вызывающим во мне удивление.

Мне почему-то становится странно оттого, что королева умеет быть… просто женщиной. Матерью, в который до сих пор бьётся живое сердце, полное переживаний, чувств и неподдельных эмоций.

Она считывает моё замешательство и едва заметно пожимает плечами.

– Что? Думала, я забыла, как ты посреди ночи, зарёванная, прибегала в мои покои, чтобы я вычесала тебе вшей? – смотрит на меня глазами, полными весёлых искорок. Но почти сразу этот сияющий взгляд сменяется невыразимой усталостью, которая, кажется, передаётся и мне.

– Я… – начинаю и тут же замолкаю, потому что слова застреваю в горле, точно рыбьи кости.

Королева принимается расчёсывать мои волосы: медленно, ласково, словно распутывает не пряди, а годы молчания и разлуки. Зубья гребня скользят по длинным прядям, и каждое прочёсывание заставляет моё сердце переживает маленькую смерть. Потому что эта материнская забота предназначена не для меня. А для той, кого она ждала все эти годы, молясь богам о её возвращении.

Я не могу рассказать Аэлин правду.

Не могу сказать, что той девочки, которая прибегала к ней по ночам, больше нет. Что она умерла там, в снегах, искалеченная телом и душой. Что её тело теперь принадлежит мне: чужой, пришлой, той, кто так бессовестно крадёт это мгновение, жадно впитывая каждое прикосновение, наполненное нежностью и материнской любовью.

Мне почти стыдно за то, как отчаянно я цепляюсь за это чувство.

Потому что моя настоящая мать, образ которой давно стёрся из моих воспоминаний, относилась ко мне исключительно с пренебрежением или с лютой агрессией. Уже и не помню почему. Наверное, чем-то не угодила ей. Впрочем, теперь это уже неважно. Важно другое: впервые в жизни ко мне прикасаются не из раздражения, не из необходимости, а потому, что хотят позаботиться.

Потому что… любят. Искренне. Безусловно. Так, как умеют любить только матери, даже если они правительницы огромного мира. Даже если всю жизнь вынужденно прятали эту любовь глубоко в своём сердце, за семью печатями, за каменными стенами дворцового этикета.

И я знаю, что её ласка направлена не на меня. Что я получаю её обманом. Поскольку эта женщина думает, что я её дочь. Но… я ничего не могу с собой поделать.

Потому что я впервые обрела то, что у меня никогда не было.

Дом.

Мать.

Любовь.

И пусть это краденое счастье. Пусть завтра я возненавижу себя за эту слабость и сдеру кожу от чувства вины. Но сейчас я хочу быть её дочерью.

Хотя бы на это мгновение, набитое моим притворством. Хотя бы на несколько ударов моего болезненно колотящегося сердца побыть той девочкой, которую любят.

Просто так.

Ни за что.

Просто потому, что она есть.

Я чувствую, как гребень скользит по моим длинным прядям: неторопливо, бережно, так, словно королева боится причинить мне боль даже одним нечаянным движением. И от этой бережности у меня сжимается горло, а пальцы невольно впиваются в край трюмо.

– Знаешь… – тихо начинает Аэлин. – Я много раз представляла, как ты возвращаешься домой. Как я сжимаю тебя в своих объятиях. Как мы опять начинаем спорить по любому пустяку…

Гребень на мгновение замирает в моих волосах.

Глаза королевы находят в зеркале мои. И в них отражается такое отчаяние, что мне становится нечем дышать. На горло, словно металлическую удавку накинули и рывком затянули.

– И каждый раз я боялась, что этого не случится. Что ты не вернёшься. Что я останусь одна в этом проклятом чертоге среди крыс, что только и ждут моей смерти.

Она старается говорить ровно, спокойно, но её голос всё равно предательски дрожит.

– Я здесь, – хриплю, желая хоть как-то утешить Аэлин. Но слова выходят такими жалкими, такими ничтожными перед той бездонной болью, что плещется в её глазах.

Что значит «я здесь» для женщины, которая почти четыре года гадала, жива ли её дочь? Которая каждое утро и каждую ночь молилась о её возвращении? Которая смотрит на меня так, будто я мираж, готовый рассеяться от любого неосторожного движения?

Я и вообразить не могу, что происходило у неё на душе и что происходит сейчас.

– Да, – с ресниц королевы срываются «хрустальные» слёзы. – Ты здесь. – Она мучительно крепко сжимает моё плечо. – Но уже не та, что прежде.

Мои внутренности холодеют.

По позвоночнику проскальзывает липкий ледяной пот.

Ладонь, что до сих пор лежит на краю трюмо, немеет вместе с остальными конечностями.

Неужели она догадалась?..

Глава 58 ЛИАДА

Глава 58 ЛИАДА

– Время, проведённое вдали от вас, изменило меня… – мой голос звучит надломлено, практически выдавая меня с потрохами: мою панику, мой страх, мою нелепую, эгоистичную надежду на то, чтобы королева оставалась в неведении и продолжала относиться ко мне, как к своей дочери.

– Да, – её губы уродует болезненная усмешка. – Но не «ты».

Я цепенею, пойманной на лжи самозванкой, которую разоблачили в два счёта.

Воздух в комнате становится таким плотным, что я начинаю задыхаться.

Каждое слово королевы – удар плети по моим оголённым нервам.

Я совсем не знала свою предшественницу. Её характер, её повадки, её манеру речи. Ничего. Я даже не удосужилась толком расспросить Кассия о «себе». А ведь он неоднократно намекал мне, что «я» совсем изменилась, как будто стала совершенно другим человеком.

«А раньше бы ты отреагировала иначе…», «Раньше бы ты так не сказала…» – я слышала от него чаще, чем любые другие слова. И каждый раз я отмахивалась, списывала «перемены» на потерю памяти и прожитые ужасы. Те, что вынудили меня закалиться и лишиться частички «себя».

Но мать… мать не обманешь утраченными воспоминаниями. Её сердце в любом случае учует подвох. Как бы я тщательно ни разыгрывала перед ней идеальную, «ту самую» Лиаду. Потому что это дитя – из её плоти и крови. Дитя, которое она воспитывала и растила. Дитя, каждую повадку и реакцию которого она знает наизусть. И она точно не сможет спутать его ни с кем другим.

Я чувствую, как под её болезненной хваткой рассыпается моя поддельная личность.

Фрагмент за фрагментом.

А под ней… абсолютная пустота, среди которой блуждает моя крохотная душа.

И не удивительно: всё это время я только и делала, что жила чужой жизнью. Чувство долга было превыше всего остального. Чего я хочу, с кем я хочу быть, куда желаю отправиться – никого не интересовало. Только одно: «должна».

Должна выжить.

Должна подстроиться, научиться.

Должна стать той, кем меня назначили.

В какой-то момент я и в мщении утратила смысл. Потому что это не было моим истинным желанием. Это были отголоски чувств моей предшественницы, смешанные с моим обострённым чувством справедливости. Чужая боль, ставшая моей. Чужая жизнь, которую я вынуждена тащить на себе.

А под этой ношей – ничего.

Ни желаний. Ни мечт. Ни дома. Ни родных.

Тотальное, мать его, одиночество. И… бессмысленность.

И разве можно меня винить, что я захотела получить хотя бы кроху чужого тепла?

Что окунулась в эту иллюзию жизни, чтобы попросту не сойти с ума и не наложить на себя руки?

– Лиада, – тихо зовёт меня королева, и в этот миг я острее всего чувствую отторжение к этому имени. Оно не принадлежит мне, как и всё, что к нему прилагается. – Посмотри на меня.

Она мягко, но при этом настойчиво разворачивает меня за плечи. Ласково гладит по лбу и щекам своими невероятно бархатистыми ладонями. Приглаживает волосы.

В каждом её жесте нет ни отвращения, ни осуждения, ни ненависти, ни обвинения – только безграничная нежность. Только неиссякаемая любовь матери к своему ребёнку. Невзирая ни на что.

И мне от её нежности хочется провалиться сквозь землю. Раствориться в вечернем мраке. Исчезнуть. Потому что втягиваю королеву в этот обман, в котором она не до конца утратила свою дочь. Заставляю её подыгрывать мне. И позволяю тратить ей свою материнскую ласку на пустую оболочку.

Представить не могу, что она переживает сейчас.

Чувствую себя последней тварью.

– Простите… – с трудом проталкиваю слова сквозь сжатое горло.

Аэлин замирает. Её тонкие пальцы, только что смахнувшие дорожки слёз с моих щёк, останавливаются. А спустя мгновение она делает то, что я совсем не ожидала.

Королева прижимает меня к себе. Крепко. Так крепко, будто я самое дорогое, что у неё есть. И я становлюсь такой беззащитной, такой безоружной, что больше не в силах сдерживать рыдания.

– Тише, – шепчет она мне в волосы и оставляет поцелуй чуть выше виска. – Тише, девочка моя. Тебе, наверное, было так тяжело. Так одиноко. Так горько.

Она утешающе поглаживает меня по голове и лопаткам, и от этого я начинаю рыдать ещё сильнее. В голос, навзрыд, как ребёнок, который, наконец, нашёл материнские объятия после долгой разлуки.

– Боги порой бывают очень суровы, – её голос надламывается. – Они не спрашивают ничьих дозволений. Просто делаю то, что должно. И не задумываются, что это причиняет кому-то боль.

Я чувствую, как плечи Аэлин вздрагивают. Она плачет вместе со мной. Мы плачем вдвоём: две женщины, которые в одночасье потеряли целые миры. Она – дочь. Ту девочку, которую носила под сердцем, которую растила, оберегала, отдавала всю свою материнскую любовь. Я – свою прошлую жизнь. Своё имя. Свою историю. Но при этом, стоя здесь в объятиях, мы обрели нечто новое.

Друг друга.

– Но раз они выбрали тебя, – произносит тихо-тихо, так, чтобы услышала только я, – то, значит, такова их воля. Хотя мне трудно с ней смириться.

Я отстраняюсь. Поднимаю на неё заплаканные глаза. В её взгляде нет ни тени упрёка или гнева. В нём только боль. Только принятие и… понимание.

– Ты должна была покинуть меня ещё в детстве, – королева специально не разделяет «нас», чтобы те, кто, вероятно, нас подслушивает, не поняли, о чём на самом деле идёт речь.

И до меня только сейчас доходит, что она делала это с самого начала. С первой минуты, как переступила порог этой комнаты. Каждое слово, каждое прикосновение – всё было выстроено так, чтобы для чужих глаз и ушей это выглядело как обычное воссоединение матери и дочери после долгого расставания. То есть она с первого взгляда определила, что перед ней не её дочь. Но всё равно не бросила на произвол судьбы. Осталась. Гладила меня по волосам. И плакала вместе со мной.

– Когда жрецы запечатали твою истинную сущность, – королева вновь прижимает меня к себе и гладит по затылку, подавая мне понятный только для нас знак: проверить, что там под волосами. – Боги тогда смилостивились. Но можно ли это назвать милостью, если они вновь отобрали тебя у меня и вернули той, в чьих глазах отражается лишь боль, холод и смерть?

– Я… – пытаюсь что-то сказать, но она лишь качает головой.

– Наверное, можно, – отстраняется, придерживая меня за предплечья. – Ведь они вновь вернули мне тебя. Пусть и сломленную, – в её голосе слышен надрыв, но она быстро подавляет его.

Аэлин берёт мою ладонь и прижимает её ровно туда, где в агонии бьётся её материнское сердце. И проделывает то же самое со своей ладонью, прижав её к области моего.

Я чувствую, как под её рукой бьётся моё сердце: часто, испуганно. Но с каждой пройденной секундой его ритм становится ровнее. А под моей – её. Такое же живое. Такое же… родное.

Два искалеченных сердца. Два сбившихся ритма. Которые постепенно начинают звучать в унисон.

– Я всегда любила тебя, моё прекрасное дитя, – произносит королева, и её брови вновь сходятся на переносице от подступающих слёз. – И всегда буду тебя любить. Какой бы ты ни стала.

Я смотрю на неё и не могу поверить. Не могу поверить в то, что это происходит на самом деле. Что эти слова отчасти предназначены мне. Мне. Чужой. Самозванке. Той, что «украла» тело её дочери.

Или… это очередное моё заблуждение? И она просто таким образом прощается со своим дитя? Использует мою оболочку, как последний мост к той, в ком видитеё смутные очертания?

– Я благословляю тебя, Лиада, – проговаривает твёрдо, одобрительно.

И эти слова – всего этих три слова – действуют на меня оживляюще. С меня словно поднимают бетонную плиту из стыда, вины и отчаяния. И признают право на моё существование. В этом теле. С этим именем. В этой жизни, которую я не выбирала, но которая стала моей по милости богов.

Королева не просит меня быть кем-то другим. Не требует соответствовать образу той, кого больше нет. Она просто принимает. Меня. Такую, какая я есть. Со всей болью. Со всеми шрамами. Со всей пустотой внутри, которая уже начала заполняться Скайлором, Аркадием, Кассием, Моркарисом: нашими приключениями, нашими сражениями, нашими общими моментами, нашими планами. Просто я разглядела это только сейчас.

И это… окрыляет.

Вселяет в меня надежду. И безграничную веру в то, что я действительно нужна и важна. Именно такой, какая я есть.

Именно потому, что я есть.