Текст книги "Приключение в Зиму (СИ)"

Автор книги: Катарина Ёлохова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 33 страниц)

Глава 59 ЛИАДА

Глава 59 ЛИАДА

Жар.

Он разливается по моему телу медленно, тягуче, словно кто-то невидимый вливает в мои жилы растопленный мёд. Туманит разум, заволакивает сознание липкой, сладкой дымкой, оставляя тяжёлые размышления где-то далеко, за пределами этого разрастающегося вокруг меня кокона.

Мысли тают, как сахарная вата под струйками горячего сиропа. И оставляют меня в ватной блаженной тишине, в которую я с облегчением погружаюсь.

Я больше не чувствую ни холода, что заставлял ворочаться всю ночь в тщетных попытках согреться. Ни жёсткости перины, что превратила мою спину в поле боевых действий. Остаётся только этот всепроникающий, убаюкивающий жар, от которого расслабляется каждая мышца, а веки становятся неподъёмно тяжёлыми.

И… запах.

Я непроизвольно тяну носом воздух, пытаясь удержать эту ускользающую смесь. В ней нотки храмовых благовоний, приглушённая лаванда, сладость спелых яблок и чистый, морозный воздух горных вершин. Запах, что сопровождал меня на протяжении многих недель и уже стал мне родным.

Тем, без которого я разучилась дышать.

Тем, что накрепко въелся в мою кожу.

Он кружит мне голову. Будоражит рецепторы.

Мне хочется распахнуть глаза и увидеть тех, кому он принадлежит. Посмотреть в их лица. Украсть их взгляды, которыми они постоянно смотрят на меня, даже когда думают, что я этого не замечаю.

Но я не могу совладать со своим телом. Оно слишком тяжёлое, слишком разомлевшее, слишком… непослушное. Ленивое, словно принадлежит уже не мне.

Я чувствую, как моя постель продавливается под чьим-то весом. Как кто-то подсаживается ко мне так близко, что заполняет собой всё моё пространство: своим запахом, своей непостижимой энергетикой. А в следующее мгновение до моей щеки дотрагивается чья-то ледяная ладонь.

Я вздрагиваю: слабо, почти незаметно.

– Тише, – успокаивающе шелестит голос прямо надо мной.

И я узнаю его.

Моркарис.

– Ты так устала, – произносит он, и его гипнотический тембр моментально обволакивает меня, словно густая туманная дымка. – Позволь мне помочь тебе расслабиться.

Он, как всегда учтив. Всегда ждёт моего позволения. И каждый раз меня это обезоруживает.

Он – бог. Ему не нужно спрашивать. Он может просто взять своё. Он может просто заточить меня в своём храме, насильно привязать к себе древними ритуалами и касаться тогда, когда только захочет. В тех местах, где только пожелает. В том темпе, в каком ему заблагорассудится. И я ничего не смогу с этим поделать. Мне останется только подчиниться. Потому что он гораздо могущественнее меня.

Но вместо этого вампир каждый раз оставляет решение за мной. Каждый раз даёт мне выбрать. Каждый раз ждёт, когда я сама скажу «да». Когда сама потянусь к нему. Когда привыкну. Когда перестану бояться: его пугающей и одновременно завораживающей мощи, собственных чувств, которые медленно зарождаются во мне, и нашей связи, что с самого начала кажется мне… чертовски правильной.

Только вот мне страшно признаться в этом. В первую очередь самой себе.

Страшно признаться, что я жажду его ледяных пальцев на своей горячей коже. Что хочу, чтобы он перестал спрашиваться. Чтобы взял меня. Подчинил. Завладел мной. Сломал между нами эту стену, которую я возвела в надежде спрятаться от собственных чувств.

Страшно признаться, что в глубине души я сказала ему «да». Давно. Ещё тогда, в храме, когда почувствовала, что меня тянет к нему не просто как к привлекательному и очень обходительному мужчине, что редкость в этих суровых краях, а как к тому, кто всегда был частью меня. Частью, которую я не искала, но почему-то интуитивно ждала, чтобы, наконец, обрести… необъяснимую в земном понимании целостность.

Но вслух… я ничего из этого не могу произнести.

Не потому, что где-то на задворках моего пробуждающегося от дрёмы сознания меня шокирует это… открытие. И не из-за малодушия перед тем, что как только я признаюсь самой себе в этих странных и таких неправильно-правильных чувствах, то обратного пути не будет.

Нет. Всё до смешного просто: мой язык прилип к нёбу и попросту отказывается шевелиться, превратившись в неподвижное ватное нечто.

Но Моркарису и не нужны слова. У него есть ещё одна поистине пугающе подкупающая черта: он читает меня без слов. По внутреннему трепету. По сбившемуся дыханию. По тому, как каждая клеточка моего тела тянется к нему. Даже когда разум делает вид, что сопротивляется.

Его ледяные пальцы касаются моего лба. Убирают с него прядки. Проходятся по щекам скользящим, почти невесомым прикосновением. Очерчивают подбородок, отчего по моему телу расползаются приятные колючие мурашки. И останавливаются на шее, там, где учащённо пульсирует жилка.

– Жизнь моя, – шепчет он, и эти два слова действуют на меня сильнее любых прикосновений.

Я выдыхаю. Длинно. Прерывисто. Со стыдливой дрожью в губах. Или мне это только кажется?.. И ощущаю, как вместе с дрогнувшим от восторга сердцем просыпаются запоздалые угрызения: «Как ты можешь позволять касаться себя другому мужчине?».

Но эти совестливые мысли быстро тонут. Жадно захлёбываются в этой всепоглощающей неге. В его поглаживаниях, что скользят по ключицам и медленно спускаются ниже, к ложбинке между грудей. В его дыхании, которое я чувствую на своём лице, практически у самых губ.

– Порой мне сложно тебя понять, – произносит вампир. И в его голосе скользит нечто новое. Не власть. Не снисхождение. А… тихая, почти уязвимая растерянность того, кто привык читать души, как открытые книги, и вдруг столкнулся с чем-то, что не поддаётся его божественной проницательности.

Его пальцы дразняще замирают у самого края сорочки. Там, где кожа особенно тонкая и чувствительная. Там, где каждый миллиметр пульсирует в такт бешено колотящемуся сердцу.

Я не выдерживаю и выгибаюсь ему навстречу, повинуясь этому необъяснимому зову, что Моркарис пробудил во мне. Без слов прошу продолжить его маленькое «исследование». Молю, чтобы он не прекращал ласкать меня своими практически целомудренными прикосновениями.

Но, к сожалению, это происходит только в моих фантазиях. Потому что тело остаётся неподвижным.

– Что ты на самом деле хочешь, Лиада? – шепчет он мне прямо в ухо. И от этого непростительно соблазнительного шёпота моё тело бросает в лихорадку.

Жар охватывает меня целиком, от макушки до пят. И мне начинает казаться, что ещё немного, и я воспламенюсь. Сожгу тут всё к чертям: подушки, простыни. Эту комнату. Этот замок. Всё, что только попадётся под языки этого безумного пламени, что разгорается в самой моей глубине.

Внутри всё сжимается. Пульсирует. Требует.

Требует его.

Его холодных, как морозный поцелуй, касаний. Особенно в тех местах, где кожа горит сильнее всего. Его губ на чувствительной точке за ухом, что сейчас «подпрыгивает» в такт бешеному сердцу. Тяжести его тела: чтобы придавил, подмял, заставил забыть собственное имя.

Требует и… не получает.

А в следующее мгновение я пробуждаюсь.

В одиночестве.

Со сбитым дыханием.

Со сладким, почти болезненным послевкусием сна, который долго не желает отпускать.

И без капли стыда.

Как будто то, что произошло – пусть даже и во сне – правильно.

И это, пожалуй, невыносимее всего. Потому что я теперь не знаю, как смотреть в глаза Скаю.

Глава 60 АРКАДИЙ

Глава 60 АРКАДИЙ

Комната, которую мне отвели в королевском чертоге, оказалась на удивление сносной. И, что немаловажно, аккурат под покоями Наследницы.

Это не совпадение. И уж точно не чья-то уловка. А моё умение убеждать и манипулировать чужими слабостями. Теми самыми, что всего за пару золотых поселили меня в этом сыром и затхлом местечке.

Правда, деньги, скорее, послужили своеобразным откупом за чужие самонадеянные ожидания: молоденькая служанка так настойчиво бросала на меня выразительные взгляды, полные томного ожидания, но в итоге осталась проигнорированной мной. Не потому, что она из низшего сословия. Хотя и это сыграло свою роль: меня никогда не привлекали оборванки, тем более те, кто не заботится о своей гигиене. А потому что меня попросту не тянет ни к кому. Ни к кому. Кроме…

Впрочем, я не жалуюсь. Пусть меня и передёргивает от отвращения буквально ко всему, что находится в этих обшарпанных стенах: к сырости, въевшейся в камень, к кислому запаху плесени и к постели, на которой, кажется, кто-то успел испустить дух. Неудивительно: в такой убогой спальне невозможно не умереть. Хотя бы от оскорблённого чувства прекрасного.

Зато у этой комнаты есть одно неоспоримое достоинство: я могу и дальше присматривать за своей «инвестицией» в лице одной белокурой принцессы, не опасаясь, что с ней может что-то случиться.

Не то чтобы я не доверял нашему хмурому стражнику, который «протирает» её дверь сутками напролёт. Но так мне гораздо… спокойнее. А спокойствие – залог хорошей старости, проведённой в здравом уме. И умение подходить к проблеме с холодной головой, а не верхом на импульсивности.

Хотя в последнее время я только и делаю, что уклоняюсь от собственных принципов.

Вмешиваюсь в бой, когда моя изначальная позиция – наблюдать и уходить в тень при первой опасности. Ну и при особо удачных днях – оказывать лекарские услуги. Как привило, за ответные услуги. Денег у меня и так хватает.

Опускаюсь до низкосортных угроз, когда моё настоящее оружие – тонкое убеждение, шантаж и манипуляции.

Смешно. Ещё месяц назад я бы назвал это дурным тоном. Неумением сдерживать свои дикарские порывы. А теперь… сам себя не узнаю. Становлюсь похожим на неотёсанного варвара, лишь бы защитить… Лиаду. Уберечь от малейшей опасности. Отвести от неё осуждающие и высокомерные взоры. Наглухо запечатать рты тем, кто позволяет хоть слово гадости в её сторону.

С каждым днём во мне всё больше растёт неприязнь. Она расползается от органа к органу, точно чёрная плесень в тёмном углу потолка: въедливо, неудержимо, прорастая в самую плоть. Не к себе: на удивление я легко принимаю собственные перемены. А к тем, кто неустанно порочит имя Наследницы. Пачкает своими языками, годными разве что для чистки отхожих мест.

И если мне подвернётся возможность, я с превеликим удовольствием отрублю эти языки и подвешу на главной площади – в назидание другим.

А пока я нанесу точечные удары в их уязвимые места. А после свысока буду наблюдать, как они барахтаются в собственных нечистотах, корчась в муках и моля Наследницу о пощаде.

Я отпиваю вино из кубка. Даю терпкой, застоявшейся кислятине на мгновение задержаться на языке, чтобы прочувствовать всю глубину этого оскорбления – того, что местные называют вином. И тут же с отвращением сплёвываю. После чего несколько минут борюсь со рвотными позывами: настолько мерзким оказывается его послевкусие.

Отставляю кубок подальше, на край стола. Смотреть на него тошно. Как, впрочем, на всё в этом неказистом чертоге. Лучше бы остался в своём особняке, как и планировал. Но раз начал, то пойду до конца. Каких бы испытаний мне этой ни стоило. Ради своей цели. Ради… неё. Той, для кого я тут изгаляюсь и вливаю в себя это гадкое поило, чтобы скоротать наискучнейший вечер в моей жизни.

Наверное, сейчас я как никогда похож на женатого олуха, которому его благоверная запретила выходить дальше порога. Ещё и нахожусь так символично – прямо под ней.

Умеет она… склонить к своим ногам. Причём даже не стараясь. Вытравить в других все дурные привычки, которые не работают на неё. Сделать заложником собственного ускользающего образа.

Раньше я бы давно присмотрел себе какую-нибудь драконицу: привлекательную, с огоньком в глазах, не питающую иллюзий о вечной любви. Начал бы обхаживать её: задарил бы мехами, украшениями, редкими тканями. Не для того, чтобы показаться лучше, чем я есть на самом деле. А потому что мне доставляет удовольствие сам процесс.

Сводил бы её на какое-нибудь захватывающее представление. Устроил бы ей незабываемую ночь, после которой мы расстались бы на рассвете с лёгкими улыбками и без лишних сожалений. Всё красиво. Всё по правилам хорошего тона. Без лишних эмоций и претензий.

А теперь я сижу в прокуренном кресле этой убогой каморки, как верный пёс, которому велели сторожить хозяйские угодья. И смиренно вслушиваюсь в то, как принцесса ворочается в постели. Как постанывает во сне: так сладко, так томно, что тело предательски откликается на эти звуки.

В голове моментально вспыхивает видение того, как Лиада раскинулась на постели. Серебристые волосы разметались по подушке, губы слегка приоткрыты. Одеяло сползло, обнажив линию шеи и ключиц, по которым медленно стекает холодная капелька пота. Грудная клетка тяжело вздымается, а под тонкой сорочкой проступает очертание напряжённых сосков.

Однажды я уже видел принцессу такой. Безмятежно спящей. И даже не подозревающей, что одним таким видом она может довести любого мужчину до исступления.

Тогда я чуть руки себе не отсёк за навязчивое желание дотронуться до неё. А сейчас… я бы с лёгкостью переступил через горло собственной гордости и всех принципов, лишь бы прикоснуться к её бледной коже. К тем мелким шрамам, что испещряют её тело. И которые, если уж быть до конца откровенным, я считал непростительным изъяном. Отметиной искалеченной души. Знаком того, что женщина сломана и уже не годится для лёгкой, красивой игры.

А теперь я не вижу в них ничего зазорного. Ни в шрамах. Ни в искалеченных душах. Теперь я смотрю на неё и думаю: каждый из этих следов – свидетельство того, что она выжила. Что боролась. Что не сдалась, когда мир решил её растоптать. Что сохранила в себе свет, когда её окутывала тьма.

И, Многоликая, как же я хочу к ним прикоснуться!

Но ещё больше мне хочется выплыть из этих ощущений: влечения, за которым следует потеря всего, что я так тщательно выстраивал; щемящей нежности, от которой тянет пробить грудину и вытащить оттуда бьющееся в агонии сердце; неподконтрольного инстинкта оберегать; и проклятой потребности находиться рядом, ловить каждый её взгляд, каждую улыбку.

Я хочу выплыть, потому что тону. Потому что впервые в жизни не понимаю, что мне делать с этими чувствами. Ведь они – пустышка. Болезнь, которая со временем пройдёт.

Так было у моих родителей.

Но, Покинутые[1] … как же она ломает!

* * *

[1] Покинутые – души, которые бродят между миром живых и миром мёртвых. Те, кого Многоликая не приняла в свою Колыбель.

Глава 61 АРКАДИЙ

Глава 61 АРКАДИЙ

Скрип несмазанных петель режет слух, оповещая о вторжении незваного гостя. Дверь распахивается с громким стуком, от которого едва ли не сыплется штукатурка с потолка. И в комнату врывается мой «дорогой» дядя, как всегда не утруждая себя ни хорошими манерами, ни даже простой вежливостью.

Я тоже не утруждаю себя гостеприимством. Продолжаю сидеть в кресле, как ни в чём не бывало, и наблюдать за танцующим пламенем в камине. Для родного дяди мне не жалко и собственного яда.

– Хорошо устроился? – с притворной заботой интересуется Эрном.

Он степенно подходит ко второму креслу и садится, закинув ногу на ногу. Весь его вид источает мнимое превосходство и показное терпение, словно ему пришлось снизойти до разговора со мной.

Со мной! С тем, кто настойчиво дышит ему в затылок.

Если, конечно, исключить тот факт, что он главный казначей королевства и держит в руках шестьдесят пять процентов всей казны.

Но это дело временное и поправимое: когда вскроется, что бо́льшую часть этих процентов он складывает себе в карман, прикрываясь казёнными отчётами и подставными именами, – тогда свысока он уже будет смотреть только на скальный обрыв, что откроется ему из окна каземата.

Не то чтобы я сам отличаюсь праведной честностью: моё состояние сколотилось не только на продаже угля, торговых сборах и законных сделок. Но между нами есть принципиальная разница: я не обкрадываю тех, кто мне доверил свои сбережения, и не подставляю тех, с кем веду дела. А в довесок – не продвигаю работорговлю, которая по большому счёту строится на продаже плодовитых женщин в знатные дома, где драконица не может выносить и родить самостоятельно.

И это лишь малая часть, на чём строится его несметное богатство.

Да, меня можно назвать беспринципным и двуличным. Но никогда – алчным и гнусным, опустившимся до такой грязи, от которой не то что до конца жизни не отмыться – из неё больше не выкарабкаться.

Никогда.

– Вполне, – наконец отвечаю я. И принимаю расслабленную позу.

Если дядя думает, что имеет на меня хоть какое-то влияние, то он глубоко – беспросветно глубоко – заблуждается. Стоит ему только встать у меня на пути – и это станет его последней роковой ошибкой. Я уничтожу его вместе со всем, что он так тщательно выстраивал десятилетиями. И никакие родственные узы меня не остановят. Даже если после этого меня возненавидит половина клана.

Да, порой приходится быть последней сволочью, чтобы защитить то, что дорого. Но такова цена. И я готов её заплатить.

Эрном снисходительно хмыкает, дёргая тонкой губой. Перекидывает ногу на ногу и наклоняется в мою сторону, сокращая между нами расстояние настолько, что до меня долетает его дыхание с привкусом того паршивого вина, от которого у меня снова возникает острый приступ тошноты. Теперь понятно, почему его подают: судя по всему, это любимый напиток регента. А то, что любит регент, неизменно выбирает и мой «многоуважаемый» дядюшка.

Слышал, у них… довольно специфические отношения.

– Ты всегда был самонадеянным, Аркадий, – щурит свои серо-голубые глаза. – Прямо как твоя почившая матушка, – строит сочувственное выражение, насквозь пропитанное издёвкой.

Что-то внутри меня резко лопается. Не от боли – от той тяжести, с которой я живу годами.

Он мог бы говорить обо мне что угодно. Мог бы угрожать, давить, шантажировать. В конце концов, он же именно за этим сюда пришел. Но мать… Он не смеет её упоминать. Только не своим грязным языком – это всё равно что осквернить её память.

Я за такое не прощаю.

Пальцы сжимают подлокотник кресла. Я чувствую, как дерево трещит под напором. Ещё немного – и под моей ладонью вместо этого отполированного куска деревяшки окажется голова Эрнома.

Мне приходится приложить все усилия, чтобы сдержать этот отчаянный животный порыв. Я не доставлю дяде удовольствие лицезреть, насколько метко выстрелили его слова. Насколько точно они попали в рану, которая не зажила даже спустя двадцать лет – с того дня, когда она…

А теперь из неё сочится накопившийся гной.

– Моя мать хотя бы прожила с достоинством, – говорю ровно, глядя ему прямо в глаза.

– С достоинством! – издаёт глумливый смешок эта падаль. – И с достоинством скинулась с обрыва! – он машет руками, изображая падение, словно смерть моей матери для него – не больше чем забава.

Видят боги, я хотел, чтобы его судили по букве закона – всё по чести, лишь бы Лиада осталась довольна. Но теперь… он хлебнёт сполна. За всё.

– Зато она не подставляла свои «задние угодья», чтобы получить место в Совете, – растягиваю губы в торжествующей ухмылке. – Как думаешь, какое нынче наказание за мужеложество? Петля? Чан с раскалённым маслом? Или, подожди… – вскакиваю и с тем же мерзким самодовольным выражением изображаю то, как лезвие гильотины срывается вниз и со свистом опускается на шею приговорённого. – Обезглавливание?.. В любом случае, зрелище, наверное, впечатляющее.

Я смотрю на побледневшего дядю таким взглядом, будто уже сочувствую его участи. Не хватает только мужской скупой слезы. А так – отыгрыш идеальный.

– Ты не посмеешь! – шипит дядя. И я со злорадным удовлетворением наблюдаю за тем, как его маска трескается, выставляя напоказ всю его трусливую злобу и панический страх.

– Не посмею? – я наклоняюсь к нему, наслаждаясь тем, как он отшатывается. – Я больше не тот мелкий мальчишка, которым ты помыкал всё это время. И сейчас я, ох как, много чего посмею.

Эрном сглатывает. Переводит испуганный взгляд на мою окровавленную ладонь, затем на рассыпавшиеся щепки. И, кажется, только сейчас понимает, что перед ним не тот послушный племянник, которого можно запугать или шантажировать.

– Ты пожалеешь, Аркадий! – от переполняющей его ярости дядя покрывается уродливыми красными пятнами. Не хватает только дыма из ушей – Не только за то, что посмел угрожать мне и копать под меня, сучий ты детёныш. Но и потому что спутался с отродьем, которое нагло мнит себя наследницей.

Он возвращает своему алеющему лицу привычное выражение. Прочищает горло. Медленно встаёт с кресла. И делает несколько пружинистых шагов к двери, на ходу поправляя камзол.

– Но я дам тебе последний шанс, – произносит сквозь сжатые зубы, не оборачиваясь. Если ты примкнёшь к нам, то, так уж и быть, я закрою глаза на твою оплошность. Хорошенько подумай над моим предложением, племянничек. Иначе лишишься не только всего, что у тебя есть, но и места в клане.

– Надо же! – презрительно фыркаю. – Ты придумал что-то новенькое: теперь угрожаешь мне изгнанием из клана. – Я театрально хлопаю в ладоши. – На глазах растёшь, выблядок Норбуса[1] .

Эрном ничего не отвечает на мой выпад и спешно покидает комнату, которая успела впитать все его запахи: едкий пот, страх, чёрную злобу и «благоухание» орочей дрисни, которую здесь с гордостью преподносят под видом благородного вина.

Я остаюсь один. Но ненадолго.

Злость во мне ещё не успевает схлынуть, как до меня доносится настойчивый стук в дверь.

Надо же… Хоть кто-то в этом прокля́том замке соблюдает манеры!

* * *

[1] Норбус – бог насмешек, злых козней и злословия.