Текст книги "Приключение в Зиму (СИ)"

Автор книги: Катарина Ёлохова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 33 страниц)

Глава 78 КАССИЙ

Глава 78 КАССИЙ

Голоса.

Они доносятся отовсюду. Звучат в моей голове. Перебивают друг друга.

Их слишком много.

Они рвут меня на части. Въедаются в кости. Заставляют корчиться от головной боли.

–Ты не спас нас… – доносится слёзный шёпот откуда-то сбоку.

–Завёл в ловушку… – вторит другой голос, полный презрения.

–Лежал и смотрел, как мы умираем… – летит вдогонку отчаянное.

–Ты должен был умереть вместе с нами! – выплёвывает кто-то рядом с ненавистью. А в следующую секунду я слышу торопливый топот чужих ног. Такой, что означает, будто кто-то невидимый разбегается прямо передо мной. А после врезается в мою грудь с такой силой, что у меня моментально вышибает весь воздух из лёгких. И я, не удержав равновесие, падаю на колено.

Я зажимаю уши ладонями.

Бесполезно.

Они внутри. Вросли в позвоночник. Пустили корни в самое нутро.

–Помнишь того мальчишку, что подарил тебе фигурку ястреба? – ещё один голос расковыривает мою старую гноящуюся рану. —Того, что просил тебя прогнать дикарей?

–А его сестру, которая потом «украсила» их пику? – раздаётся страшный зловещий смех.

Я оборачиваюсь, чтобы найти, кому он принадлежит. Но вокруг меня лишь тьма и пустота.

–А свой отряд, который ты повёл на верную смерть? – звучит у самого уха.

Я резко вскидываю голову.

Никого.

–Они ведь так доверяли тебе… – рокочет за спиной жалобный, надломленный хрип.

–А ты их предал! – взрывается истеричный голос.

Я чувствую, как чья-то ледяная ладонь резко обхватывает мою голень. Не успеваю среагировать, как она уже рывком тянет меня на себя и волочит по холодной липкой глади, точно мешок с костями.

Тяжёлые брызги попадают мне в глаза, рот. Липнут ко лбу и щекам. И только спустя какое-то время мне с трудом удаётся рассмотреть: это не просто вязкая жидкость.

Это кровь.

Она тут повсюду: подо мной, вокруг меня, на моих руках… Тёмная, густая, почти чёрная. Она вытекает из трещин невидимого потолка. Льётся на пол. И смердит трупным разложением.

–Это кровь тех, кого ты погубил… – проносится возбуждённый шёпот.

–Тех, кто жил в той деревне.

–Твоих собратьев, – разносится мерзкое безумное хихиканье.

–Ты командовал ими.

–Ты вёл их в бой.

–Ты обещал им всем, что они выживут.

–Заверял, что вернутся домой.

– Как же так, Кассий? – внезапно гремит голос отца, и я вздрагиваю.

Он звучит громче остальных.

Тяжелее.

Ближе.

Прямо как тогда…

Я поворачиваю голову и обнаруживаю себя уже лежащим в лазарете.

Знакомый потолок шатра с тёмными маслянистыми разводами. Воздух режет горло запахом крови, целебных трав и чего-то приторно-сладкого – того, чем Аркадий обычно смазывает швы. Холодная мокрая простыня липнет к спине. А возле койки он – отец.

– Как ты мог такое допустить? – смотрит на меня с таким осуждением, словно это я убил всех своих собратьев и тех, кто жил в той прибрежной деревеньке.

А может, так оно и есть?

– Почему не попросил подкрепления? Зачем ринулся в атаку?

Я пытаюсь открыть рот. Покаяться, что это я вовремя не среагировал, когда лазутчики не вернулись. Но не успеваю: что-то тонкое и жёсткое со свистом обвивается вокруг моего горла.

Кнут.

Я хриплю. Хватаюсь за него обеими руками. Пытаюсь ослабить хватку. Но петля только сильнее впивается в кожу. А в следующее мгновение меня рывком сдёргивают с койки.

Лазарет тает в серой дымке.

Вместе с ним и мой разочарованный отец.

Я слышу топот копыт. Ржание коней. Звон упряжи. Чей-то яростный крик.

Меня волочат назад по мокрой, липкой земле.

Нет. Не земле.

Я снова оказываюсь в той тьме.

В крови.

–Кассий! – раздаётся громогласное.

Не из тьмы.

Откуда-то снаружи.

Настоящее.

Я дёргаюсь, пытаясь вырваться из удавки. Но пальцы скользят по собственной шее: мокрой и липкой от пота. Кнута нет. Только кожа. И бешено бьющаяся под ладонью жилка.

– Кассий, смотри на меня! – снова гремит голос. Требовательно. Почти зло.

И я его наконец узнаю.

Аркадий.

Я моргаю. Один раз. Второй.

Тьма дрожит, расползается рваными клочьями, и сквозь неё проступает его лицо. Бледное. Напряжённое. Непривычно встревоженное.

– Ты как? – спрашивает он.

Я оглядываюсь.

Коридор.

Каменные плиты.

Никакой крови. Никакой тьмы. Только мы двое. И звон колокола, доносящийся снаружи.

– Что… – горло саднит, будто меня и правда душили. – Что произошло?

Аркадий не сводит с меня глаз. В его взгляде холодная, выверенная настороженность лекаря, который наблюдает за пробуждением безумного пациента.

– Ты внезапно остановился посреди коридора, – отвечает он. – А потом начал душить сам себя.

Я отшатываюсь. Врезаюсь спиной в стену. И тупо смотрю перед собой, не веря в услышанное.

– Я схожу с ума… – выдыхаю, зарываюсь пальцами в мокрые от пота волосы.

– Что с тобой происходит? – задаёт он очередной вопрос, на который я и сам не знаю ответа.

Может, то, что вина за прошлое практически дожрала меня? Сглодала до костей, оставив внутри зияющую пустоту? И теперь добралась до рассудка?

Или то, что я, побывав одной ногой в Колыбели Многоликой, стал слышать приближение смерти? Не своей, нет. А тех, на кого смотрю. Тех, кому позволяю себе улыбнуться. Тех, кому ненароком протягиваю руку помощи. И это постепенно начало доводить меня до безумия?

Не знаю.

Я ничего не знаю.

Я не сплю уже несколько суток. Не ем. Всё надеюсь, что эти проклятые голоса утихнут.

Но нет.

Они становятся только громче.

Просят их спасти.

А я понятия не имею, кого спасать. Куда бежать. Где искать смерть, которая ещё даже не пришла.

И от этого мне хочется удавиться. Потому что я больше не выдерживаю.

– Я слышу голоса тех, кто умер, – наконец говорю это вслух. Странно, но даётся мне это легче, чем я ожидал. А может, уже смирился с собственным безумием? – И тех, кому ещё предстоит умереть.

Аркадий молчит. Смотрит на меня долго. Пристально. И в его взгляде нет ни насмешки, ни осуждения, ни холодного расчёта. Только то, чего я никак не ожидал от него увидеть.

Вера.

И ни тени сомнения в моём рассудке.

– Ты стал Всадником Смерти, – вдруг произносит он. И эти слова бьют наотмашь тяжелее любого удара. – Или, если точнее, Вестником Смерти. Тем, кто слышит последний зов душ и провожает их к Колыбели Многоликой.

Я не дышу.

Не моргаю.

И только сейчас в моей голове выстраиваются связи, которых я раньше не замечал.

– Вестником… – повторяю я, пробуя это горькое и чужеродное слово на вкус.

– Ими становятся только те, – добавляет Аркадий, – кто уже побывал среди призрачных мертвецов и вернулся к жизни по воле самой Танцующей Погибели.

Я с трудом сглатываю.

Значит, не безумие.

Хуже.

Это действительно самое настоящее проклятие.

– Откуда ты так много знаешь? – глухо спрашиваю.

– Когда-то увлекался религией, – он пожимает плечами. – И читал свитки, на которые обычные жрецы боялись даже смотреть. Знания, Кассий, – это самое мощное оружие. Особенно когда остальные считают их… бесполезными.

– И ты всё это время знал? Знал, что со мной?

– Догадывался, – поправляет он. – Но не был уверен.

Я кладу ладонь на эфес меча – это всегда меня успокаивало. Давало ощущение, что я здесь. В настоящем. И всё ещё способен контролировать происходящее.

Я не сержусь на Аркадия. Скажи он раньше, что я проклят… я бы отшвырнул его правду, как нож, приставленный к горлу. Не поверил бы. Или – хуже того – поверил и сломался раньше времени.

Всё-таки он мастерски умеет подбирать подходящий момент. В этом ему нет равных.

– И что мне теперь с этим делать? – спрашиваю. Скорее себя, чем его.

– Жить, – произносит Аркадий так просто, будто это самое очевидное в мире. – И постараться простить себя, как бы тяжело это ни было. Ведь именно чувство вины возродило тебя к жизни и сделало таким, какой ты есть.

– А если я не смогу?

– А как ты тогда посмотришь ей в глаза? – моментально отзывается этот манипулятор.

Я сжимаю зубы.

– Не впутывай её.

– Ты уже сам впутал, когда решил стать её верным рыцарем.

Мы некоторое время молчим. Сверлим друг друга взглядом. И никто из нас не хочет уступать другому.

– Если она тебе действительно дорога, – наконец произносит Аркадий, – то ты последуешь моему совету. И научишься пользоваться даром во благо, пока он окончательно не стал твоим проклятием.

Я ещё несколько мгновений держусь за своё упрямство. За эту дурацкую привычку отмахиваться от очевидного. А после – устало выдыхаю.

Лиада действительно дорога мне. Я многим ей обязан. И поклялся в верности, что намерен нести до конца – до самого последнего вздоха.

Не как влюблённый мальчишка.

Не как помешавшийся, решивший назначить женщину смыслом собственной жизни.

А как воин.

Как человек, которому однажды дали повод снова подняться.

– Идём. Вызволим нашу принцессу, – предлагает Аркадий.

И впервые за долгое время я не иду наперекор.

Просто киваю.

И следую за ним.

Но стоит нам свернуть за поворот, как нам тут же преграждают дорогу.

Не стражники.

Не советники.

Королева.

Она стоит одна. Без сопровождения. Всё в том же безупречном виде, в каком вошла в зал Совета. Ни выбившейся пряди. Ни лишней складки на одежде.

Лишь одна деталь даёт трещину в этом холодном, выверенном образе – странная, почти маниакальная решимость во взгляде.

Мы не успеваем поприветствовать её должным образом, как она в ту же секунду опускает небеса нам на головы:

– Лиада мертва. Теперь в её теле живёт чужеродный дух. Если вас ещё заботит будущее королевства – освободите тело принцессы. Предайте его клинку. Не позвольте проклятому духу уничтожить наш мир.

Глава 79 ЛИАДА

Глава 79 ЛИАДА

Не знаю, сколько времени я провела в беспамятстве. Но знаю одно: мне ещё никогда не приходилось терять сознание от оргазма.

И, признаться, если бы не надвигающаяся война, не дикари под стенами столицы, не советники-предатели, у которых появился дополнительный повод избавиться от меня, я бы с удовольствием позволила себе понежиться в этом послевкусии подольше.

Но у меня, как обычно, нет времени на эту непозволительную роскошь – быть просто женщиной. Даже если эта женщина только что очнулась в постели бога проклятий, с разомлевшим телом, которое помнит каждое его прикосновение лучше, чем собственный долг.

– С пробуждением, – звучит голос совсем рядом, и я лениво поворачиваю голову.

Моркарис лежит рядом со мной, подперев голову ладонью. Полы его шёлкового халата слегка расходятся на груди, открывая сухой, подтянутый торс и бледную кожу, на которой холодный свет от магических кристаллов кажется почти серебряным.

Выглядит вампир до неприличия довольным, отчего я не сдерживаю смущённой улыбки.

– Ты наблюдал за тем, как я сплю? – спрашиваю и натягиваю одеяло до подбородка.

«Что он там не видел?» – тут же цокает та часть меня, которая, в отличие от остальной, явно не собирается краснеть.

– Это одно из любимых мною занятий, – невозмутимо признаётся он и принимается поглаживать мою щеку костяшками своих пальцев.

Приятно.

– Звучит… – я поджимаю губы, пытаясь подобрать более подходящее слово, – жутко.

На самом деле я так не считаю. Наоборот: мне от этого почему-то становится тепло и спокойно. Словно мой сон охраняет тот, перед кем отступают даже самые стойкие кошмары.

– Не пристало богу проклятий быть милым. – Он завороженно очерчивает линию моего подбородка. А затем кладёт большой палец мне на нижнюю губу.

Моркарис не приказывает, не принуждает. Даже не подталкивает меня к этому. Просто напоминает, как легко моё тело отзывается на любое его прикосновение.

И я не удерживаюсь.

Сама приоткрываю рот, обхватываю его палец губами и слегка посасываю, слизывая солоноватый вкус.

Взгляд вампира моментально темнеет. Затягивает меня в эту багровую поволоку, и тело, всё ещё слегка ноющее после его ласк, вновь отзывается острым, почти болезненным желанием. Его дыхание становится глубже. Тяжелее. Но он не двигается. Только смотрит: внимательно, неотрывно, позволяя мне играть по моим правилам.

– Ты очень даже милый, – улыбаюсь лукаво. И, переборов смущение, что мне даётся очень, очень непросто, откидываю с себя одеяло.

Холодный воздух тут же касается оголённой кожи, рассыпаясь по ней колкими мурашками, от которых я невольно передёргиваю плечами.

– Я многое слышал о себе, – Моркарис откидывается на спину, позволяя мне усесться на нём сверху. – Ужасный, кошмарный, мстительный, беспощадный, – перечисляет он, не отводя взгляда от моих глаз и ненавязчиво кладя ладони мне на бёдра. – Но чтобы милый? Ни разу.

– Значит, я первая, – горделиво вскидываю подбородок и будто невзначай подцепляю пальцами края его халата, медленно разводя тёмно-красный шёлк в стороны.

Я должна остановиться. Перестать дёргать тигра за хвост. И немедленно возвращаться в замок. Но когда Моркарис смотрит на меня вот так околдовано, я ничего не могу с собой поделать. Здравый смысл превращается в нечто далёкое и крайне необязательное.

– Опасная привычка – стремиться быть первой во всём, – несильно сжимает мои бёдра.

– Я наследница престола. У меня это почти должностная обязанность.

Его губы изгибаются в лёгкой улыбке. Взгляд медленно соскальзывает к моим напряжённым соскам. Вниз, к животу, который я зачем-то втягиваю. И ещё ниже – туда, где моя нежная, горячая кожа соприкасается с шёлком его штанов и оставляет предательски откровенные следы.

– Ты прекрасна, – вдруг произносит он. – Самая красивая женщина из всех, кого мне доводилось встречать. – Он почти невесомо откидывает мои локоны за спину. – Не представляю, за что меня так вознаградила судьба. Но я безмерно благодарен ей за такой немыслимо щедрый дар, как ты.

Я приоткрываю рот, поражённая его откровенностью.

Оказывается, Моркарис может не только насылать кошмары и проклятия. Но и быть романтичным. И это делает его куда опаснее.

Мне было бы намного проще и легче, будь он таким, каким описывают его легенды: злобным, жестоким, кровожадным. Так я хотя бы понимала, чего от него ждать.

Но когда он такой – открытый, заботливый, внимательный и не боящийся показать свою уязвимость – его власть надо мной становится практически безграничной.

И именно в этот миг я почти с болезненной ясностью понимаю, что влюбляюсь в него ещё сильнее.

Не в бога проклятий. Не в легенду. Не в чудовище, которым пугают непослушных детей.

А в мужчину перед собой.

Моего мужчину.

И это, пожалуй, самое изощрённое проклятие из всех, что он мог на меня наложить.

Потому что… нельзя же любить сразу двоих, желать третьего и чувствовать тёплую, опасно нежную симпатию к четвёртому? Так ведь не бывает. Правда?

Или это не проклятие, а дар? Благословение от той же судьбы за всё, что мне довелось пережить.

Сердце – оно ведь не слуга, который должен во всём подчиняться своему господину. Оно не склоняется перед долгом. Не спрашивает разрешения. Не делит любовь на плохую и хорошую. И не ждёт, когда его чувства одобрят все заинтересованные стороны.

Оно просто любит. Просто бьётся и наполняет кровь этим горячим, невозможным и порой вздорным чувством. Не только для одного. А сразу для нескольких.

И, возможно, именно это пугает меня сильнее всего.

Не сама любовь. А то, что я не хочу вырывать из себя «лишнее». Не хочу приказывать себе чувствовать меньше или выбирать кого-то одного. Потому что это причинит мне невообразимую боль.

А я уже устала от боли. Её и так слишком много в моей жизни.

Слишком долго я выживала, отрезала от себя всё, что мешало мне двигаться дальше. Страх. Слабость. Нежность. Надежду. Привязанность. Собственные «хочу».

И каждый раз убеждала себя, что так надо. Что так правильно. Иначе меня растопчут, сломают, унизят, сочтут недостойной всего, что по праву должно принадлежать мне.

Но сейчас, сидя на Моркарисе, чувствуя под ладонями его прохладную кожу и всё ещё храня в теле отголоски его ласк, я вдруг понимаю: больше не хочу.

Не хочу становиться меньше.

Не хочу оправдывать чьи-то ожидания.

Не хочу калечить своё сердце только потому, что моя внутренняя мораль решила, будто любви положено быть единственной и правильной.

Моя любовь никогда не была правильной.

Как и я сама.

– Выходи за меня замуж.

– Давай повенчаемся.

Мы произносим эти слова одновременно.

И на несколько мгновений просто замираем.

Я – с ладонями на его груди, распахнутыми глазами и сердцем, которое, кажется, в этот миг забыло, как биться.

Моркарис – подо мной, неподвижный, прекрасный и до странного растерянный для существа, который одним щелчком пальца может отравить проклятием целый континент.

А потом его тонкие губы медленно изгибаются.

– Ткачихи не ошиблись, когда связали наши судьбы воедино.

Он притягивает меня к себе так близко, что наши губы оказываются в миллиметрах друг от друга.

– Моя предназначенная. Моя богиня. Моя любовь.

Я ловлю каждое его слово: жадно, податливо, так, будто сейчас только они способны наполнить меня жизнью и внутренней силой. Той самой, что успела надломиться под тяжестью надвигающейся войны.

И первой касаюсь его сухих прохладных губ.

Глава 80 АРКАДИЙ

Глава 80 АРКАДИЙ

Я смотрю на королеву и понимаю, что с ней что-то не так.

Не то чтобы она выглядела иначе, чем пять лет назад или несколько часов назад в зале Совета. На ней всё та же маска величия, безупречная осанка и взгляд, способный кого угодно поставить на место.

Но кое-что мне всё-таки не даёт покоя.

Слова.

Не сами по себе. Нет. Она говорит как всегда уверенно, ровно и безупречно. За годы правления Аэлин научилась ими мастерски жонглировать. Если не сказать: она была создана для речей.

Но между её словами нет жизни.

Есть смысл. Есть нажим. Есть выверенная последовательность доводов. Даже боль есть: глухая, материнская, почти убедительная.

А жизни нет.

Будто каждую фразу ей заранее вложили в рот, а теперь она лишь послушно выпускает её наружу.

Почти что.

Какое-то сопротивление в королеве всё же чувствуется. Только чтобы заметить его, нужно как следует приглядеться. И, к сожалению, Кассий сейчас не в том состоянии, чтобы увидеть, как иногда, на долю мгновения, её губы будто отказываются произносить слова. А пальцы, мимолётно пощипывающие тонкую кожу на тыльной стороне ладони, словно наказывают её за уже сказанное.

– Кассий, – произносит Аэлин, не сводя с него глаз. Меня она по какой-то причине игнорирует. Так, словно она действительно видит перед собой только рыцаря. – Ты же видел, как она изменилась.

Кассий молчит. Желваки перекатываются на его скулах, пальцы медленно сжимаются на эфесе меча.

Снаружи он по-прежнему невозмутим. Но за месяцы, проведённые плечом к плечу, я успел изучить, какой ценой ему сейчас достаётся эта невозмутимость.

Рыцарь сам по себе хладнокровный и собранный. Его почти невозможно выбить из колеи.

Почти.

Есть одно исключение.

Лиада.

Его уязвимое место. Даже если сам он до сих пор упрямо делает вид, будто это не так.

Впрочем, не он один. Я тоже до последнего делал вид, будто всё, что касается Лиады, для меня лишь вопрос стратегии. Что она – всего лишь взаимовыгодный союз. Вложение в моё будущее. Опасный враг для тех, кто стоит у меня на пути и которого можно использовать в своих целях.

Так звучит куда рациональнее и приличнее, чем правда.

А правда в том, что Лиада давно перестала быть для меня лишь шахматной фигурой – той, что лучше достанется мне, чем моему противнику. И сейчас, глядя на то, как королева шаг за шагом подбирается к больному месту Кассия, я слишком ясно понимаю: меня это затронет не меньше.

– Она больше не та, – продолжает Аэлин. – Моя дочь никогда не была способна к языкам. А сегодня она прочла молитву на древнем драконьем языке.

Загвоздка в том, что Лиада выучила эту молитву буквально сегодня утром. Я сам удивился, насколько легко ей это далось. Потому что прежняя принцесса, которую я знал, не отличалась ни усидчивостью, ни особой остротой ума, ни любовью к древним языкам. Особенно к тем, в которых один неверно поставленный звук может превратить молитву в оскорбление, а просьбу – в вызов.

Подозреваю, на нём не умеет говорить даже сам Верховный Старейшина. Что уж говорить о той, кто ни дня не провела в монастыре, скитаясь по лесам в обществе снегов и опасного зверья.

Но это всё равно ничего не доказывает.

Все мы иногда меняемся. Иногда – от знаний. Иногда – от страха. Иногда – от боли. Иногда – от любви. Да, отчасти я начал признавать и её. Но только отчасти. И всё благодаря Наследнице. Пусть это чувство до сих пор и представляется мне замысловатой головоломкой: слишком нелогичной, слишком рискованной и, что особенно раздражает, не поддающейся просчёту.

Лиада изменилась. С этим не поспоришь.

Но то, что говорит королева… По какой-то причине хочется прислушаться к её словам.

– Моя дочь не умеет держать меч, – упорно продолжает Аэлин. – Не умела. Никогда. Я собственными глазами видела, как наставники уставали от её слабых запястий, неправильной стойки и невозможности запомнить даже простейшую связку ударов. А сегодня она стояла перед Советом так, словно клинок всегда был продолжением её руки.

Кассий продолжает молчать. И теперь это молчание мне вовсе не нравится. Он начал словно искать подтверждения её словам. Искать и… находить.

А мне, в отличие от рыцаря, есть что на это ответить.

Лиада годами выживала. И, естественно, в таких условиях ей пришлось научиться защищаться.

Впрочем, сама она вряд ли смогла бы отточить столь безупречную технику владения мечом, коротким клинком, да ещё и луком. Её явно кто-то обучил. Кто-то, о ком она предпочла не говорить.

– И то, как она разговаривала, Кассий, – королева делает шаг вперёд. – Моя дочь никогда не умела складно говорить. Никогда не умела выдерживать напряжения. Никогда не умела захватывать внимание и заставлять других слушать себя. Её даже невозможно было слушать раньше…

А вот тут мне уже становится интересно.

При всех недостатках принцессы, Аэлин никогда не позволяла себе говорить о них открыто. Наоборот, она как можно чаще старалась подчеркнуть её достоинства. Красоту, например. Происхождение. Молчаливость, которую королева умудрялась назвать сдержанностью. Хотя мы все прекрасно понимали: в те редкие мгновения, когда Лиада всё же замолкала, она чаще всего просто не знала, что сказать и как при этом не выставить себя ещё большей идиоткой.

Но Аэлин всегда защищала её.

А сейчас она с такой лёгкостью потрошит образ собственной дочери, что это лишь подтверждает мои подозрения. И склизкие мазутные нити, тянущиеся за её спиной, больше не кажутся мне странной прихотью обострённого зрения.

Я с детства вижу намного больше, чем позволено другим. И почти всю жизнь делаю вид, будто это не так. Не из скромности. Не из осторожности. И даже не из страха.

Моя мать обладала чем-то похожим. Возможно, чем-то слабее. А возможно, наоборот – куда более сильным. Я уже никогда об этом не узнаю. Она сошла с ума раньше, чем успела объяснить мне природу своего дара. Или – то, как он впоследствии обернулся против неё – проклятия.

Однажды она увидела связующие нити между моим отцом и женщиной, которую считала самой близкой подругой. Почти сестрой.

Мать слишком любила их обоих. И не смогла вынести того, что отец не любил её в ответ. Для него она была лишь выгодным союзом, заключённым между их семьями.

И пока с моей матерью он всего лишь исполнял свой долг, свою любовь отдавал той женщине. Той, кого мать впускала в дом, к кому прижималась щекой при встрече, кому доверяла тайны, страхи и собственную боль.

После этого мне много лет внушали, что моя мать просто была сумасшедшей. Что её разум давно был сломлен. А её «способность» – не более чем плод больной фантазии.

Удобное объяснение.

Особенно для моего отца, который всегда умел перекладывать вину с больной головы на здоровую.

И сейчас, наблюдая за тем, как решается судьба Лиады, я больше не могу делать вид, что слеп.