Текст книги "Счастливые слезы Марианны"
Автор книги: Хосе Антонио Бальтазар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 37 страниц)
Глава 18
Ирма Рамос была выпущена из тюрьмы за несколько лет до истечения срока после операции на груди, предполагавшей длительный послеоперационный уход и наблюдение врача в связи со злокачественным характером удаленной опухоли.
Время, проведенное в тюрьме, не уменьшило ее привлекательности, – что-то в ее строгом лице, чуть вызывающем прищуре глаз, медлительной походке и неторопливых, осторожных жестах напоминало пантеру. Небольшая проседь в черных волосах и шрам на подбородке, оставленный ножом наркоманки, едва не задевшим ее горло, придавали ей таинственную притягательность запретного плода, о котором не скажешь заранее, сладок он или горек.
Она почти не выезжала из Куэрамаро, где поселилась в старом доме своих умерших родителей. Единственной обитательницей дома была молчунья Дора, дальняя родственница, ухаживавшая до последних дней за ее отцом, умершим за год до выхода Ирмы из тюрьмы.
События прошлого казались ей романом, герои которого были ей знакомы, но принадлежали фантазии некоего писателя.
Свою жизнь на ранчо Леонардо Вильяреаля, неудачную борьбу за наследство, доставшееся не ей, а Марианне, криминальные события в Мехико, долгие или краткие любовные отношения с кузеном падчерицы Диего Авиллой, с мафиози Фернандо Брондуарди и с мужем Марианны Луисом Альберто Сальватьерра, и годы, проведенные в тюрьме, сна воспринимала, как нечто «из другой оперы», что могло быть и с ней, – только сегодня она повела бы себя иначе.
Эту Ирму Рамос из романа она считала наивной фантазеркой, очутись она снова на ее месте!..
Все это осталось за дверями операционной, все это было до наркоза и острой боли заживающего шва.
По утрам, в ванной, она подолгу разглядывала себя – обнаженную – в зеркале. В детстве она читала, что амазонки отсекали себе левую грудь, – так удобнее было натягивать тетиву лука… Единственной реальностью, оставшейся от прошлого, единственным существом, вызывавшим в ней приступы слепого бешенства и желание мстить, была Марианна. Во всем, что не получилось у Ирмы, была виновата она.
Сегодня «амазонка» Ирма попала бы в цель!..
Вот почему упоминание Доры ненавистного имени Марианны заставило Ирму вздрогнуть…
Дора встретила Марианну на выходе из кафе, с Джеймсом Кирогой, приемным сыном Ласаро Кироги. Красива, модно одета, весела…
– Ты уверена, что это Марианна Вильяреаль?
– Конечно…
– И эта гадина была с Джеймсом?
– С ним…
– Постой, но ведь ты не видела ее столько лет.
Дора не ответила, глаза ее забегали.
– Говорю тебе, это она.
Дора насупилась, поднялась из-за стола и вышла из столовой.
Ирма сжала кулаки.
Значит, она вернулась на ранчо! На то самое ранчо, которое ушло из-под самого носа Ирмы!
Ирма подошла к телефону и набрала номер ранчо Вильяреаль.
Трубку сняла Марианна.
– Слушаю вас. Говорите, я вас не слышу…
Ирма повесила трубку.
Дора долго не могла уснуть.
Она чуть не вскрикнула, столкнувшись с красивой, улыбающейся женщиной у входа в бар. Она солгала Ирме, что узнала ее по прошествии стольких лет, – Дора никогда прежде не видела Марианну. Никогда не держала в руках ее фотографию.
Но это лицо она знает, видит его каждый день на протяжении многих лет.
Зачем только она проговорилась Ирме!.. Ведь дала слово хранить в тайне то, о чем знали только… Нет, она даже в мыслях боялась нарушить обет молчания.
Глава 19
То, что Блас увидел на острове, убеждало его: режим дышит на ладан. Ни для кого в мире не было сомнений, что «бородатые» все еще остаются у власти не потому, что пользуются «любовью народа», а потому что им по разным соображениям попустительствуют.
Американцам выгодно иметь подобный жупел как пример бесславных «революционных преобразований». А латиноамериканские политиканы не прочь на словах поддерживать чахоточный островной режим, чтобы поддразнивать американских конкурентов.
Изможденные, плохо одетые люди, отсутствие рынков и магазинов, ужасающее снабжение, старая техника, изнурительные митинги, симуляция радости с тоскливым выражением глаз, – все это вызывало у Бласа двойственное чувство злорадства и сострадания.
Может быть, он привязался к Дульсе Марии потому, что угадал в ней родственную душу, презирающую подобие жизни, называемой кубинской революцией, и сострадающую своему маленькому измученному народу…
Теперь она была с ним откровенна, не скрывала своей неприязни к матери, к лживости политических лозунгов, ко всей этой абсурдной бесперспективной жизни…
По возвращении в Гавану труппу поселили в маленькой гостинице «Ведало».
Выступления шли успешно, Блас получил приглашение на гастроли от канадского импресарио и представителя русской концертной организации.
В молодежной газете «Бородатый кайман» написали о блистательном успехе молодой танцовщицы Виктории Хауристи, но не удержались от того, чтобы не пожурить ее за бесклассовый подход к экологической теме сегодня, когда известно, что ущерб природе наносят «индустриально развитые монстры».
Осталось дать еще пять выступлений. Через три дня труппа возвращалась в Мексику.
Блас имел телефонный разговор с Диди. По его словам и тону он понял: пока все в норме.
– Нашли ли убийцу Вивиан? – «озабоченно» спросил он.
– А как же! – «взволнованно» отвечал мужественный громила. – Себастьян ее и пришил!
– Какие выражения ты себе позволяешь! – «назидательно» сказал хозяин ресторана «Габриэла», напоминая своему помощнику о недопустимости подобного сленга. – Неужели тебе не жалко нашей Вивиан?
– Очень мне жалко ее, простите, ежели не так выразился. В общем, Себаса взяли. Пули-то, которые вытащили из Вивиан и Кики, одни и те же!
– Вот как! – «удивился» Блас. – Это значит, из ревности?
– Выходит, так!
– Позвони сеньору Луису Альберто Сальватьерра и передай от имени Виктории и… моего имени, что гастроли идут успешно. И, если можно, пусть он передаст сеньорите Бегонии, что номер с ее музыкой и словами в исполнении Виктории пользуется особым успехом…
О том, что «пули, вытащенные из Вивиан и Кики, были одни и те же», он рассказал Виктории, добавив, что попросил Диди передать от нее привет Бегонии через «попечителя» сестер – сеньора Луиса Альберто Сальватьерра.
В присутствии Дульсе Марии он заработал от Виктории поцелуй. Артистка спешила в ресторан, куда ее пригласил следовавший по пятам труппы аргенчилигуаец.
– Все же кто он, этот аргенчилигуаец? – вскользь спросил Блас у Дульсе Марии после ухода Виктории.
Она показала глазами на выход, и Блас понял, что разговоры на серьезные темы в гостиницах для иностранцев необязательны.
Впрочем, на пороге номера она громко поведала возможному микрофону:
– Не знаю, один из туристов, наверно…
Выйдя на Малекон, они уселись на парапет. Блас смотрел на волны, которые лениво разбивались об огромные камни, на детвору, забрасывающую леску в океан, и вспоминал свое гаванское детство…
– Так кто же он? – спросил Блас у Дульсе Марии.
– Думаю, он из тех, кто темными махинациями на континенте добывает деньги нашим седобородым вождям, чтобы они могли подольше удержаться у власти…
– Какими именно махинациями? – «наивно» спросил Блас.
– Не знаю… Торговлей оружием, наркотиками…
– Почему ты мне выкладываешь эти тайны…
– Ты спросил…
– А может быть, я не тот, за кого ты меня принимаешь…
– Откуда ты знаешь, за кого я тебя принимаю? – сказала она печально, прижавшись к его плечу. Он с замиранием сердца почувствовал, как дивно пахнут ее волосы.
– За кого же?
– Ты… кубинец? – спросила она, глядя на него снизу вверх.
За два часа до спектакля Блас и Дульсе Мария приехали на кладбище «Колон».
Город мертвых, тесно уставленный беломраморными склепами и крестами, производил внушительное впечатление. Своего мрамора на острове всегда было в избытке, фантазия скульпторов минувших веков и этого столетия сделала кладбище «Колон» одним из красивейших в мире.
– Я читала в одном научном журнале, – сказала Дульсе Мария, – что удержание огромного количества мертвых на кладбищах, уменьшает количество природного фосфора, который люди накапливают в своих костях… Поэтому не кажется смешным желание передовых людей кремировать их, рассеивая прах по земле…
– На таком кладбище понимаешь, – сказал Блас, оглядывая теряющиеся вдалеке беломраморные обиталища мертвых, – что Куба богатая страна.
– Она действительно богатая, только не везло ей с правителями, как бы они себя ни называли…
– Дульсе Мария, если бы у тебя были деньги, много денег, что бы ты сделала для острова?
– Спрятала бы их до лучших времен…
– А тогда?
– Устроила бы для всех наших детей кругосветное путешествие, чтобы они поняли, какая скудная и печальная у них жизнь здесь… Чтобы возненавидели эту душную тропическую казарму, в которой они живут, отрезанные от всего мира…
Блас обнял ее, несколько минут они шли молча. На глазах у нее были слезы.
– Многим детям у нас матери дают, отправляя их в школу, лишь чуть подслащенную воду… И это на сахарном-то острове!
Блас еще крепче прижал девушку к себе… Наконец Блас остановился. И указал на скромную мраморную плиту, на которой была выбита надпись:
«Мария Эскаланте
(1925–1964)
Мир праху твоему.
Любящий сын Алехандро».
– Ты… Алехандро? – тихо спросила Дульсе Мария.
Глава 20
Марианна вошла вслед за Джеймсом в танцевальный салон «Эль Сапатео» с опаской.
Перипетии ее непростых отношений с Луисом Альберто заставляли ее быть осторожной при каждом появлении на людях без него. В людных местах всегда найдется недоброжелатель с неуемной фантазией, злым сердцем и длинным языком.
Впрочем, она вольна делать то, что считает нужным. Единственным арбитром между ней и Луисом Альберто может быть только ее совесть.
Сколько раз она с горечью видела, Как никакие резоны и доказательства не принимались в расчет его охваченным ревностью разумом. Только совесть была ей утешением в тяжелые дни, недели и годы их размолвок.
Сейчас она потешалась над собой, над своим согласием посетить это «злачное место».
Один раз в юности она была на танцах, куда ее пригласил кузен Диего Авилла, писаный красавец, полагавший, что она поддастся его мускулистым домогательствам, а позднее решивший завоевать вместе с ее сердцем и… ее ранчо.
Она вспомнила, как неумело перебирала ногами, и Диего, немного приподняв ее над полом, стал плясать с ней, как с куклой.
Она сказала Джеймсу, что предпочла бы осмотреться, и он пригласил ее за столик, заказав два бокала вина, оливки и шкварки-«чичарронес».
В танцевальном круге она увидела Кармен в объятьях высокого худого парня, пригибавшегося к ней, Кармен помахала Марианне рукой, и ей стало легче оттого, что рядом находится знакомая…
Джеймс пользовался успехом – к столику то и дело подлетали девушки, для каждой из которых у Джеймса находилось небрежное, восторженное или нежное словцо.
На невысокой эстраде расположился оркестр, довольно складно исполнявший «дансон». Несколько пар размеренно следовали каденциям этого сдержанно-жаркого танца.
Джеймс попросил у Марианны разрешение ненадолго покинуть ее – он пошел танцевать с миловидной высокой блондинкой в коротком платье с пышными оборками. Со стороны Джеймс походил на штатного танцора, которых нанимают в салоны для услады пожилых одиноких посетительниц.
Марианна с улыбкой наблюдала за танцующими.
Один из кавалеров, сухощавый старик лет семидесяти, мог бы послужить иллюстрацией для книги о танцах в провинции: редкие набриолиненные волосы, тонкие усики, темные очки, белый костюм из тропикаля, коричневый галстук и такого же цвета платочек в кармашке пиджака, двухцветные – коричнево-белые – штиблеты, большой золотой перстень, золотые запонки и толстый золотой брелок на запястье.
Ладонь дамы повернута кверху, словно она гордо несет поднос, но вместо подноса на ее ладонь опирается левая рука кавалера, а правая – деликатно, но с необходимым усилием держит даму за талию. Откинутые назад плечи кавалера позволяют ему вминаться ниже пояса в соответствующее место партнерши, застенчивость или любопытство которой определяют степень отодвинутости ее от опасного казуса…
За столик к Марианне со своим бокалом подсела коротко остриженная рыжая толстушка лет сорока пяти в черном пиджаке поверх джинсового комбинезона, с белой сумочкой под мышкой. Восторженная, будто приклеенная улыбка на ее лице свидетельствовала о безграничной печали ее одиночества.
– Вы первый раз у нас в салоне? – дружелюбно спросила она.
– Да.
– Меня зовут Селия.
– А меня Марианна.
– По выговору вы здешняя, но только я вас раньше у нас в Сан-Мигеле не видела.
– Я живу в Мехико. А здесь у меня ранчо.
– Какое?
– Ранчо Вильяреаль…
– Так ты Марианна! Тебя не узнать! Какая элегантная! Ты меня, наверно, не помнишь?
– Селия, лицо твое мне знакомо… Но, знаешь, один мой друг говорил в таких случаях: лицо отлущилось от имени! Где-то друг друга видели, а вспомнить не можем…
Селия расхохоталась.
– Мой отец был ветеринаром, наш дом недалеко от твоего ранчо. Так как мама рано умерла, отец иногда оставлял меня у вас…
Селия погрустнела.
– Вот… Прихожу сюда танцевать… Если, конечно, находится кавалер…
Они пили и вспоминали свое детство.
Марианне стало тепло и уютно среди этого шума и гама, дыма и света. Несколько раз к столику подходили и приглашали Марианну на танец. Она отказывалась и стыдилась, что приглашают только ее.
– Новенькую увидали, и уже глаза навыкате! – сказала она в свое оправдание. – А ты часто сюда приходишь?
– В конце недели обязательно. Знаешь, тут хорошо. Народ славный, мужчины одеваются по старинке… И относятся к даме как истинные кабальеро. Неважно, красавица ты или уродина и сколько тебе лет… Настоящие танцоры не курят… После танцев чувствуешь себя моложе. И… хочется невероятного!
Она покрутила рыжей стриженой головой, доверительно положила руку Марианне на плечо и заразительно рассмеялась.
– А какие у тебя отношения с Ирмой? – спросила она. – Ты уже повидала ее?
– Ты о какой Ирме?
– О твоей мачехе.
– Разве она… вернулась?
– С полгода. Говорят, она развелась в Мехико, долго болела. Теперь снова живет у себя в Куэрамаро.
Марианна не стала рассказывать Селии, которая, по-видимому, ничего не знала о проделках Ирмы в столице, что Ирма, если с кем и «развелась», так это с законом! А Марианна-то полагала, что ее «болезнь» должна была продлиться еще лет десять…
– Ты слышишь меня? – Селия тронула ее за плечо.
– Селия, я с ней не виделась и не хотела бы видеться. Она дурно обошлась с отцом и со мной…
– Прости, что напомнила о ней.
– Селия, почему бы тебе не навестить меня?
– Ты долго здесь пробудешь?
– Пока не знаю.
Селия изучающе посмотрела на нее. Это откровенное любопытство, желание вызнать чужую сердечную тайну нисколько не покоробили Марианну: в словах и взглядах Селии сквозила врожденная деликатность учтивой провинциалки, разве что обделенной счастьем, но не желающей того же своим подругам…
К столику вернулся Джеймс. Он поздоровался с Селией, они знали друг друга.
– Донья Марианна, разрешите пригласить вас на болеро, – сказал он, с улыбкой протягивая ей руку. И подал знак оркестру.
С испугом юной гимназистки Марианна вступила в круг. Резким движением Джеймс привлек Марианну к себе, и она, ощутив его молодое тело, подавила возникшее волнение довольно пошлой, по ее же мнению, шуткой:
– Кушать подано!
– А у меня как раз разыгрался аппетит! – не менее пошло ответил неотразимый Джеймс…
Глава 21
Слова Дульсе Марии о том, что бы она сделала, будь у нее много денег, запомнились Бласу.
Смешная она… Такая ли смешная?
Устроить центр для детей, такой центр, где они увидели бы самое лучшее из того, что есть в мире, могли потрогать своими руками будущее, не захотели бы больше никогда питаться лозунгами вместо еды, слушать одно и то же радио, коллективно любить и ненавидеть одни и те же вещи…
Утопия? Наверно. Но какая красивая утопия!..
Гастроли, которые были продлены на два дня, подходили к концу. Сегодня давалось последнее представление.
На завтра был намечен прощальный обед. Об этом объявила труппе Дульсе Мария. Вид у нее при этом был не праздничный. Девушки ответили дружным ликующим визгом.
Представление, данное на этот раз в кабаре гостиницы «Гавана либре», прошло с шумным успехом: может быть, потому, что уставшие девушки были воодушевлены приглашением на прощальный обед.
После представления незнакомец снова пригласил Викторию поужинать.
Она сама не знала, почему отвечает на его ухаживания. Обычно необщительная и немногословная, Виктория охотно беседовала с «аргенчилигуайцем», шутила, удивляясь своей раскрепощенности. Не оттого ли, что Бегония спасена и новый ее номер так понравился зрителям?
Она чувствовала доброе внимание к себе этого сильного человека, по всей видимости много испытавшего и много постигшего в жизни.
– Виктория, – сказал он после ужина, когда они вышли прогуляться на Малекон. – Я решил тебе открыться, потому что вижу в тебе добрую душу и надежного друга…
Виктория давно поняла, что он человек с двойным дном, но не предполагала, что обязательно узнает, кто он на самом деле. И что это произойдет именно сегодня.
Более того, она не имела никакого желания узнать это. Потому что боялась. Потому что предпочла бы, чтобы у этого человека не было тайн.
Он нравился ей, как никто раньше.
– Вы не считаете, что, прежде чем открыться, надо было бы и меня спросить, хочу ли я этого?
Она перешла на шепот, желая свести все к шутке, хотя то, о чем она говорила, было весьма серьезно.
– Иногда открывать тайну легче, чем узнавать ее. У меня в последнее время было столько неприятностей и хлопот… А сколько их еще ожидает меня по прилете в Мехико!.. Вот вы… хотите посвятить меня во что-то таинственное! – Она сделала большие глаза и стала «пугливо» озираться. – И не спросите, есть ли в моем сердце место для чужих тайн?
Она посмотрела на него и удивилась. Ей показалось, что перед ней стоит совершенно другой человек: на его лице была гримаса боли и отчаянья.
– Что с вами? – воскликнула Виктория. – Ради Бога, простите меня, если я вас обидела!
– Ты не обидела меня. Просто мне незачем жить, если ты не пожелаешь меня сегодня выслушать. Ты единственная, кому я хочу рассказать все это…
– Но почему?
– Потому что решил исповедаться тебе, еще когда увидел тебя в первый раз в Мехико, в кабаре «Габриэла»…
– Исповедаться незнакомой девушке, танцующей в злачном месте? Я не священник, и кабаре «Габриэла» не храм! – усмехнулась Виктория.
Словно не замечая ее издевки, он сказал:
– Ваша труппа и приехала-то сюда потому, что мне очень захотелось тебя увидеть.
– Что?! Эти гастроли устроил ты?
Она сама не заметила, как перешла на «ты». Он ничего ей не ответил, и Виктория поняла, что допытываться глупо, так как все это правда.
– Ты сделал это только для того, чтобы… увидеть меня?
– Это главное…
– Значит, есть еще какие-то соображения?.. Еще кто-то из нашей труппы тебя интересует?
– Виктория! Ты должна узнать все.
Он взял ее за руку и повел с Малекона – не в сторону отеля, а в сторону темного проулка. Там стоял серый «форд».
Он направил машину к бухте, по винтовой эстакаде спустился в тоннель, проходящий под ее горловиной, и выехал за город.
– Меня зовут Хорхе, – сказал он. – Я колумбиец…
– Ты давно живешь на Кубе?
– Время от времени я здесь отдыхаю…
– После работы на континенте?
– Если это можно назвать работой…
Через несколько километров он свернул к рыбачьему поселку, где возле старого причала стояла большая яхта. На свет автомобильных фар из рубки выглянул человек с автоматом.
– Привет, капитан! – сказал он Хорхе. – Останешься?
Хорхе взглянул на Викторию. Она промолчала.
– Да, Рамон, – сказал он. – Можешь взять мою машину. Пригонишь в шесть утра…
Глава 22
Хорхе Муньос стал одним из муравьев наркобизнеса, когда, не имея средств для продолжения образования, ушел из университета.
Острый аналитический ум и фантазия, не востребованные наукой, позволили ему несколько раз выпутаться из смертельно сложных обстоятельств. Это привлекло к нему внимание босса и продвинуло в ближайшие его помощники.
Хорхе не удивило, а скорее обрадовало, когда он узнал, что босс работает на революцию – не потому, что это некоторым образом оправдывало криминальную деятельность Хорхе, а потому, что в ту пору он, как миллионы его сверстников, симпатизировал «острову свободы».
Через некоторое время, по каким-то стратегическим соображениям босса убрали, а занять его место предложили ему.
С тех пор утекло много воды. Он уже не был тем боевиком, который обеспечивал продвижение «товара» из дебрей Колумбии – через Антильские острова – в Соединенные Штаты. Он планировал эти операции и следил за их осуществлением.
Его давно не устраивала доктрина «зло – во имя добра».
Он видел, как один за другим исчезают «боссы», некоторые из которых, не в пример ему, занимали видные посты на Кубе и в других странах.
В последнее время у него были достаточные основания подозревать, что если не дни, то месяцы его сочтены.
Уже давно ему не давали нового задания.
Дойдя до этого места, Хорхе умолк…
Они лежали в обнимку напротив большого круглого иллюминатора. Вдали мерно вспыхивал маяк. Слышно было, как у причала тихо плещется волна.
Хорхе нежно поцеловал ее волосы. Она улыбнулась и сказала:
– Если бы еще час назад мне сказали, что я смогу вот так с тобой…
Она не часто была с мужчинами и каждый раз потом с замиранием сердца вспоминала себя за час до того, как это происходило.
Путь от спокойной близости к жаркому соитию казался ей магическим чудом. И она, как язычница, верила, что у этого чуда есть особый ангел-распорядитель, – древние называли его Купидоном…
Первым ее мужчиной был насильник. Она не сопротивлялась, а он, видя ее покорность судьбе, не обошелся с ней жестоко.
Она не утратила веру в людей и в любовь, не ожесточилась. И последующими связями, не частыми, по сравнению со сверстницами ее круга, как бы вылечила себя от той обиды – когда женщиной она стала не по своей воле…
Каждая новая встреча была для Виктории чем-то великим, во что она отказывалась верить, чем-то невозможным, и она могла признаться себе, что ни одна из этих встреч, кроме той, первой, не принесла ей огорчений.
Но никто из мужчин до этого не обладал ею с такой нежностью. Только сейчас она и стала женщиной…
– Если бы еще час назад мне сказали, что я смогу вот так, с тобой… – повторил он слово в слово сказанное Викторией.
– Хорхе, так странно все это. И так тревожно. Мне кажется, что мы встретились лишь для того, чтобы навсегда расстаться. И поэтому я не знаю, радоваться мне нашей встрече или проклинать ее…
– Уж во всяком случае, не проклинать.
– Пусть бы мы никогда больше не увиделись, лишь бы с тобой не произошло ничего плохого…
– Постараюсь…
– Вот я лежу с преступником и рада этому! – рассмеялась она, закрыв лицо руками. – Господи, что же это такое!
– Ты лежишь с человеком, который тебя любит. С человеком, который не хочет больше быть преступником. И свидетельство этому, что я тебе исповедался… Так больше не будет. Я выхожу из игры…
– Неужели тебе позволят это сделать?
– Важно, что я себе это позволяю.
– Что ты имел в виду, когда сказал, что не только из-за меня попросил пригласить на Кубу нашу труппу?
– Я открою тебе это… Только прошу с этого момента слепо довериться мне. И делать то, что я велю.
– Ты хочешь меня… завербовать?
– Нет! Я же сказал, что выхожу из игры. И хочу, чтобы ты помогла мне разрубить один узел.
Он встал, надел шорты и рубашку. Поцеловал Викторию.
– Ты лежи, я сейчас…
Он вернулся через пять минут с горячим кофе и сандвичами на подносе. Виктория к этому моменту успела встать и одеться. Хорхе озабоченно сказал:
– Сегодня на эту яхту видные руководители пригласят твоего хозяина Бласа и тебя, а также Хуаниту Дельгадо и Дульсе Марию, которая работает с вашей труппой гидом.
– Она прелесть! – сказала Виктория.
– Она замечательная девушка… Жаль только, что она дочь Хуаниты…
– Вот как…
– И что она влюбилась в Бласа.
– Похоже, что Блас тоже от нее без ума…
– Блас… человек, которого заманили на Кубу по моей Подсказке.
– Бласа?! Для чего?
– Я пообещал привлечь его к наркобизнесу.
– А если он откажется?
– Не откажется.
– Ты говоришь об этом с такой уверенностью, будто знаешь его.
– Я очень хорошо его знаю! – сказал Хорхе, и на скулах у него заходили желваки. – Хоть он и не догадывается об этом. Он не тот, за кого себя выдает.
– Кто же он?
– Он занимался тем же, чем занимаюсь я, но не знал, что работает на кубинцев. Он ненавидит Кубу…
– Почему?
– Потому что однажды бежал с нее, подпалив прежде дом, в котором жила Хуанита.
– Вот почему у нее изувеченное лицо! – удивленно воскликнула Виктория. – Не верится, что Дульсе Мария ее дочь… А Хуанита узнала его?
У причала раздался автомобильный гудок. Хорхе посмотрел на часы.
– Точнее Рамона только солнце, – сказал он.
– А кубинцы знают, кто Блас? – повторила вопрос Виктория.
– Она не узнала его…
– Откуда же ты знаешь все это?
– Однажды в Гватемале меня схватила полиция и бросила в одну камеру с человеком, у которого были забинтованы глаза. Это был Блас, который рассказал мне историю своего бегства. Нас освободили партизаны. Он так и не увидел меня. После я несколько раз следил за ним. И узнал по прошествии пятнадцати лет, когда случайно забрел в «Габриэлу»…
– Что же будет? И зачем мне встревать во все это?
Широко улыбнувшись, Хорхе заверил ее:
– Все будет хорошо!
