Текст книги "Счастливые слезы Марианны"
Автор книги: Хосе Антонио Бальтазар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 37 страниц)
Глава 4
Под крылом самолета слепила глаза гладь Мексиканского залива. Серебристыми шелушинками белели внизу шедшие в разных направлениях корабли.
На мелководье синие, зеленые, бирюзовые и голубые тона складывались в поразительно четкую рельефную карту морского дна.
Было видно, как внизу идет огромная стая рыб.
Проплыл удлиненный островок, поразительно похожий на баракуду, у которой был даже «глаз» – то ли маленькое озеро, то ли небольшое водохранилище, пустившее солнечный зайчик в сторону самолета.
В салоне тихо звучала русская народная мелодия.
Аэрофлотовский рейс Мехико – Москва с посадкой в Гаване состоял из мексиканских туристов, кубинских дипломатов и русских американцев из Калифорнии, избравших этот рейс как не самый комфортабельный, но наиболее дешевый.
Когда-то миловидные, а ныне сильно накрашенные неопределенного возраста стюардессы болтали между собой, не обращая никакого внимания на загорающиеся лампочки вызова.
Блас вспомнил шутку одного мексиканского журналиста, окрестившего в своей статье русскую авиакомпанию «летучим ГУЛАГом».
Танцорки из «Габриэлы» привлекали всеобщее внимание. Девушки понимали это – разговаривали и смеялись громче обычного, а ходили и жестикулировали – как будто они не в тесном проходе самолета, а на помосте парижского салона мод.
Виктория сидела, закрыв глаза. По щекам ее катились слезы.
В который раз она вспоминала пережитое за последние дни, но только сейчас со всей полнотой и трагизмом поняла, на какой ниточке и над какой пропастью висела жизнь Бегонии.
Ее очень тревожило, не отзовется ли нервное напряжение, которое та испытала, на ее здоровье. Сразу же по возвращении она поедет с ней в Медицинский центр, где к этому времени консилиум врачей составит полное представление о развитии ее болезни.
И еще ее беспокоила судьба денег, которые пожертвовал Луис Альберто для освобождения сестры, – неужели их не найдут!
Боже! Если бы не он – она могла бы лишиться сестры! Эта мысль ужаснула ее и пробудила в ней глубокую благодарность к Луису Альберто.
Она повторила эту мысль вслух сидевшему рядом Бласу:
– Блас, если бы Луис Альберто не помог, я бы лишилась сестры?
Блас ничего ей не ответил, и она задала еще один вопрос:
– А с ними можно торговаться?
Блас кашлянул, прочищая горло, и ответил:
– Можно. Торговаться всегда можно…
– Если бы я не нашла деньги, они… убили бы ее?
– Может, и не убили бы… Впрочем, все ведь обошлось. Зачем думать о том, чего не было? Тебе надо набраться сил. Ты бы поспала…
Бласа не покидала тревожная мысль, которая осенила его во время взлета: кому-то обязательно придет в голову, что только он мог быть заинтересован в возвращении Бегонии ее сестре-танцовщице, вылетающей вместе с ним на гастроли за границу?
Впрочем, его теперь больше занимало другое: встреча с родиной, которую он покинул вплавь несчастным кубинским сиротой и к которой он приближался сейчас на русском самолете состоятельным «мексиканским» предпринимателем…
Блас вышел из самолета в теплый кубинский полдень, настоянный на запахе прелых пальмовых листьев и сигарного дыма. Он не думал, что родина настолько жива в нем и можно так мгновенно и полно вспомнить ее кожей и обонянием.
Будто он снова надел рубашку, которую снял совсем недавно, ложась спать.
А сои этот длился тридцать лет…
Черные, темные, белые лица – всевозможных смесей кофе с молоком – окружали его. Шумная речь, новые для его слуха, непонятные словечки и выражения: язык тоже не стоит на месте, отторгая отжившее, рождая новые слова для новых дел и мыслей…
Больше всего в первые часы пребывания на родине его удивило в кубинцах несоответствие нервной возбужденной речи и выражения глаз, в которых сквозила подавленность, усталость, безразличие…
Труппа, прибывшая на гастроли, разместилась в гостинице «Насиональ», старинном, с двумя башенками здании на невысокой прибрежной скале, с королевскими пальмами во дворе и старинными пушками.
В своем номере Блас стоял у окна с видом на море.
Внизу влево и вправо уходила бесконечная набережная – Малекон, на парапете сидели и лежали влюбленные парочки. Бласа поразило малое количество автомобилей и их жалкий вид.
В узкую горловину бухты входило огромное океанское судно – казалось, что оно движется посуху.
В вестибюле гостиницы, куда Виктория на старомодном лифте спустилась купить конфеты, единственным местом, где что-либо продавалось, оказалась тесная лавка для имеющих валюту гостей. У входа в нее стоял человек, бдительно следивший за иностранным происхождением посетителей.
Вышедшие из моды, лежалые тряпки вперемешку с революционными сувенирами из пальмовой соломки и ломаных ракушек, подозрительная парфюмерия и выцветшие на солнце конверты местных пластинок оставляли жалкое впечатление. Русская водка, болгарский коньяк, а вместо конфет жвачка с надписями арабской вязью.
– Простите, у вас есть шоколадные конфеты? – попробовала Виктория привлечь внимание продавца, прилипшего к телефонной трубке.
– У них как раз кончились, – услышала она за спиной негромкий бархатный голос.
Виктория обернулась и увидела худощавого высокого человека в голубой гуайабере с серебристой вышивкой. В верхнем кармашке гуайаберы торчали три сигары.
– Не правда ли, любопытный у них ассортимент?
Незнакомец был в темных очках, у него были черные гладкие волосы и тонкие усы, делающие его похожим на метрдотеля недорогого ресторана.
– Даю голову на отсечение, здесь нет того, что вы ищете.
– Нет, почему же? – сказала норовистая Виктория, попросив у продавца фотопленку.
– Прошу вас, не делайте этого, – сказал с улыбкой незнакомец. – На этой пленке можно снимать только темную, безлунную ночь. Если вы позволите, я подарю вам «Кодак», у меня есть лишние кассеты…
Неприязненный взгляд продавца сменился удивленной улыбкой, когда на прилавок упала пятидолларовая бумажка.
Взяв Викторию под локоть, белозубый незнакомец провел ее в маленький бар около бассейна, где заказал апельсиновый сок и три плитки шоколада.
У него был не кубинский акцент.
– Вы не кубинец, – сказала Виктория.
– Нет, – ответил он.
– Никарагуанец?
– Нет.
– Тогда…
Виктория пожалела, что ступила на эту тропу: двадцать испанских диалектов в странах Латинской Америки потребовали бы нескольких минут на их переборку.
– Не ломайте голову. – Незнакомец с заговорщицким видом склонился к Виктории. – Надеюсь, вы умеете хранить тайну… Я аргенчилигуаец из Эквакубы.
Виктория рассмеялась.
– А вы Неукротимая Виктория Хауристи из ресторана «Габриэла»…
– Ах так! – сказала она. – Вы из кубинской службы безопасности…
– Плохо отгадываете! – строго сказал незнакомец. – Я велю доставить «Кодак» в ваш номер.
Он раскланялся и ушел.
Приставленная к труппе гид, высокая мулатка Дульсе Мария, сообщила, что в восемнадцать часов их ждет для встречи с прессой и небольшого приема руководительница кубинской концертной организации Хуанита Толедо.
Блас не поверил своим ушам! Как всегда в моменты крайнего напряжения или опасности, у него по-бульдожьи выпятилась нижняя челюсть…
Глава 5
Врач навещал Бегонию через день. По его мнению, ее состояние было хорошим – относительно хорошим для девушки, перенесшей столь сильное потрясение, как похищение и связанные с ним волнение, усталость и нарушение диеты.
Падре Адриан окружил девушку трогательной заботой. Купил ей новейший лазерный магнитофон и компакт-диски с музыкой классиков, в основном литургической.
За столом он рассказывал ей смешные истории из своей жизни, деликатно воздерживаясь от вопросов: он не хотел доставлять немой девушке лишние хлопоты, связанные с написанием ответов на бумаге.
Впрочем, большой рисовальный альбом и карандаш всегда были у нее под рукой.
После отлета Виктории в нем почти не было ее «разговоров», только просьбы к Альбе или вопросы к ней, связанные с порядками в новом доме.
Но она почти все время писала в нем – наброски песен. Музыка продолжала звучать в ее душе. Только тексты теперь стали еще печальнее…
Два или три раза она задала на бумаге вопросы, которые так или иначе были связаны с семейством Сальватьерра. Падре Адриан посчитал, что этот интерес продиктован чувством благодарности к Луису Альберто, боровшемуся за ее спасение.
«Это правда, что дон Луис Альберто долго не знал о существовании Бето?»
– Знал, но не верил. Он считал, что Бето плод воображения доньи Марианны.
«А Марисабель действительно не родная, а приемная их дочь?»
– Это верно. Но про нее и не скажешь так. Джоана и Карлос, так же как в случае с Бето, нашли свою дочь через много лет. Девочка выросла в семье Марианны и Луиса Альберто, и они считают ее родной.
«Значит, Бето и Марисабель как бы брат и сестра?»
– Конечно.
Несколько другого мнения была служанка Альба.
– Больно уж нравится он ей… Помню, во время венчания ее родителей у нас в храме она так и льнула к нему. Красивая пара…
Служанка Альба души не чаяла в девушке, которая то и дело порывалась ей помогать: прибиралась в комнате, уносила со стола и мыла посуду. Альба чувствовала в ней родственную душу.
Выросшая в многодетной семье, Бегония не умела сидеть сложа руки. Дома, в Бильбао, после отъезда Виктории она помогала матери управляться с младшими сестрами и домашними делами. Жаль только, что из-за обострения болезни она быстро уставала.
У падре Адриана девушка много читала, в основном книги о жизни Христа. Здесь было великолепное издание Библии с гравюрами Гюстава Доре. Особенно ее взволновало то место в Евангелии, где рассказывается о чудесном оживлении девочки:
«…подошел к Нему некоторый начальник и, кланяясь Ему, говорил: дочь моя теперь умирает; но приди, возложи на нее руку Твою, и она будет жива… И когда пришел Иисус в дом начальника и увидел свирельщиков и народ в смятении, сказал им: выйдите вон, ибо не умерла девица, но спит. И смеялись над Ним. Когда же народ был выслан, Он, войдя, взял ее за руку, и девица встала. И разнесся слух о сем по всей земле той».
Она живо представляла себе описанные в Евангелии сцены, и ей казалось, что она присутствует в каждой из них, следуя вместе с народом по пятам Сына Божьего. Но даже в этих мечтах она не в силах была тронуть Его одежды и попросить Его о том, чтобы он вернул ей речь…
Она так желала этого! Больше всего на свете ей хотелось говорить… с Бето.
Она и говорила с ним мысленно.
Конечно, если бы она обрела дар речи, она никогда не решилась бы пересказать ему то, что говорила ему в мыслях: как он ей нравится, как ей хочется, чтобы он пожил в доме падре Адриана, как она мечтает о том, чтобы он обнял ее.
Ее голос был беззвучным. Она представляла себе, каким бы был у нее голос, если бы Иисус подарил ей дар речи?
Таким же, как голос Виктории?..
Однажды за завтраком она написала Альбе:
«Альба, вы знаете телефон сеньора Сальватьерра?»
– Конечно, у падре Адриана он есть.
«Прошу вас, позвоните Бето. Не может ли он прийти?»
– Обязательно позвоню. Дождусь падре Адриана, возьму у него телефон и тут же свяжусь с Бето.
Альба не забыла про обещание и, когда падре Адриан пришел на обед, взяла у него телефон дома Сальватьерра.
К телефону подошла Марисабель. Бето был на занятиях. Альба передала девушке просьбу Бегонии.
– А зачем она просит, чтобы он пришел?
– Не знаю. Наверно, скучает. Мы с падре Адрианом делаем все возможное, чтобы она у нас чувствовала себя хорошо. Она славная девушка. Помогает мне. Много читает. Только я думаю, мы с падре Адрианом не та компания, которая нужна девушке. Вот она и решила повидаться с Бето…
– Почему именно с ним?
– Просто так, наверно. Она мало кого в Мексике знает. Она ведь басконка из Бильбао. Живет с сестрой…
– Да, да… Я припоминаю, Бето был у них…
– Отвлечься ей хочется от воспоминаний… Страшно и подумать, через что ей пришлось пройти. Не дай Бог никому!
– Насколько я понимаю, она… немая. Как же она будет с ним разговаривать?
– Так ведь она свои вопросы пишет. И отвечает так же, карандашом на бумаге!
– Хорошо, я передам Бето, когда он вернется из школы…
Глава 6
В конверте, выпавшем из-за зеркала в первый день ее возвращения на фамильное ранчо, оказался набросок письма, написанный рукой отца.
Марианна помнила его последние дни. Он провел их в этой комнате, где Марианна ухаживала за ним, оберегая от грубостей и попреков Ирмы, которая не могла дождаться его кончины.
Письмо было обращено к неведомой женщине и было исполнено тоски, нежности и чувства вины перед ней.
Марианна знала, что после смерти ее матери отец запил и вел безалаберный образ жизни. Мачеха Ирма не только не отвратила его он вина, а, наоборот, поощряла его пьянство, надеясь приблизить этим его смерть.
Очевидно, письмо, которое отец писал втайне от Ирмы, он прятал за зеркалом, висевшим возле кровати. Она и сейчас еще стояла на том же месте.
Затаив дыхание, Марианна разбирала выцветшие буквы.
«Дорогая моя Мириам,
видит Бог, как мне трудно в эти дни, очевидно, последние в моей жизни. Я пишу тебе в надежде, что ты получишь это письмо и выполнишь все, что я прошу.
Но прежде я должен на коленях попросить у тебя прощения за то, что не уделял тебе должного внимания, не навещал тебя все эти годы.
Сейчас мне стало известно, что ты живешь в Куэрамаро, и я постараюсь как можно скорее переправить тебе это письмо.
Самый большой мой грех, что я не познакомил тебя с Марианной. Я стыдился сделать это по той причине, что не хотел печалить тебя. Но рано или поздно вы должны увидеть друг друга. Я надеюсь, что вы могли бы сдружиться. Только эта мысль и скрашивает мои последние дни.
Во время встречи с моим дорогим другом Луисом де ла Парра, который недавно посетил меня, я рассказал ему о тебе, о том, как ты дорога моему сердцу, и попросил его заняться моими делами после того, как меня не станет. Он обещал сделать это. Так что пусть тебя не удивляет, если через какое-то время ты получишь от него весточку.
Если Господь продлит мои дни и я хотя бы на короткое время смогу встать на ноги, я во что бы то ни стало вместе с Марианной приеду к тебе, и мы сможем обсудить вместе все наши дела.
Так что до скорой нашей…»
На этом месте письмо обрывалось. Так недописанным и пролежало оно все эти годы за зеркалом.
Очевидно, письмо было адресовано какой-то пассии отца. Нежность, с которой он обращался к ней, и озабоченность ее судьбой подтверждали это.
Куэрамаро находилось не очень далеко от этих мест. Наверно, отец страдал оттого, что не мог увидеть любимую женщину, живущую в нескольких десятках километров от его ранчо.
Марианна вспомнила то время и приезд к ним сеньора Луиса де ла Парра, которому отец передал завещание, обнаруженное лишь через многие годы после внезапной смерти доброго сеньора. Его архив попал к отцу Луиса Альберто – старому дону Альберто Сальватьерра, и тот, перебирая бумаги друга, наткнулся однажды на этот документ, сделавший в одно мгновение Марианну богатой, а Ирму Рамос нищей…
– Бартоломео, – спросила Марианна вечером, перетирая за кухонным столом тарелки старого сервиза, – не знал ли ты некую Мириам из Куэрамаро, с которой был знаком отец?
Ее вопрос то ли не понравился Бартоломео, то ли навел его на какие-то свои мысли, но только он ничего не ответил, переведя разговор на то, что незадолго до ее приезда звонил сеньор, назвавшийся Ласаро Кирога, который спросил телефон и адрес сеньоры Марианны Вильяреаль в Мехико, так как хотел с ней переговорить по какому-то важному делу.
Глава 7
Да, это была она – Хуанита Толедо. Как тогда коротко стриженная, но поседевшая, с той же неестественной улыбкой. Только лицо ее было обгорелым, как бы оплавившимся…
Блас не испытал сострадания при виде этого лица. Он и сейчас сожалел, что она не погибла в огне дома, подожженного им в отместку за ее подлость!
Хуанита была в зелено-оливковом обмундировании «Тебе бы пошла борода повстанца!» – зло подумал Блас.
Она подобострастно пожала руки каждой из танцорок и ему. Рукопожатие было энергичным. Хуанита не узнала в этом респектабельном мексиканце в темных очках щуплого соседа времен ее юности…
В краткой речи, зачитанной по бумажке, кубинская чиновница благодарила мексиканских «компаньерас» за их прилет на «остров свободы», где, она уверена, их труд будет по достоинству оценен публикой.
Номер люкс оказался душной каморкой со сломанным кондиционером, покрытие пола было прожжено сигарными окурками. Из крана текла вода, подозрительно напоминавшая сукровицу. На стене висела большая фотография бородатых повстанцев на танке.
Скандалить, ссылаясь на условия контракта, Блас не стал. Это непременно привело бы к свиданию с Хуанитой Толедо, а встретиться с ней он хотел не по этому поводу…
Блас был неприхотлив. Ему приходилось ночевать и в местах похуже. Некоторые могли стать местом его вечного покоя…
Личный автотранспорт оказался русским вариантом «фиата». Ключи от него вручила ему улыбчивая Дульсе Мария.
Под вечер он пригласил ее сопроводить его в поездке по городу, который ему захотелось осмотреть.
Дульсе Мария вызвалась сесть за руль, и он поблагодарил ее:
– Незнакомый город полон загадок и опасностей. Спасибо, что вы избавляете меня от возможных неприятностей.
– Транспорта у нас сейчас не так много, машины устарели, пришли в негодность, трудности с бензином. И водят у нас намного спокойнее, чем в Мексике.
У нее была темная кожа и точеные европейские черты лица – словно стройная высокая немка решила наложить темно-кофейный грим. Дульсе Мария была поразительно хороша собой. Ее красота завораживала, притягивала и в то же время словно отчуждала.
Она знала это и, по-видимому, смущалась этим своим достоинством – так известная актриса тяготится на улице избыточным к себе вниманием толпы.
Дульсе Мария уверенно вела машину по набережной Малекон.
Эта часть Гаваны – Ведадо, на открытках похожая на Нью-Йорк в миниатюре, с отелем «Хилтон», законченным в канун революции и переименованным в «Гавана либре», двумя небоскребами и зданием в виде раскрытой книги, при ближайшем рассмотрении имела жалкий вид.
– Ты впервые на Кубе?..
Блас не удивился тому, что она обратилась к нему на «ты». Во многих странах Латинской Америки это не грубость, а языковая действительность: сказать «вы» – значит воздвигнуть стену между собой и собеседником.
– У меня такое чувство, будто я уже здесь бывал! – уклонился он от прямого ответа, почему-то ему не хотелось ей лгать.
– И тебе нравится?
Он покосился на нее, она повернула к нему печальное лицо и добавила.
– Прости за провокационный вопрос. Как может нравиться мексиканцу остров, медленно тонущий в море.
– Еще и дня не прошло, как я здесь, мне трудно судить. Но раз на этом тонущем корабле находитесь вы… – он тут же поправился, – находишься ты, значит, жить можно!
Она рассмеялась.
– Обязательно сменю работу!
– А чем эта плоха?
– К вечеру от комплиментов меня…
– Пожалуйся Господу Богу и твоим родителям, что они тебя сотворили такой…
– Опять?!
– Такой уродливой! – выкрутился Блас.
Она чудесно смеялась, только не следовало ей при этом закидывать голову и барабанить руками по баранке. Тем более что они въехали в тоннель.
– Вот мы и в аду! – воскликнул Блас. – Я и не заметил, как мы попали в аварию! Научишь меня барабанить при езде по баранке?!
– Это Мирамар, – сказала она, отсмеявшись, когда они выехали из тоннеля. – До революции здесь жили аристократы и магнаты. Теперь на их виллах детские сады и общежития студентов… Ну и… резиденции ответственных работников.
Ему ли было не знать, что такое Мирамар…
Здесь он жил с мамой в предоставленном ему студией «Кубанакан» жилище. Это была половина маленького фешенебельного домика, вторую половину которого занимала Хуанита Толедо, в ту пору «специалист по культуре», читавшая лекции в университете.
Она приехала на революционную Кубу из Аргентины, как многие леваки-недоучки, слетевшиеся под революционный шумок со всего мира просвещать «победивший народ». Пропуском служил клич «Родина или смерть!», достаточный для того, чтобы получить жилье и оклад.
Ловкая Хуанита тут же обзавелась любовником-негром, веселым офицером повстанческой армии. Шумные оргии с пением революционных песен однажды заставили мать Бласа поговорить с соседкой. Она обратила внимание Хуаниты на несоответствие ее поведения «социалистической морали», тем более что та преподавала «культуру» в университете.
Хуанита поклялась, что «больше не будет».
И тут же настрочила донос на Бласа как на гомосексуалиста в соответствующий сектор министерства внутренних дел.
Иногда, возвращаясь со студии, Блас приглашал на чашечку кофе кинооператора Мануэля Риваса, одинокого пожилого человека с женоподобными ужимками и манерной речью. Бласу было наплевать, что говорили об этом человеке на студии. Для него – начинающего «киношника» – каждая беседа с доном Маноло была открытием великого искусства живописания светом и тенью, чем и является кинооператорское дело.
Дон Маноло участвовал в съемках знаменитого голливудского фильма «Старик и море» по повести Эрнеста Хемингуэя, а незадолго до прихода Бласа на студию «Кубанакан» был ассистентом замечательного русского кинооператора Сергея Урусевского, снимавшего с не менее знаменитым режиссером Михаилом Калатозовым совместный русско-кубинский фильм.
Дон Маноло был совестливым «мариконом»: у него и в мыслях не было соблазнять пытливого парня, увлеченного своей будущей профессией. Он рассказывал ему интересные эпизоды из операторской практики, делился секретами, связанными с выбором кинопленки, аппаратуры, оптики…
Аргентинская стерва тонко учла ситуацию – начало кампании по борьбе с «буржуазными влияниями», одной из бесчисленных кампаний, имевших целью отвлечение народа от неудач новых правителей «острова полной свободы»…
Она добилась сразу двух выгод: выселила «гомосексуалиста» и его мать и завладела (не без помощи своего опекуна) второй половиной коттеджа.
– А ваша руководительница тоже живет в Мирамаре? Она ведь ответственный работник?
Дульсе Мария поморщилась.
– Да… Моя мать живет здесь. Вон ее дом. – И она указала оторопевшему Бласу на проплывавший мимо коттедж – тот самый…
– Она живет с твоим отцом?
– Жила…
– Они развелись?
Блас подумал, что его вопросы ей неприятны. Но девушка не промолчала. Ему показалось, что ей хочется быть с ним откровенной.
– Отца расстреляли…
– Прости, что я так любопытен.
– Ничего… Он был команданте… Они жили с матерью до того, как с ней произошло несчастье… Пожар, в котором она чуть не сгорела… Отец поступил благородно, женился на ней… А вот она, когда его забрали, отреклась от него… Теперь она напивается в одиночестве. Ставит пластинку с танго Карлоса Гарделя и пьет.
«Вспоминает свою Аргентину, гадина!» – зло подумал Блас.
– Дульсе Мария, я хотел бы вернуться в отель, – сказал он, искоса любуясь строгим профилем мулатки…
– Хорошо.
Остановив машину у входа в отель, она сказала:
– Я не живу с матерью. И очень бы хотела попросить тебя… Не придавай большого значения тому, что я дочь ответственного работника…
– Что ты делаешь вечером?
– Я в распоряжении вашей труппы.
– Значит, и в моем. Как бы ты посмотрела на то, чтобы поужинать со мной?
– Я бы сказала, что ты умеешь читать мысли.
