Текст книги "Счастливые слезы Марианны"
Автор книги: Хосе Антонио Бальтазар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 37 страниц)
Глава 8
После всех волнений, которые испытала Марисабель из-за козней Лили, ее отношения с Бето снова были такими, как после венчания Джоаны с Карлосом: они часто бывали вместе, один раз ходили в дискотеку.
Для того чтобы избавиться от приступов ревности к парку Чапультепек, куда коварная Лили завлекла Бето, она сама увлекла его туда. Они провели чудесный день среди детворы и пенсионеров, катались на карусели, лакомились мороженым и воздушным сахаром.
Когда они проходили мимо огромной сейбы, Бето указал на нее Марисабель и, подойдя к неохватному стволы, прислонился к нему спиной, сказав:
– Вот то самое дерево, у которого на меня напала со своими поцелуями Лили!
– Зачем мне знать это? – спросила Марисабель.
– Почему бы и тебе не сделать то же самое? – предложил «гнусный изменщик» Бето, закрыв глаза, раскрыв объятия и выпятив губы.
Она подкралась к нему и приложила к его губам два сложенных пальца, которые он поцеловал. Открыв глаза и убедившись в обмане, он хотел схватить ее, но она увернулась и бросилась бежать, что всегда – еще со времен праматери Евы – делают девушки, когда им нравится парень…
Луис Альберто не пощадил щепетильность Марисабель, позвав ее однажды в кабинет, чтобы показать «порнографические подвиги» ее подруги.
Будь дома Марианна, он бы посоветовался с ней. Скорее всего она бы не позволила ему шокировать Марисабель.
Но Луис Альберто считал по-мужски, что лучше правда, какая она ни есть, чем всевозможные дипломатические умолчания и экивоки.
Он достал одну из «умеренных» фотографий, которые олимпийская надежда Мексики – славный Сихисмундо Буэно отнял с подзатыльником у своего отпрыска и которые через посредство частного детектива Серхио Васкеса попали к Луису Альберто.
Он положил эту фотографию рядом с той, на которой Лили целовала Бето, прижав его к пресловутому невинному дереву.
– Отец! – сказала Марисабель. – Фотографию этой влюбленной парочки я уже видела. А что касается другой фотографии, то не решил ли ты воспитывать меня на примере того, что не должна делать девушка из порядочной семьи? Зачем ты мне показываешь эту гнусность?
Луис Альберто, посмеиваясь в глубине души над «взрослой» осведомленностью Марисабель о существовании столь фривольной продукции, строго сказал:
– Я понимаю, что любая девушка твоего возраста хотя бы раз сталкивалась с подобными произведениями порнографического искусства. И я не стал бы тебе их показывать с целью воспитания.
Луис Альберто помолчал, размышляя, стоит ли выводить на чистую воду ее подругу. И решил довести дело до конца. Он хотел, чтобы между Бето и Марисабель не было недомолвок. Сколько раз он сам и Марианна из-за козней недругов или по собственной глупости могли навсегда потерять друг друга.
– Считай, что ты участвуешь в телеконкурсе. Вопрос… Что общего между этими фотографиями. Включаю секундомер! – И Луис Альберто ударил ручкой по стеклянному абажуру старинной настольной лампы.
– Ну, обе пары занимаются одними и теми же непристойностями… С той разницей, что на этой фотографии, где изображен Бето, он, слава Богу, в одежде, но все равно у него страшно идиотский вид!..
– Осталось десять секунд!
– А на другой фотографии девушка, у которой не видно лица, щуплая, как голодная курица!..
– Премия тебе не присуждается. Смотри, глупенькая. Видишь «большую медведицу» на локте незнакомой негодяйки?
– Вижу…
Луис Альберто ткнул карандашом в локоть Лили на фотографии, сделанной в парке Чапультепек.
– О-о-о! – воскликнула Марисабель, растянув этот звук на несколько секунд. – Лили! Фу, какая гадость!
И чуть не задохнулась от страшной догадки:
– Так, значит, этот… который… с ней… тоже Бето?!
– Этот волосатый таракан?! Дочь, как ты могла такое подумать! – патетически, но не очень, воскликнул отец. – Чтобы мой Бето…
«А почему бы и нет? – заговорил в нем мачо. – Что он, импотент какой-нибудь! Да мой мальчик вполне!..»
Он чуть не прыснул в кулак, подумав о том, как в нем взыграло мужское начало, но, взяв себя в руки, высказался вполне в духе добропорядочного семьянина:
– Конечно, это не Бето. Это фотограф Кики, который снимал себя с девчонками скрытой камерой и продавал снимки вместе с наркотиками по школам. Тот же самый Кики, который участвовал в похищении Бегонии и был убит его дружком Себастьяном. Ты ведь знаешь эту компанию…
К несчастью, Марисабель знала эту компанию. И сама когда-то познакомила Бето с Лили и ее приятелями. Кто бы мог подумать, что эта развязная, но с виду обычная, «в духе времени» девчонка способна на такое! Бедная тетя Эльса!
– Отец, а тетя Эльса знает?
– Нет, мы скрыли от нее этот факт. А Лили я велел передать, что, если она однажды хоть на шаг приблизится к нашему дому, ей несдобровать!
– Все зависит от того, не захотят ли ее некоторые видеть в этом доме! – сказала с намеком Лили, но, видя как у понявшего, куда она клонит, Луиса Альберто сердито сдвигаются брови, быстро добавила: – Впрочем, для всех нас это хороший урок.
– Для всех вас! – уточнил Луис Альберто.
Она не сердилась больше на Бето, который чуть было не стал (но ведь не стал же!) добычей развратницы Лили.
Глава 9
Сеньор, назвавшийся Ласаро Кирогой, не преминул позвонить еще раз, попросив к телефону сеньору Марианну Вильяреаль.
Бартоломео удивило, откуда он знает о ее приезде, что он и сказал Марианне, подзывая ее к телефону. Однако звонивший сам ответил на этот вопрос: узнал он о том, что донья Марианна наведалась на свое ранчо, от своего брата-таксиста, который привез ее с аэродрома.
– Не могли бы вы уделить мне хотя бы полчаса, чтобы поговорить о том, что вас, возможно, заинтересует?
– О чем именно?
– Видите ли, я часто бываю в ваших местах, и не раз, видя плачевное состояние вашего ранчо, хотел справиться у вас, не склоняетесь ли вы к его продаже?..
– Сеньор Кирога, скажу вам откровенно, что не склоняюсь…
– Так, так… И все же, не были бы вы столь любезны, раз уж мы познакомились, принять меня?
– Сеньор Кирога, по крайней мере не в ближайшую неделю. Однако, если у вас есть еще какое-то ко мне дело, вы можете воспользоваться этой нашей беседой…
– Да, конечно. Я владелец танцевального салона «Эль Сапатео», о чем вас, как я понимаю, оповестил мой брат Элиас, полагающий своим долгом рекламировать мое заведение, что мне крайне неприятно, да и нет в этом нужды, так как мои дела и без того идут довольно успешно…
– Я очень рада за вас, – сказала Марианна, выслушав эту тираду и внутренне потешаясь над тем, как ловко человек рекламирует свое заведение, рассказывая о том, что в рекламе не нуждается. – И раз уж дела ваши идут и без того хорошо, то я откажусь от благотворительного посещения вашего салона…
– Но как раз о благотворительности я и хочу поговорить с вами! Нет, нет, не подумайте, что о благотворительности в мою пользу! Я устраиваю благотворительный бал в пользу детей-инвалидов и хотел просить вас быть его феей-хозяйкой.
«Напористый сеньор!» – подумала Марианна, рассмеявшись.
– Но я горбатая и кривая! К тому же у меня иногда выпадает вставная челюсть и я страдаю плоскостопием! – сказала она с озорством той Марианны, которая жила здесь давным-давно.
– Ах, донья Марианна, мой брат сказал, что вы вылитая Вероника Кастро!
– Вот как!
– А ваш юмор свидетельствует о том, что никто лучше вас не справится с этой ролью…
– Сама не знаю, что мне с вами делать! – расхохоталась владелица ранчо Вильяреаль.
– Позвольте мне заехать к вам. Я и вправду займу у вас немного времени…
– Вы знаете, скажу вам откровенно, сейчас дом в таком состоянии, что я не отважусь никого сюда пригласить…
– Тогда позвольте моему сыну Джеймсу заехать за вами в расчете на то, что вы осчастливите нас своим визитом.
Марианна сама не поняла, какие соображения заставили ее согласиться…
– Ладно. Пусть ваш сын позвонит мне утром, и мы договоримся, когда он заедет за мной. Заранее благодарю вас, сеньор Кирога.
К вечеру Марианна решила прогуляться. Ее сопровождал Бартоломео.
Взойдя на холм, с которого она любила в детстве наблюдать, как заходит за далекую горную гряду багряное солнце, она с замиранием сердца оглядывала знакомые места.
Вдали она различила новые контуры. Легкий дымок струился из трех труб приземистой фабрики, новый ажурный мост перепрыгнул через лощину, целый поселок из модерновых коттеджей вырос невдалеке, лесные насаждения скрыли красные проплешины на склоне ближайшей горы, в двух километрах от изгороди ее ранчо, у дороги, «клевали носом» несколько нефтяных качалок, матово серебрилось небольшое водохранилище, сбрасывавшее вниз почти вертикальную полосу воды, по склону другой горы уходила к вершине ниточка фуникулера, по которой двигалась крохотная красная кабина.
Здесь, на холме детства, Марианне почудилось вдруг, будто она услышала шум катящегося Времени, под колесами которого исчезают и возникают земные пейзажи.
Только ее ранчо осталось таким, каким было. Время не снизошло до него, обошло его стороной, и оно обветшало, стало похожим на музейный экспонат под открытым небом, который можно показывать школьникам, изучающим историю.
Но даже экспонаты под открытым небом не выглядят так, как ее запущенное фамильное наследство.
Марианна устыдилась, ей стала понятна укоризна дона Бартоломео, она вспомнила его слова о земле-женщине, рассчитывающей на любовь, и как женщина поняла его…
Ей захотелось возродить свое ранчо, чтобы оно снова ожило, дало радость ей, ее семье и работающим на нем людям.
Она была бы не прочь ухаживать здесь за своими внуками. Чтобы они росли, вдыхая этот воздух, и поближе познакомились с мексиканским солнцем на холме ее детства.
Глава 10
Блас сидел с Дульсе Марией за столиком гостиничного ресторана «Версаль», где на сцене под невообразимо громкий бой барабанов и визг труб безвкусно разодетые, вернее, полураздетые танцовщицы бились в падучей, которую ведущий объявил как тропический танец «гуагуанко».
– А ты умеешь танцевать это землетрясение? – чуть ли не заорал Блас, пытаясь перекрыть экологически вредный шум.
– Конечно! – крикнула Дульсе Мария, конвульсивно задергавшись в кресле, чтобы показать в сидячем положении, как бы она станцевала этот танец, если бы была на эстраде.
После напряженных дней в Мексике Блас расслабился. Мрачные мысли покинули его. Напротив него сидела поразительно красивая девушка. Он радовался, что она согласилась провести с ним вечер.
По окончании программы место за роялем, стоявшим около танцевального круга, занял широкоплечий темнокожий музыкант.
Вдоль опущенной крышки рояля стояли высокие табуреты, на которые сели несколько посетителей ресторана, поставив на крышку свои бокалы.
Подсел к роялю и Блас с Дульсе Марией.
Музыкант заиграл и запел, тихо и проникновенно, кубинскую песню «Черные слезы», в которой влюбленный порицал любимую за то, что она покинула его, но, вместо того чтобы «ругать ее с полным правом», он «услаждается ею в мечтах»…
Дульсе Мария увлекла Бласа на круг, и они закружились в умеренно ритмичном танце.
– Смотри-ка! Ты умеешь танцевать по-кубински! – сказала она. Эта похвала обеспокоила «мексиканца», и он, пользуясь тем, что в музыке был небольшой карибский синкоп, пару раз «невпопад» наступил ей на ногу.
– Напрасно я похвалила тебя, – сказала Дульсе Мария, шутливо нахмурив брови.
– Я провожу тебя, – сказал Блас, когда они вышли из ресторана в вестибюль отеля.
– А ты сможешь один вернуться в отель на машине?
– Не знаю… Наверно, – сказал он, внимательно посмотрев на Дульсе Марию.
– Хорошо, Блас, – ответила она, улыбнувшись.
Дульсе Мария жила не очень далеко, около здания университета, там, где Ведадо граничит со Старой Гаваной.
По крутой лестнице они поднялись на четвертый этаж старинного дома, в мансарду с прохладным мраморным полом и старинной мебелью.
– Это мебель твоих предков?
– Это мебель тех, кто бежал с Кубы, кто жил здесь раньше…
– Не боишься, что они вернутся?
Дульсе Мария внимательно посмотрела на него и ничего не ответила. Она прошла на кухню и принесла большой кувшин с апельсиновым соком и высокие стаканы.
– Я боюсь, что они вернутся не скоро…
Этот двусмысленный ответ через минуту после вопроса обескуражил его.
– Не понимаю, – сказал Блас.
Она подошла к нему, положила руки ему на плечи и неуверенно поцеловала в губы.
Волна нежного чувства накатила на Бласа. Он бережно обнял ее и, положив руку ей на затылок, прижал ее губы к своим, словно боялся с ними расстаться, словно они были источником жизни, оторвавшись от которого, он погибнет.
Она увлекла его в ванную. Не зажигая света, они разделись и встали под душ. Так и стояли, обнявшись, прижавшись друг к другу, ухом к уху, будто каждый хотел услышать мысли другого.
Внезапно вода перестала литься, вместо нее из душа раздавалось дребезжащее сипение.
Блас осторожно обтирал большим полотенцем ее смуглое тело, словно боясь причинить ей боль, и целовал ее мокрое лицо…
Наслаждаться ею было желанно и одновременно кощунственно. Но ее глаза, которые казались то безумными, то страдающими, то спящими, неотрывно следили за ним, боялись, что он покинет ее, не утолив ее желания, не исчерпав до конца ее нежности…
Он проснулся оттого, что где-то неподалеку загорланил петух.
Это удивило его: петухи под небоскребами. Впрочем, то ли еще бывает на «острове полной свободы»…
Она ждала его пробуждения как любящая собачонка и, подобно ей, тут же полезла целоваться.
– Девушка, кто ты такая? И почему в моей постели? И вообще, где я? – воскликнул Блас.
– Меня зовут Дульсе Мария! И я в своей постели, а не в твоей! А вот кто ты и откуда, неизвестно! – радостно завизжала она, набросившись на него, как девчонка, затевающая возню…
Он решил высадить ее за два квартала до отеля. Не хотел появляться вдвоем в столь раннее время. Она улыбнулась.
– Кого ты хочешь обмануть? Служащих отеля? Кубинское министерство внутренних дел лучшее в мире. Поверь мне…
– Тебе видней, – сказал он, покосившись на нее. Если ты тоже из «внутренних» то внешне ты самая лучшая из них…
В номере, собирая чемодан перед выездом в Варадеро, где у труппы кабаре «Габриэла» было первое выступление, Блас еще и еще раз вспоминал произошедшее минувшим днем и ночью.
Ему показалось, что он и не уезжал с Кубы. Дульсе Мария вернула ему чувство родины стремительно и ярко. Он вспомнил чье-то изречение: родина там, где тебе хорошо. Значит, теперь он был дважды на родине – на земле, где вырос, и на земле, где ему было сейчас хорошо.
Но он тут же взял себя в руки: что же это за родина, где ему было так плохо!
И снова ему пришло на память «оплавленное» лицо Хуаниты. Он никак не мог связать ее с Дульсе Марией. Да и считала ли ее Дульсе Мария за мать?..
Глава 11
На празднике, устроенном в честь возвращения Чоле, приглашенная на него Клаудия не успела осуществить обещанное ею анкетирование.
Она позвонила на следующий день. К телефону подошел Луис Альберто.
– Дон Луис Альберто, могу ли я прийти к вам, чтобы получить ответы на мою анкету?
– Понимаете, Клаудия, – замялся он, – после всех событий мои дела на фирме несколько запущены…
– Дело в том, что я завершаю мою работу и должна провести несколько последних опросов на этих днях…
– Может быть, на ваши вопросы ответит Бето?
Клаудия выдержала пристойную паузу, чтобы не обнаружить свою радость: именно с Бето она и мечтала встретиться, – предложение Луиса Альберто было как нельзя кстати.
– В общем-то я хотела поговорить с вами. Но если вы сейчас не можете и уверены, что Бето не откажет мне, то отчего же… Пожалуй, начну с него.
Луис Альберто, извинившись перед Клаудией, сказал, что сейчас позовет Бето, и они сами решат, когда и где им встретиться.
Бето обрадовался звонку Клаудии. Он был очень благодарен ей за все, что она сделала для мамы Чоле. Только она, одна из тысяч прохожих, почувствовав неладное, склонилась над старой женщиной в забитом пешеходами подземном переходе.
Во время праздника у них в саду Бето два или три раза поймал на себе ее внимательный взгляд поверх очков и улыбнулся ей.
Не надо было ему улыбаться – слишком неотразимой для неопытных девушек (да и умудренных любовным опытом женщин) была его белозубая открытая улыбка, в которой сквозила искренность Марианны и лукавое добродушие Луиса Альберто.
Она попросила его приехать в университет.
Они устроились на каменной лавке в университетском саду.
В руках у исследовательницы проблем семьи и народонаселения был блокнот и портативный репортерский магнитофон.
Клаудия повела себя весьма «научно»: у нее был строгий вид, а крайне сосредоточенный взгляд поверх озорно сдвинутых на кончик носа очков говорил о том, что дневные занятия и бессонные ночи, проведенные за компьютером, лишают ее возможности заниматься чем-либо еще, кроме напряженной исследовательской работы.
Клаудия предупредила, что будет задавать свои вопросы с учетом того, что Бето, насколько ока знает, не женат.
Бето сам не мог понять, почему поведение Клаудии показалось ему смешным. И он с иронией ответил:
– Это ты по моему виду определила?
– Бето, у меня мало времени…
– Нет, серьезно, кто тебе сказал, что я не женат?
Она тревожно вскинула брови но, поняв, что он шутит, строго сказала:
– Если ты не в состоянии отвечать, то так и скажи…
– Я в состоянии. Но только, прошу тебя, улыбнись. А то ты похожа на детектор лжи, определяющий, правду я говорю или нет!
Клаудия расхохоталась.
– Ты ведешь себя приблизительно так, как рассказывала донья Чоле. Но только она рассказывала про тебя маленького, а ты оказывается, ничуть не изменился с детства!
Бето растерялся.
– А что она рассказывала?
– Как ты в три годика, увидев у своего однолетки это место, спросил у Чоле, такое ли в точности это самое место у нее самой?
Бето, покраснев, закрыл лицо руками и захохотал так, что птичка с дерева уронила на магнитофон Клаудии нечто желто-зеленое.
Бето с деланным ужасом спросил:
– А больше она ничего не рассказывала?
Клаудия вытерла листком, вырванным из блокнота, птичью кляксу и, хихикнув, сказала:
– Могу пересказать…
– Нет, нет, только не это! – патетически воскликнул большой ребенок.
Так или иначе, из-за несерьезного отношения Бето к проблемам перенаселенности земного шара у Клаудии нашелся повод повременить с интервью, и она предложила Бето съесть мороженое в студенческом баре…
Клаудия вырвала из блокнота листок и написала на нем вопросы: «Являются ли для тебя твои родители образцом семейных отношений?.. Могли бы они иметь еще детей?.. Если нет, то является ли причиной этого материальное положение?.. Если нет, то что?..»
– Сделаем лучше так, – сказала она, передав листок Бето, – я надиктую остальные вопросы на магнитофон, отдам тебе пленку, и ты вернешь мне ее с твоими ответами.
Заглянув в блокнот и включив микрофон, она стала наговаривать вопросы, на этот раз с игривой интонацией:
– А вот сколько детей, дорогой Бето, ты хотел бы иметь?
– С кем? – дерзко спросил Бето, настроившись на ее интонацию.
– Ну, хотя бы со мной? – сама не зная почему, воскликнула Клаудия.
– Милая! Ты хотела бы иметь от меня детей? – включаясь в игру, нежно спросил Бето.
– О да, и не меньше пяти! – наигранно страстно ответила Клаудия, отложив магнитофон, забыв, что не выключила его.
– Не много ли?
– В самый раз, дорогой!.. А теперь ответь, – сказала она, снова взяв магнитофон. – Родил бы ты детей по расчету?.. Позволил бы мне делать аборт?..
На этом месте пленка кончилась. Вынув ее из магнитофона, она порылась в сумочке и огорченно сказала:
– Забыла запасную кассету! Жаль. На этой записана хорошая музыка. Ты ее не стирай. Остальные вопросы я припишу к тем, что написала вначале.
Она отдала кассету Бето и старательно приписала дополнительные вопросы…
Глава 12
Письмо от Луиса Альберто невероятно обрадовало Марианну.
Оно пришло почти сразу же после ее приезда на ранчо. Перемена места, новые мысли и заботы смягчили сердце Марианны, заставили посмотреть на события минувших дней как на нечто постороннее, не имеющее столь большого значения.
Не раз в жизни она убеждалась, что вещи, перемещаясь из реальности в память, теряют мрачные краски. Многое из того, что поначалу кажется ужасным, предстает в спасительном свете памяти обычным, а зачастую и комичным.
Увиденная в квартире Виктории картина, повлиявшая на решение Марианны уехать, снова встала перед ее глазами и не вызвала в ней на этот раз такого гнева, такой ревности, такой обиды. То, как она отреагировала на увиденное, было скорее данью традиции, данью образу мыслей «честной» замужней женщины, страхом перед приближением «новой кометы».
И если ничего такого не было (и, скорее всего, действительно не было), то какие чувства должен был испытывать Луис Альберто, когда читал оставленное ею у него на столе письмо, пусть даже и «мирное»?
Она была почти уверена: двумя телами, разметавшимися на тахте, владело не желание обладать друг другом, а желание спать.
«Трое в одной постели, – подумала, усмехнувшись, Марианна. – Он, она и сон…»
И еще она устыдилась, вспомнив, что на тахте между ними (подобно мечу между благородным рыцарем и девушкой) лежал телефонный аппарат. Они были одеты и выглядели изможденными не от любви, а от переживаний.
В те трудные часы – о чем еще могла мечтать Виктория, как не о том, чтобы дождаться вестей о сестре. Марианна представила себя на месте Виктории и поморщилась от угрызений совести.
Стыдно ей стало и за слова, сказанные ею Пато, – о том, что Господь за прелюбодеяние может покарать любовников смертью похищенной девушки. Уж не покарает ли Он ее самое за навет?!
Луис Альберто ни словом не обмолвился в письме о причине, побудившей ее уехать, не просил прощения и ни в чем не упрекал ее, и она была благодарна ему за это.
Он сообщал о благополучном вызволении Бегонии, о смерти одного из похитителей – Кики, который, оказывается, проник в квартиру Бегонии под видом специалиста по выведению мышей, о том, что полиция ведет расследование и поиск денег, данных Луисом Альберто на выкуп.
Она еще раз с гордостью подумала о великодушии и щедрости мужа.
Луис Альберто сообщил, что Бегонию, на время гастролей Виктории, принял к себе падре Адриан, и что его служанка Альба души не чает в девушке. Однако вызывает тревогу ее самочувствие: потрясения, пережитые ею, могут в любой момент вызвать обострение болезни.
Луис Альберто рассказал также об отлете труппы кабаре «Габриэла» на Кубу, о том, что он встретил на аэродроме, куда заехал, чтобы пожелать Виктории счастливого пути, Пато и передал ему просьбу Марианны «приглядеть» за Бето.
С комизмом описывал Луис Альберто праздник, устроенный в честь возвращения Чоле, в саду их дома, то, как дружно все пели «Сьелито линдо», а громче всех – наставница Марисабель, русская балерина Дарья Себастьянов, на день рождения которой Марисабель и Бето приглашены.
В конце письма он трогательно спрашивал, не надо ли ей что-нибудь прислать? Как она себя чувствует?
Между строк она прочитала его немой вопрос: долго ли она будет отсутствовать? Ему трудно без нее…
Хотя не составляло особого труда связаться с Мехико по телефону, что-то удерживало Марианну от этого. Не потому ли, что без телефона увеличивается расстояние, разделяющее людей, а разлука переполняет сердце сладостной тоской по любимому существу, – может быть, именно это лекарство для обретения нового дыхания и искала она?
Так или иначе, Марианна села за ответное письмо. В ящике стола она нашла старомодные розовые конверты с листками бумаги внутри, на которых было напечатано бледно-розовое сердце, пронзенное стрелой Купидона. Конверты источали легкий аромат лаванды.
На таком листке она и написала свое послание мужу.
«Дорогой Луис Альберто.
Благодарю тебя за твое милое письмо. Я живо представила себе праздник в честь возвращения Чоле и позавидовала вам, что вы могли все вместе петь «Сьелито линдо», хотя, думаю, вашему хору явно не хватало моего голоса: в детстве я замечательно пела эту песню. Особенно хорошо у меня получалось «Ай-ай-ай-ай!», от которого собаки начинали лаять, а отец прибегал, считая, что я упала с крыши.
Ранчо находится в плачевном состоянии. Дон Бартоломео строго отчитал меня за это. Он говорит, что земля – женщина и требует ласки.
Как женщина я верю ему. Но как собственница этого ранчо не понимаю, что с ним делать.
Я никак не могу смириться с мыслью, что могу его продать. Разве можно продать детство, память о родителях, любовь к родным местам!
Представляешь! В первый день приезда в моей комнате я поздоровалась со старым зеркалом, написала на нем «Здравствуй!», а оно ответило мне письмом, которое из него выпало. Письмо написано рукой отца некой Мириам. По всей видимости, женщине, которую он любил и с которой хотел попрощаться перед смертью. Да не успел…
Дом полон милых моему сердцу вещей. Я чувствую печаль и радость, находясь в нем. И благодарна судьбе, что она прислала меня сюда. Надеюсь, что вы позволите мне продлить на какое-то время эту печальную радость.
Дорогой Луис Альберто, почему ты ничего не пишешь о Бето, о том, как идут твои дела, о том, как чувствует себя дон Альберто, какие фортели выкидывает Белинда, какие отвары варит Рамона?
В письменном столе я нашла смешные конверты и бумагу для любовных посланий. Этих принадлежностей мне вполне хватит для писем «нашей разлуки», которая, надеюсь, продлится недолго. Не только у Пикассо теперь будет «розовый период», но и у нас!
Нежно вас всех обнимаю.
Любящая тебя Марианна».
