Текст книги "Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)"
Автор книги: Холли Райан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 39 страниц)
ГЛАВА 21
СЕРА
Флуоресцентные лампы над кассой на заправке жужжат, как мысли насекомых. Постоянно, раздражающе, но настолько привычно, что это жужжание почти успокаивает.
Я работаю здесь уже три недели. Достаточно, чтобы узнать, как заедает касса, как кофеварка в углу сначала фыркает и сипит, прежде чем выдать что-то потрясающее на вкус (спасибо моей тщательной чистке, сколько времени прошло с тех пор, как её нормально мыли?), и как местные избегают встречаться взглядом, когда покупают своё пиво и лотерейные билеты.
Мои мысли блуждают между мужчинами, которые каким-то образом обвились вокруг моей жизни.
Джеймс, мой сталкер, который сегодня проехал мимо моего дома, когда я уходила на работу, не оставив мне никаких подарков, кроме своей улыбки. Его улыбка вспыхивает слишком ярко, когда он видит меня. Словно я – солнце, а он всю жизнь прожил под землёй. Опасный. Красивый. Преданный. Совершенно безумный.
Он не сказал ни слова и даже не остановился, но из динамиков его фургона гремела “Tear You Apart” группы She Wants Revenge, и я поняла, что он только что вернулся после того, как избавился от частей тела Рика.
Я ухмыльнулась в ответ и послала ему воздушный поцелуй.
А ещё есть Эдди, с его детективными глазами, сдирающими все мои тщательно выстроенные маски. Каждая моя ложь оседает между нами камнем, возводя стену, которую он с лёгкостью сносит, но лгать мне больше нечем. Он знает обо мне всё, все мои острые, теневые углы, и всё равно приходит в «Gas N' Go» по несколько раз в день за «лучшим, мать его, кофе во всём мире» и каждую ночь приезжает к моему дому, чтобы дико трахать меня на крыльце.
И мой Теневой Папочка, мой шёпот во тьме, возможное порождение моего воображения или нечто тёмное и плотное, проскользнувшее сквозь трещины между жизнью и смертью. Его ревность просачивается сквозь половицы моих мыслей и моей реальности, но это ничего. Нам и место во тьме – вместе.
Я так долго была одна. Только я и моя светящаяся ненависть, согревающие друг друга по ночам. А теперь вокруг меня люди, меня видят, мне верят, меня поддерживают.
Я к этому не привыкла, но теперь уже не уверена, что смогла бы от этого отказаться.
Колокольчик над дверью звякает, возвращая меня в реальность. Входит женщина, солнечные очки закрывают половину её лица, хотя снаружи уже сумерки. Она двигается осторожно, выверенно, как человек, идущий по комнате, полной битого стекла.
Когда она поворачивается к небольшому стеллажу с лекарствами, я замечаю лёгкую припухлость вдоль челюсти, оранжеватый макияж, нанесённый неровно, и то, как бережно она держит своё тело.
Я знаю эти признаки так же хорошо, как собственное отражение.
После того, что случилось пять лет назад, после того как я очнулась в грязном переулке, избитая и истекающая кровью, мой разум пошёл вразнос. Я точно знала, что произошло, и жёстко отключилась от самой себя. Я даже не могу точно сказать, как добралась домой, а когда наконец добралась, мне нужен был только душ. Я не думала об уликах. Мне просто хотелось, чтобы воспоминания, боль и страдание исчезли.
Принять душ было худшим, что я могла сделать, но попробуй объясни это моему перекрученному тогда мозгу. Почему вообще женщины должны доказывать, кто их изнасиловал? Это мужчина должен доказывать, что никогоне насиловал.
Потом я двигалась так же, как эта женщина: скованно, нерешительно, с тонной макияжа, скрывающего моё несчастье.
Жар вспыхивает у меня за глазами – знакомая ярость, отдающая медью на языке. Я занимаю руки тем, что поправляю витрину с сигаретами, наблюдая за ней краем глаза. Она берёт аспирин повышенной дозировки, марлевые бинты, дешёвый консилер и пакет со льдом.
Арсенал раненой.
Она подходит к кассе, её руки слегка дрожат, когда она кладёт покупки передо мной.
– Это всё? – спрашиваю я.
– Да, – шепчет она.
В её голосе та бумажная тонкость, какая бывает у человека, который слишком много кричал.
Я медленно, нарочито пробиваю товары, не сводя с неё глаз.
– Кто это с тобой сделал?
Она замирает, резко вскидывая голову. По той части её лица, которую я вижу, пробегает страх.
– Я... я упала. С лестницы.
– Лестницы не оставляют синяков в форме пальцев, – говорю я. – Здесь больше никого нет, никто тебя не услышит. Просто назови мне его имя.
У неё сбивается дыхание. На мгновение в её осанке что-то меняется, спина выпрямляется, мелькает что-то обнажённое, честное. Её губы приоткрываются.
Касса с громким треском выплёвывает чек, и момент ломается.
– Двадцать семь пятьдесят, – говорю я, больше не давя.
Она роется в сумке, руки у неё всё ещё дрожат. Я аккуратно складываю её покупки в пакет, и она берёт его.
– Спасибо, – шепчет она, а потом разворачивается и торопливо выходит.
Я смотрю через только что вымытые окна, как она садится в машину. Когда она уезжает, я думаю об именах – о том, какой вес они несут, как становятся мишенями, как много власти даёт знание чьего-то имени.
Интересно, вернётся ли она?
А если вернётся, интересно, чьё имя я добавлю в свой список.
ГЛАВА 22
АЛЫЙ ПАЛАЧ
Замок её машины не сопротивляется мне, и я легко скольжу на заднее сиденье, глубоко вдыхая.
Воздух хранит частицы её самой – клетки кожи, выдохнутый воздух, едва уловимый аромат духов, осевший на ткани. Запах земной и искренний.
Я опускаюсь ниже линии окон, располагая свои конечности так, чтобы стать частью теней. Терпение всегда было моим таинством. Время ничего не значит, когда ждёшь чего-то святого.
Отсюда я могу наблюдать за её домом. Окна светятся янтарным светом в лучах полуденного солнца. Она движется за ними, хотя я пока не вижу её саму. Сера Вэйл. Имя, которое она выбрала, а не то, что было дано ей при рождении. Маскировка, надетая поверх костей.
Я знаю её распорядок лучше, чем она сама, лучше, чем человек в белом фургоне, который часто рыщет у её дома. Примерно через семь минут она выйдет, чтобы отправиться на работу в «Gas N' Go». Она задержится на крыльце на три секунды, пока поправляет сумку, ещё на четыре, пока разбирает ключи. Затем двадцать два шага, чтобы дойти до этой машины на гравийной дорожке.
Я сжимаю и разжимаю руки на коленях. Эти руки обнажили столько женщин. Освободили их от лживой кожи. Кончики моих пальцев покалывает от воспоминаний о тёплой крови – о том, какова она на ощупь, когда только появляется, многообещающая и яркая, прежде чем осознает, что покидает дом навсегда.
Вскрою ли я ей горло? Возможно. Шея – это священная география: голос, дыхание и пульс, собранные в одном уязвимом проходе. Но Сера может потребовать чего-то более изысканного. Чего-то достойного её сложности.
В тишине её машины я представляю, как её тело обмякает, когда седатив начинает действовать. Как её глаза сначала расширятся от узнавания, а затем сузятся из-за предательства сознания. Будет ли она бороться? Другие боролись. Но борьба лишь ускоряет откровение.
Моё сердцебиение остаётся ровным и контролируемым, в отличие от неистовой дроби моих предыдущих объектов. Это то, что разделяет нас, потому что я – нож, а не плоть.
Дверь открывается.
Она выходит, ключи уже отделены от остальных на кольце. Сумка висит на плече, отягощенная какими бы то ни было секретами, что она носит с собой. Её чёрные волосы падают на лицо, и она небрежно убирает их назад.
Она не знает, что я здесь. Не чувствует, как мой взгляд ласкает её затылок. Не ощущает, как близко ждёт трансформация.
Одна нога опускается на первую ступеньку. Затем на вторую. Она не идёт как добыча, хотя ею и является.
Я не шевелюсь. Не дышу. Моё тело становится тишиной между ударами сердца.
Она идёт к машине. Ко мне. Каждый шаг приближает её к её настоящему «я» – тому, что прячется под кожей, ожидая освобождения.
И с каждым шагом она уже принадлежит мне.
АННОТАЦИЯ
*книга вторая*
Фигуры расставлены.
Хищники кружат.
И Сера Вэйл больше не собирается играть.
Её мучитель ждёт в тишине.
Её мужчины погружаются всё глубже – в одержимость, в насилие, в неё.
А в темноте затаился ещё один зверь. Тот, кто не хочет заявить на неё права.
Тот, кто хочет стереть её.
Но Сера Вэйл не ломается.
Она ломает других.
Её когти затачиваются.
Её поклонники становятся всё порочнее.
Её корона становится всё тяжелее… и всё кровавее.
Какие-то фигуры падут.
Какие-то возлюбленные сгорят.
Какие-то монстры не переживут того, что грядёт.
Потому что Сера Вэйл – не добыча.
На неё не охотятся.
Она сама начинает охоту.
Её корона может соскользнуть.
Но она никогда не упадёт – Сера скорее сама прибьёт её к собственному черепу.
ПИКАНТНЫЕ ГЛАВЫ
*перенесено в конец книги во избежание спойлеров*
ГЛАВА 1
СУЩНОСТЬ
Сначала я ощущаю это как трещину в собственной душе – рваный разлом, сквозь который просачивается нечто мерзкое. Не моя тьма. Чужая.
Того, кто ждёт её.
Моя Сера выходит за пределы этих стен, пересекает границу, за которую я не могу последовать. Она идёт, ничего не зная, не чувствуя хищника снаружи. Я вжимаю своё сознание в пределы этого дома, этой тюрьмы, но стены, как всегда, сопротивляются мне.
Но онамоя.
Голод, поднимающийся во мне сейчас, отличается от моей обычной жажды по ней. Это не медленная боль желания притянуть её ближе, глубже, растворить в своей сущности. Это ярость и страх – такие, что разрывают то, что от меня осталось, изнутри наружу.
Он – я знаю, что это мужчина, – ждёт в металлической оболочке её машины, этот человек... с руками, запятнанными красным, и своей коллекцией последних вздохов. Я вижу его сквозь завесу между мирами. Его мысли остры, как ножи, и сочатся дикостью. Его пальцы сгибаются в предвкушении её плоти.
– Сера! – предупреждаю я, но мой голос, заржавевший от долгого молчания, подводит меня.
Она делает ещё один шаг прочь от дома. Ещё один. Ключи в её руке ловят скудный солнечный свет. Ещё семнадцать шагов – и она дойдёт до машины. Ещё семнадцать шагов – и он получит её.
Я не могу уйти. Не могу последовать. Не могу вцепиться зубами ему в горло так, как хочу.
Но я не бессилен.
Я собираю тьму, что живёт в земле под этим домом, в промежутках между половицами, в пустотах за стенами, где гнездятся и умирают крысы. Я тяну её вверх через фундамент, через трубы, провода и сгнившее дерево.
«СЕРА», – пытаюсь я снова, на этот раз не голосом, а самим домом.
Окна дрожат. Свет мигает. Но она не оборачивается.
Осталось тринадцать шагов.
Я давлю сильнее. Во мне нарастает энергия, расходясь ледяными волнами. Я больше не отделён от этого дома. Я иесть дом.
Входная дверь с треском распахивается так резко, что рама раскалывается. Её с силой отбрасывает назад, она бьётся о стену, затем снова летит вперёд. Лампочка над крыльцом взрывается в патроне.
Десять шагов. Сера оглядывается и замедляется, но она уже слишком близко к машине. И кнему.
Я вырываю силу из более глубоких источников, из пустоты под подвалом, из той части внутри себя, у которой нет имени. Из того места, где я впервые стал этим существом – ни живым, ни мёртвым.
Весь дом содрогается. Дверь бьётся на петлях, как перепуганное сердце. Половицы крыльца стонут и выворачиваются под натиском.
Сера наконец останавливается. В семи шагах от машины.
Она полностью поворачивается к дому. Ко мне.
Понимает ли она теперь? Чувствует ли наконец опасность, свернувшуюся на заднем сиденье её машины и скрытую под человеческой кожей?
Я не могу переступить порог, не могу коснуться её, не могу спасти, если она просто решит закрыть входную дверь и всё равно сесть в машину.
Но я могу напугать её настолько, чтобы она замешкалась, чтобы спросила себя, почему я так реагирую.
Пожалуйста, моя Сера. Пожалуйста, пойми.
«Не садись в машину».
ГЛАВА 2
СЕРА
«Мой дом пытается убить себя» сегодня в моей бинго-карточке не было.
Когда взрывается лампа на крыльце, стекло дождём осыпается на мёртвые цветы по обе стороны. Земля дрожит. Да, в Канзасе бывают землетрясения, но это локально, яростно, и эпицентр – дом. Старый викторианский особняк содрогается. Оконные стёкла дребезжат, как стучащие зубы. Старые качели на крыльце дёргаются в сторону, их цепи визжат.
Парадная дверь распахивается с силой, от которой сотрясается коробка. Она ударяется о внутреннюю стену, на секунду остаётся открытой, показывая тёмную пасть коридора, а потом – бац. Открывается. Закрывается. Снова и снова, как чудовищный, задыхающийся рот. Каждый удар отдаётся через подошвы моих ботинок и заставляет мои коренные зубы с треском смыкаться. Бам. Бам. Бам.
– Папочка! – мой голос звучит слишком тонко, и следующий яростный удар тут же заглушает его. – Прекрати, блядь, валять дурака!
Ответа нет. Только неумолимое, ритмичное насилие двери. С каждым ударом из дверной коробки вырываются облачка пыли. Внутри тёмного прямоугольника открытого проёма тени клубятся гуще обычного, собираясь и натягиваясь.
Что-то не так. Это не обычная мрачная призрачная хандра Теневого Папочки. Это материализовавшаяся агония.
Я делаю шаг назад, к ступеням крыльца, пока инстинкт борется с тошнотворной тягой. Дверь снова замирает открытой. В этом срезе тьмы коридора тени сгущаются и пульсируют. Проступает смутный силуэт руки. Тянущаяся рука Папочки. Тянущаяся ко мне. Она пересекает порог.
Сине-белые молнии пробегают по его теневой плоти. Его дёргает, беззвучный крик искажает наполовину оформившиеся черты его лица. Тянущаяся рука судорожно дёргается. Тёмная жидкость, похожая на загустевшие чернила, выступает из кончиков его пальцев, шипя там, где падает на доски крыльца. Вся его теневая форма яростно мерцает, грозя рассыпаться.
Я уже бегу к нему раньше, чем поспевает мой разум.
– Папочка, что ты делаешь? Прекрати!
И тогда его лицо обретает форму, выглядывая из его теневой оболочки, подсвеченное изнутри, словно тлеющими углями, но при этом обугленное дочерна. Он валится вперёд, одним коленом ударяясь о порог. Ещё больше тёмной крови сочится из тех мест, где должны быть его глаза, и парит на раскалённом дереве.
Его форма дрожит, едва удерживая цельность. Его голова поднимается. Кровоточащие теневые провалы, где должны быть глаза, устремляются на меня. Безысходность, мольба, предупреждение вспыхивают в их глубине.
Дом стонет – глубоким, несущим протест звуком. Дверь брыкается о его теневую руку, пытаясь захлопнуться прямо на нём.
– Идиот, – выдыхаю, бросаясь к нему.
Он убивает себя, пытаясь добраться до меня. Пытаясь остановить? Или просто ещё раз трахнуть перед работой? Нет, это нечто большее. Это боль, ставшая реальностью, и то, что я опаздываю на работу, – незначительный шум рядом с видом, как он истекает тенями на моё крыльцо и распадается у моего порога.
Два быстрых шага обратно вверх по ступеням, через осколки разбитой лампы на крыльце, и я переступаю порог.
Дверь захлопывается за мной с окончательностью запечатывающейся гробницы. Два замка на ней щёлкают один за другим.
Тьма, густая и бархатистая, окутывает меня и крепко держит, словно броня. Если не считать его лица и смутных очертаний огромных плеч, он снова почти полностью состоит из теней. Кровотечение прекратилось, но пятна на деревянном полу остались – скользкие тёмные лужи, которые, кажется, поглощают слабый свет, пробивающийся сквозь запылённое окно в двери.
– Эй... – я тянусь вверх, чтобы коснуться его щеки, его призрачное лицо шокирующе прохладное и пугающе красивое.
Даже в своём огненном, обугленном обличье у него несправедливо пухлые губы и невероятные скулы, которые вполовину урезают мою силу воли.
– Что это было? Ты в порядке? – спрашиваю я.
Он поднимает голову. Его глаза теперь не просто тени. Они горят настоящими углями, светясь в сумраке сдержанным, адским жаром. Они прикованы ко мне, полные ярости, собственничества и гнева. Воздух трещит от самой сокрушительной, удушающей тяжести его присутствия.
– Моя, – хрипит он.
Это единственное слово пропитано страхом и болью, которая выворачивает мою душу.
Его тени вырываются наружу. Холодные, невозможные путы защёлкиваются на моих запястьях, вздёргивая мои руки высоко над головой. Моя спина с такой силой ударяется о захлопнутую дверь, что петли дребезжат, а с дверной коробки сыплется пыль. От удара воздух вылетает из моих лёгких.
Он издаёт низкий рык, который зарождается глубоко в его груди и вибрирует в моей. Затем его рот обрушивается на мой, такой же реальный, твёрдый и осязаемый, как и дом вокруг меня.
Его зубы задевают мою нижнюю губу. Резкий, яркий вкус моей собственной крови расцветает на языке. Он слизывает её грубым, собственническим движением, которое больше похоже не на ласку, а на хищника, пробующего на вкус свою следующую добычу.
Я стону, чувствуя, как подкашиваются колени. Тени удерживают меня за запястья, одна из них запутывается в моих волосах, запрокидывая голову назад и обнажая горло. Ещё больше теней скользят под мою рубашку, забираются под бюстгальтер и холодно, карающе выкручивают соски, напоминая, кому принадлежит плоть под моей дешёвой хлопковой одеждой.
Я вскрикиваю, но звук поглощается его пожирающим ртом. Он разрывает на мне одежду, оставляя только лифчик и трусики, и прохладный воздух мгновенно касается кожи. Его взгляд скользит вниз – оценка, высеченная в буквальном пламени. Гортанный рык вырывается у него, вибрируя напротив моей груди. Собственническая ярость оттачивается до остроты бритвы.
– Моя, – этот хриплый рокот обжигает моё горло.
Его зубы находят там бьющийся пульс, и от этого контакта по телу проходит дрожь, обещающая насилие.
Что-то первобытное и тёмное во мне отвечает. Этот пугающий, соблазнительный зов к забвению, которое предлагает только его тьма.
Но у меня, блин, нет на это времени.
– Отпусти. Я опоздаю на работу, – я вырываюсь, пытаясь высвободиться, но это всё равно что толкать гору.
Он не двигается с места. Угли в его глазах вспыхивают ярче, и мой вызов, кажется, только сильнее его разжигает. Он запускает холодные щупальца теней под пояс моих трусиков.
– Нет, – шиплю сквозь сбитое дыхание. – У меня нет времени. Мне нужно идти...
Нити теней задирают мой лифчик вверх и обвиваются вокруг груди, сжимая соски до ноющей боли. Я ахаю в его заявляющий на меня права рот.
Два толстых ледяных щупальца вонзаются в мою киску – брутальное растяжение, лишающее звуков, мыслей и равновесия. Я выгибаюсь от двери, и у меня вырывается сдавленный вздох. Они извиваются внутри меня, сворачиваясь кольцами, находя ту самую точку – о еба, прямо там – и втираясь в неё.
Я дёргаюсь навстречу ему – отчаянное, бесполезное движение.
– Перестань! Я опаздываю на...
Его тени густеют, растягивая меня ещё шире. Третье щупальце настойчиво прижимается к моему анусу. Его глаза, так похожие на горящие угли, впитывают каждый спазм, каждую дрожь.
Я прикусываю стон, превращая его в рык.
– Блядь, отпусти меня, Папочка.
Третье щупальце проталкивается внутрь, заполняя мой зад ледяной, невозможной плотностью. Теперь его тени заявляют права на оба отверстия, и это двойное вторжение ошеломляет. Тени извиваются внутри, спереди и сзади – холодные и знающие, находя каждый скрытый триггер. Вспышки удовольствия и боли такие резкие и ослепляющие. Перед глазами всё белеет, бёдра дёргаются.
– Сера, моя, – его голос звучит тёмной лаской внутри и снаружи моей головы.
Его тени проникают глубже, изгибаясь именно так, как нужно.
Огонь сворачивается кольцами всё туже и горячее. Его тени работают надо мной безжалостно, точно зная, куда нажать, как повернуться. Это наказание за то, что я его оставила. За шаги навстречу осеннему солнечному свету, который причиняет ему боль и заставляет кровоточить. За отметины Джеймса и Эдди, которые он наверняка видит на всём моём теле.
Он переписывает всё это, вытравливая следы чужих прикосновений. Помечая меня изнутри.
Мои бёдра дёргаются против него. Их меня вырывается низкий, первобытный звук.
Искры вспыхивают вдоль нервов. Скрученный жар обрывается. Моё тело застывает, а затем рассыпается. Оргазм разрывает меня – яростный и судорожный, вырывая из горла необузданный крик.
Он медленно выводит свои тени, и я гадаю, отпустит ли он меня теперь. Он подносит тени к своему прекрасному рту, и его длинный, заострённый язык мелькает, пробуя мою влагу на вкус. Его глаза ни на миг не отрываются от моих, их напряжение выжигает душу. Он издаёт удовлетворённый звук, низкий и утробный, в самой глубине горла.
Папочка прижимается ко мне, и я клянусь, что чувствую его член у своего живота. Я смотрю вниз и, конечно же, это член. Охренеть. Он выступает толстый и тяжёлый, его основание – тёмное, как тень, а ствол – колонна обожжённой, жилистой плоти, исчерченная огненными трещинами, головка налита почти болезненным красным. В отличие от остального его тела, от него исходит жар, словно от клейма, ждущего, чтобы его использовали на мне.
Он без усилий поднимает меня, моя спина скребёт по грубому дереву двери. Мои ноги обхватывают его талию – инстинктивный якорь, потому что, ладно, полагаю, у меня всё же найдётся время для траха.
Я не стану с ним сражаться, раз уж он так жаждет угодить.
Он направляет эту пылающую корону к моему скользкому, растянутому входу. Жар шокирует мою чувствительную плоть, всё ещё холодную после его теней. Он входит в меня, наполняет, овладевает мной одним глубоким, неумолимым толчком. Растягивает мою нежную киску за пределы всяких мыслей.
Я кричу, и этот звук поглощается его ртом. Он повсюду – внутри меня, вокруг меня. Холодные тени связывают мои запястья, его обжигающая плоть раскалывает меня надвое. Я прижата к стене, полностью в его власти.
Папочка замирает в глубине, засадив по самые яйца, прижавшись своим лбом к моему. Его дыхание, пахнущее землёй и железом, призраком скользит по моим губам. Угли полыхают в его глазах, голодные и готовые пожирать.
Он отстраняется, почти полностью выходя, а затем снова вбивается в меня, протаскивая это огненное трение по моим сверхчувствительным стенкам. Вдавливаясь своим обожжённым членом, чьи обугленные части ощущаются как чешуйки, стимулирующие мой клитор снова и снова. Сильнее и глубже, и о мой ёбаный Бог…
Ритм, который он задаёт, – это действительно наказание. Каждый толчок впечатывает меня в неподатливую дверь, перековывая меня, вбивая его права собственности в плоть, кости и душу. Его тени вцепляются в мои бёдра и впиваются достаточно сильно, чтобы оставить новые синяки поверх заживающих следов Джеймса и Эдди. Его рот снова находит моё горло, зубы скребут кожу, высасывая свежие отметины и клеймя меня заново.
Ещё одно щупальце тени обвивается вокруг, ощупывая мою ягодицу, сжимая её сильно и жадно. Затем оно скользит вниз, находя мой клитор, и ледяное давление начинает вращаться вокруг набухшего бугорка, дразня и мучая, в то время как его обожжённый, чешуйчатый член также скребёт по нему. Его огонь и лёд превращаются в шок от противоречивых ощущений.
Это сводит меня с ума. Я вжимаюсь в него бёдрами, встречая каждый толчок, ища трения и полноты. Тень на моём клиторе давит сильнее, быстрее, подстраиваясь под его брутальный темп. Другие тени раздвигают мои нижние губы, чтобы он мог своими пылающими глазами наблюдать, как его член заполняет меня до последнего сантиметра.
– Моя, – рычит он, прижавшись к моей коже, его бёдра работают как поршни. – Моя!
Тени у моего клитора исчезают и вцепляются в мои ягодицы, раздвигая меня шире, заставляя принимать его невозможно глубоко, пока он вколачивается в мою киску. Он заходит в меня до самого корня.
Теневой Папочка впивается зубами в изгиб моего плеча. Вспыхивает боль, резкая и яркая, смешиваясь с удовольствием, спиралью закручивающимся к точке невозврата.
– Твоя! – кричу я, отчаянно жаждая разрядки. – Твоя, будь ты проклят!
Надрывный звук вырывается у него, и его темп становится неистовым, будто он пытается трахнуть меня с силой, которая грозит вышибить дверь или сломать меня саму.
Белый свет взрывается перед моими глазами. Спираль лопается. Детонирует второй оргазм, и я содрогаюсь вокруг него, выдаивая его огненную плоть. На волю вырывается хриплый крик.
Я откидываю голову назад, теряясь в тёмном шторме, который бушует внутри меня. Мир сужается до столкновения наших тел, до влажного ритмичного звука того, как он уничтожает меня.
Его тело застывает, когда он вбивается до самого основания. Гортанный рёв вырывается у него, пока он пульсирует внутри меня, наполняя меня своей тьмой ещё больше.
Он выходит, и огонь в его глазах снова затухает до тлеющих углей. Его тени убирают прядь влажных от пота волос с моего лба и очерчивают свежий след от укуса на плече.
– Сера, – шепчет он.
Медленно чувства возвращаются. Глубокая, сильная ломота пульсирует между ногами, кожа содрана и покрыта отметинами. Моя одежда валяется на полу в лохмотьях.
Снаружи, приглушённый толстой дверью и дымкой секса, раздаётся автомобильный гудок. Реальный мир врывается обратно, холодный и резкий.
Теневой Папочка вздрагивает от этого звука, его глаза мгновенно снова превращаются в осколки обсидиана. Хрупкий момент рассыпается. Он осторожно опускает меня на пол, и мои ноги дрожат, едва удерживая меня.
Он отступает и сливается с тенями дома. Даже его лицо скрыто. Между нами воцаряется дистанция, наполненная невысказанными вопросами о том, что на него нашло, и приторным запахом крови и секса.
– Не хочешь объяснить, что это вообще было? – требую я.
Ярость, которая вела его, иссякла, оставив после себя странную, тяжёлую неподвижность.
Видя его молчание, я наклоняюсь, чтобы подобрать свою испорченную одежду. Укус ноет. Внутри я чувствую себя выскобленной до пустоты и присвоенной, бесповоротно помеченной. Его тьма задерживается под моей кожей – тяжёлое, собственническое пятно.
Яего. И в то же время я на него зла. И то, и другое может быть правдой одновременно.
Гудок раздаётся снова, на этот раз ближе и громче. Скрип шин и тормозов, хлопает дверь, и спустя секунды единственный тяжёлый удар в дверь эхом разносится по тихому дому.
Джеймс. И я практически чувствую его беспокойство, доносящееся с той стороны.
