Текст книги "Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)"
Автор книги: Холли Райан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 39 страниц)
ГЛАВА 15
СЕРА
С Риверой что-то не так.
Позже той же ночью я стою у окна гостиной, кофе с виски остывает в руке, и смотрю на её машину, припаркованную на подъездной дорожке. Она не двигалась уже больше минуты. Ни смены позы. Ни взгляда на телефон. Даже свечения экрана, освещающего её лицо через лобовое стекло.
Просто… неподвижность. Возможно, она уснула, но это кажется не совсем верным.
Неправильность ползёт по позвоночнику, как ледяная вода, каждый позвонок считывает угрозу.
– Папочка? – ставлю кружку на подоконник.
Он уже материализуется, тени сгущаются у входной двери. Его угольные глаза вспыхивают ярче, пока он смотрит на меня, чувствуя то, что чувствую я.
– Опасность, – хрипит он, и слово вибрирует в половицах.
– Ты не почувствовал это раньше, как тогда, когда Алый Палач ждал в моей машине? – спрашиваю я.
Он начинает беспокойно вибрировать. Я воспринимаю это как «нет».
Я тянусь к телефону, чтобы позвонить Эдди, когда движение задевает периферию зрения.
Что-то тёмное, что-то, спотыкаясь, пересекает мой газон со стороны улицы.
Фигура, которая движется неправильно, шатается, падает вперёд на ладони и колени, волочит себя по мокрой траве с решимостью, граничащей с отчаянием.
Она валится в трёх метрах от моего крыльца и замирает.
У меня останавливается дыхание.
Даже в темноте, даже с такого расстояния, я знаю эту фигуру. Знаю эти широкие плечи, саму его огромность, то, как его тело занимает пространство.
– Джеймс.
Слово выходит сдавленным, неверящим. Я уже двигаюсь, хватаю пистолет с кофейного столика, где держала его с тех пор, как вернулась домой, телефон зажат в другой руке.
Папочка преграждает дверь раньше, чем я успеваю до неё дойти, его форма становится полностью плотной, неподвижной, как камень.
– НЕТ.
– Отойди, – пытаюсь протиснуться мимо него.
Это как пытаться сдвинуть гору.
– Ловушка, – его теневые руки сжимают мои плечи, холодные до ожога. – Сера. Ловушка.
– Мне похуй! – я вырываюсь из его хватки, паника царапает горло изнутри. – Это Джеймс там! Он ранен! Я ему нужна!
– Приманка, – голос Папочки сотрясает дом едва сдерживаемой яростью и страхом.
– ОТОЙДИ! – слова вырываются из меня, дикие и отчаянные.
Тени под моей кожей вырываются наружу. Они хлещут к нему, как щупальца.
Я бью его локтем в бок по пути к двери. Это как ударить дым, но, должно быть, в этом достаточно адреналина и моих кишащих теней, потому что он мерцает, на долю секунды теряет целостность, ровно настолько, чтобы я вырвалась, распахнула дверь и пересекла порог, выйдя в холодный ночной воздух, куда он не может последовать, где Печать держит его связанным, как бы он ни ярился.
– СЕРА! – его рёв летит мне вслед, сотрясая фундамент дома, заставляя окна дребезжать, – звук чистой муки.
Но я уже бегу вниз по ступеням крыльца, ботинки врезаются в мокрую траву. Земля скользкая и холодная, и я дважды едва не теряю равновесие, пока мчусь к рухнувшей фигуре.
Джеймс лежит на боку, лицом вниз в траве, одна рука вытянута к дому, словно он пытался доползти и у него кончились силы.
– Джеймс! – падаю на колени рядом, штаны тут же промокают насквозь. Бросаю пистолет и телефон на землю и дрожащими руками переворачиваю его. – О боже. О боже, Джеймс.
Его тело – руины.
Кровь покрывает каждый сантиметр. Один глаз полностью заплыл, плоть вокруг него фиолетово-чёрная и вздутая. Второй глаз находит меня сквозь марево, стеклянный и расфокусированный.
Дыхание вырывается из него влажными, мучительными рывками. Слишком громко. Слишком медленно. Звук человека, чьи лёгкие, возможно, наполняются кровью.
Но он жив.
Онжив.
– Я держу тебя, – мои руки зависают над ним, не зная, куда прикоснуться, где безопасно, где я не причиню ещё больше вреда.
Его рубашка и штаны изодраны, свисают кровавыми лохмотьями. Под тканью, ещё больше крови, свежей, сочащейся из вырезанных узоров на груди, животе, руках и ногах.
Я смотрю на машину Риверы, на единственного человека, который должен быть подмогой.
– РИВЕРА! МНЕ НУЖНА ПОМОЩЬ!
Она не двигается.
С этого угла, в свете, льющемся из моей открытой входной двери, я яснее вижу её через водительское окно. Вижу, как её голова откинута на подголовник. Вижу дорожку пенистой, густой слюны, тянущуюся из уголка расслабленного рта вниз по подбородку. Её глаза открыты, но ничего не видят.
Ёбаный в рот.
Позади меня тени Азраэля яростно бурлят вокруг дверной рамы, бьются о невидимый барьер порога, как зверь в клетке, бросающийся на прутья. Несколько лампочек, оставшихся целыми внутри, мигают, включаются, выключаются, включаются, выключаются в сбивчивом ритме. Его рёв бессильной ярости сотрясает окна, и трещины разбегаются по стеклу паутинными узорами.
Пальцы Джеймса распластаны в тошнотворно вывернутых направлениях, ногти сорваны начисто и покрыты запёкшейся кровью. Он слабо цепляется за мой рукав. Его рот двигается, пытаясь сформировать слова разбитыми, кровоточащими губами.
– Не говори, – я уже рыдаю, слёзы застилают зрение, пока пытаюсь подсунуть под него руки, поднять, затащить к дому, где Азраэль сможет помочь, где тьма сможет уберечь его. – Мне нужно занести тебя внутрь.
– Мо… – его голос – гравий, скребущий по битому стеклу. – Молит… ва…
– Береги силы, – выдавливаю я, сантиметр за сантиметром таща его назад. – Я тебя спасу.
– Бе… ги… – кровь пузырится у него на губах. – Беги!
Его здоровый глаз мечется к чему-то за моим левым плечом.
Укол попадает мне в шею, как осиное жало.
Остро. Холодно. Мгновенно.
Нет.
Нет.
Зрение мутнеет по краям, мир становится мягким и сновидческим. Колени подкашиваются.
Я пытаюсь повернуться. Пытаюсь увидеть, кто стоит за мной, но тело больше не отвечает. Мышцы не слушаются.
Мир заваливается набок, гравитация тянет вниз, к мокрой траве. Изуродованное лицо Джеймса то появляется, то расплывается перед глазами, его рот всё ещё двигается, всё ещё пытается предупредить меня, хотя уже слишком поздно, слишком поздно, слишком поздно.
За моей спиной, откуда-то издалека, рёв Азраэля разрывает ночь, нечеловеческий и мучительный. Звук чего-то древнего и могущественного, что рвёт себя на части, пытаясь вырваться, пересечь порог, спасти меня.
Сам дом содрогается. Доски стонут. Стекло разлетается.
Но всё меркнет.
Всё меркнет.
А потом тьма заглатывает меня целиком.
ГЛАВА 16
СЕРА
Сознание возвращается обрывочными фрагментами.
Сначала, вкус меди и химии, покрывающий язык, будто я лизала батарейки… обычное дело.
Минуты, может, часы спустя, холод до костей, который поднимается от того, на чём я сижу, и расходится по позвоночнику.
Потом боль в шее, там, куда вошла игла, пульсирующая в такт сердцебиению.
Я пытаюсь открыть глаза, но веки кажутся тяжёлыми, склеенными. Я заставляю их разомкнуться, ресницы с трудом отлипают
Темнота.
Но не полная. Где-то впереди есть источник света, тусклый, красный, как знак аварийного выхода, просвечивающий сквозь слои грязи. Он окрашивает всё багровыми тенями, превращает мир в фотолабораторию, где кошмары проявляются медленно, один ужасный образ за другим.
Моргаю, пытаясь прояснить зрение. Пытаюсь разобрать очертания в полумраке.
Я не в подвале.
Осознание приходит медленно, одурманенный мозг с трудом обрабатывает масштаб пространства вокруг. Оно кажется огромным и открытым. Я чувствую высокие потолки, даже если не вижу их, по тому, как моё неглубокое дыхание и скрип стула подо мной не отскакивают обратно, как в маленькой комнате. Холодный воздух движется, циркулирует сквозь пустоту, которая тянется дальше слабого красного свечения.
Возможно, авиационный ангар или склад. Что-то промышленное и заброшенное достаточно давно, чтобы сюда уже никто не заглядывал. Такое место, где крики будут эхом разноситься и умирать, так и не добравшись до тех, кто мог бы помочь.
Руки связаны за спиной, грубая верёвка впивается в запястья, волокна цепляют кожу при каждом малейшем движении. Лодыжки тоже, туго привязаны к ножкам стула, которые не сдвигаются, когда я проверяю. Сам стул прикреплён к полу, может, болтами, или просто такой тяжёлый, что разницы нет.
Сердце пускается вскачь, адреналин выжигает последние обрывки седативного тумана.
Думай. Сосредоточься.
Это Винсент привёз меня сюда? Он наконец выполнил ту угрозу, к которой всё шло, наконец решил навсегда убрать проблему по имени Сера Вэйл/Пенелопа Сескени?
Или это Алый Палач, добавивший меня в свою коллекцию женщин, которых хочет разобрать на части, содрать слой за слоем, пока не найдёт ту правду, что, как ему кажется, прячется под моей тщательно выстроенной бронёй?
Но потом я вспоминаю Джеймса. Истекающего кровью и сломанного на моём газоне, его изуродованное тело и отчаянное предупреждение. Его возвращение после дней тишины не может быть совпадением. Алый Палач вернул его. Использовал как приманку.
И я её взяла. Побежала прямо в ловушку, как безрассудная, склонная к саморазрушению идиотка.
Я проверяю верёвки на запястьях, осторожно выворачивая руки. Они тугие, но кровообращение не перекрывают. Тот, кто меня связал, знал, что делает, и затянул верёвку достаточно крепко, чтобы удержать, но достаточно свободно, чтобы не повредить ничего, что могло бы помешать тому, что будет дальше.
Желудок дёргается. Я не могу думать о том, что будет дальше. Пока нет. Не пока у меня ещё есть варианты.
Мой нож.
Мысль пронзает панику. Маленький клинок, который я держу пристёгнутым внутри сапога, тот самый, что ношу со времён Канзас-Сити, с тех пор как поняла: быть вооружённой, единственная надёжная форма безопасности в мире, который хочет причинить тебе боль.
Я замираю полностью, все чувства напряжены, слушают. Ни шагов. Ни дыхания, кроме моих собственных рваных вдохов, эхом возвращающихся от далёких стен. Если кто-то наблюдает, он либо очень тихий, либо стоит где-то далеко во тьме, за пределами красного света.
Осторожно, едва осмеливаясь надеяться, я тянусь к своим теням.
Темнота откликается мгновенно, свивается вокруг моих пальцев. Я посылаю холодный отросток вниз по ноге, тонкий и точный, как игла. Он скользит мимо края джинсов, в сапог, ощупывает икру, пока не находит маленькие ножны, пристёгнутые там.
Тень обвивается вокруг рукояти, вытягивает клинок свободно, с шёпотом стали по коже, который в тишине кажется оглушительным. Медленно она поднимает оружие и вкладывает рукоять в мои связанные руки.
Победа вспыхивает во мне, яркая и острая. Я подставляю лезвие к верёвкам на запястьях и начинаю пилить, мелкими движениями, чтобы не шуметь слишком сильно.
Верёвка толстая и грубая, рассчитанная на промышленное использование, но клинок острый, и я работаю с отчаянной спешкой. Каждый нерв в теле орёт, чтобы я торопилась, освободилась раньше, чем тот, кто привёз меня сюда, вернётся и начнёт всё, что он запланировал.
Первое волокно расходится с тихим щелчком, который с тем же успехом мог бы быть выстрелом. Я замираю, слушаю.
Ничего. Никакой реакции из темноты.
Я продолжаю резать.
Ещё одно волокно поддаётся. Потом ещё. Запястья ноют от угла, от необходимости удерживать нож ровно, пока я пилю вслепую, но я не останавливаюсь.
Остатки верёвки падают кольцом позади моих ступней.
Руки свободны.
Я вывожу их вперёд, разминаю пальцы, возвращая в них чувствительность, пока осматриваю темноту в поисках движения, любого признака, что кто-то меня заметил. Всё ещё ничего. Только красный свет впереди и огромная пустая тишина, давящая со всех сторон.
Я наклоняюсь, дрожащими пальцами принимаясь за путы на лодыжках. Эти узлы туже, сложнее, но теперь я хотя бы вижу, что делаю. Поддеваю лезвие под петлю, выворачиваю, пилю. Верёвка сопротивляется, затем поддаётся.
Последняя привязь падает.
Я свободна.
Вскакиваю на ноги, крепко сжимая нож в правой руке, и разворачиваюсь к красному свету, к тому, что я отчаянно надеюсь увидеть знаком выхода, отмечающим путь прочь из этого кошмара.
Я успеваю сделать два шага, прежде чем меня накрывает боль.
Будто каждая клетка моего тела внезапно тянется в разные стороны одновременно. Растягивается и сжимается, рвётся и давит.
Я кричу.
Звук вырывается из меня, животный и сырой, когда я падаю. Колени ударяются о бетон так сильно, что я чувствую, как что-то хрустит.
Что происходит? Откуда эта боль?
Я цепляюсь за пол, пальцы скребут по холодному бетону, пытаясь удержать себя, пока боль медленно, мучительно отступает. Зрение плывёт. Желчь подступает к горлу.
Дыши. Просто дыши.
– Ты забыла, – говорит голос откуда-то из темноты за пределами моей досягаемости, спокойный, размеренный и совершенно равнодушный к моим страданиям, – я уже бывал в твоём подвале, Пенелопа.
Я замираю. Полностью. Окончательно.
Этот голос. Я его не знаю. Никогда в жизни раньше не слышала.
Но он назвал моё настоящее имя.
Имя, которое я похоронила, когда стала Серой Вэйл.
И только тогда, с ужасом, холодно собирающимся в животе, я осознаю, что у меня под пальцами. Не просто бетон, а линии. Борозды, глубоко вырезанные в полу, с краями достаточно острыми, чтобы цеплять кожу.
Прямая линия проходит под моей правой рукой. Угол пересекает её. Ещё одна линия тянется от этого стыка, идеально вымеренная.
Семь вершин звезды.
А в центре, прямо под моим стулом, имя.
ПЕНЕЛОПА
Печать Растворения.
Такая же, как в моём подвале. Такая же, как печать, которая удерживает Азраэля, держит его привязанным к дому, медленно растворяя веками, если мы не найдём способ её разрушить.
Но в центре этой вырезано моё настоящее имя. Имя, которое знает Алый Палач, имя, которое он написал на тех фотографиях со мной в светлом парике, фотографиях, которые отдал Винсенту.
Понимание обрушивается на меня волной чистого, ледяного ужаса.
Алый Палач не просто увидел Печать в подвале. Он изучил её. Понял её. Узнал, как та работает и как может удерживать зло или того, кто испорчен злом.
Он изучил и меня тоже. Нашёл моё настоящее имя и собственными руками вырезал его в бетоне.
Он построил клетку, созданную специально, чтобы удержать меня.
И я заперта здесь на столько, сколько продержусь, пока Алый Палач меня не убьёт.
– Нет, – слово выходит сломанным, едва громче шёпота. – Нет, нет, нет!
Я скребу ногтями по вырезанным линиям, пытаясь исцарапать их, разрушить узор, но они слишком глубокие. Ногти бесполезно скрябают по камню, ничего не меняя.
Из темноты за пределами красного света приближаются шаги, размеренные и неторопливые, спокойная походка того, кто точно знает, сколько у него времени, потому что добыча никуда не уйдёт.
И всё же я отползаю назад, пока плечи не упираются в стул, к которому меня привязали, металл холодный и неподатливый у позвоночника. Нож до сих пор зажат у меня в руке, но что толку от клинка против того, до кого я не могу дотянуться? Против того, кто начертил линию, которую я не могу пересечь без боли, разрывающей каждый нерв?
Он наблюдал. Ждал, когда я очнусь. Ждал, когда пойму.
Ждал, когда я осознаю, что вся моя сила, вся моя тщательно собранная свита, все мои планы местиничего не значат, если я не могу выбраться из этой Печати.
Я стану ещё одной жертвой.
Ещё одной сорванной маской.
Ещё одним телом, которое через страдание раскрывает правду.
Шаги останавливаются сразу за краем Печати.
И в темноте ждёт Алый Палач.
Я запрокидываю голову и кричу, ярость, ужас и отрицание выливаются одним первобытным звуком, который эхом разносится по огромному пустому пространству, отскакивает от далёких стен и высоких потолков, прежде чем умирает, так и не найдя свободы.
Так и не добравшись до тех, кто мог бы прийти меня спасти.
ГЛАВА 1
АЗРАЭЛЬ
Она исчезла.
Ушла.
Слово недостаточное. «Ушла» подразумевает уход, подразумевает движение из одного места в другое, подразумевает пункт назначения, который можно найти и до которого можно добраться.
Это не уход. Это отсечение. Конечность, оторванная от тела. Частота, внезапно ушедшая в ровную линию.
В один миг она была здесь, её сердцебиение барабанило через нашу связь, её страх был ярким, электрическим и живым. Потом Алый Палач вырвал её, а некоторое время спустя между мной и Серой что-то захлопнулось. Стена. Барьер с намерением.
Я знаю форму этого намерения. Я прожил внутри него больше сотни лет.
Кто-то запечатал её так же, как запечатаня.
Понимание взрывается внутри меня, и дом отвечает.
В ванной наверху лопаются трубы, вода с напорным визгом бьёт по плитке. Мороз распускается по окнам гостиной, разбегаясь от центра к краям кристаллическими узорами, раскалывающими стекло. Кухонный потолок трескается, рваная линия рассекает штукатурку от стены до стены, осыпая столешницы белой пылью.
Я бросаюсь на чёрную пустоту, обрамлённую открытой входной дверью.
Порог держит. Он всегда держит. Печать Растворения гудит под фундаментом дома, её семиконечная геометрия вибрирует самодовольством клетки, которая знает, что сильнее зверя внутри.
Я снова бьюсь о порог. Дверная рама раскалывается. Дерево визжит. Лампа на крыльце взрывается ливнем искр и стекла. Но невидимый барьер не поддаётся. Он прогибается, впитывает удар, отбрасывает назад, и боль от соприкосновения прожигает мою форму, как железо, прижатое к открытой ране.
Я собираюсь во что-то настолько плотное, насколько могу, борюсь, бьюсь о Печать, а затем снова распадаюсь на тени. Поэтому собираюсь снова. Цикл мучителен, каждое растворение сдирает связность, каждое новое формирование стоит энергии, которую я не могу тратить.
Но остановиться я тоже не могу.
Снаружи я вижу газон. Вижу его.
Джеймса.
Кулак Серы лежит в мокрой траве в трёх метрах от крыльца, одна окровавленная рука тянется к дому, ко мне, к безопасности, до которой он почти добрался, пока тьма не поглотила Серу.
Его грудь поднимается и опадает неглубокими, сбивчивыми движениями. Под ним слишком много крови, чёрной, как масло, в тусклом свете. Порезы на его торсе, руках и лице блестят. Работа Алого Палача. Карта страдания, вырезанная на мышцах и коже.
Он умирает.
Если бы я мог пересечь порог, я бы помог. Мог бы обвить тени вокруг его ран, замедлить кровотечение, затащить внутрь, где моя сила, несмотря на Печать, крепче всего. Мог бы влить холод в его вены, чтобы притупить боль.
Но я не могу пересечь.
Три метра. Он в трёх метрах от моей досягаемости, и это всё равно что десять тысяч километров.
Справа от Джеймса на подъездной дорожке во тьме стоит неподвижная машина. Женщина внутри, та, которую Эдди прислал охранятьмою, обмякла на подголовнике. Пена у её рта высохла коркой. Грудь не поднимается. Глаза открыты, ничего не видят, отражают раздробленный свет моего разбитого крыльца.
Она уже ушла. По-настоящему ушла. Окончательно.
Ей я тоже не могу помочь.
Я обращаю внимание внутрь, хватаюсь за связь с Серой. Она до сих пор там, едва-едва. Я цепляюсь за этот факт. Сердцебиение Серы пульсирует на дальнем конце нашей связи, слабое и медленное, одурманенное, но живое.
Но наша связь неправильная, приглушённая, будто я слышу её сквозь камень, сквозь воду, сквозь слои намерения, созданного удержать именно то, чем она стала.
Сущность, нечто иное, всё ещё в основном человеческое снаружи, чтобы она могла обращать тени против своих мучителей. В обмен она пообещала мне свою душу.
И теперь Алый Палач использовал наш пакт против нас.
Должно быть, он создал для неё Печать, использовал её настоящее имя, «Пенелопа», как якорь, так же как грёбаный священник использовал «Азраэль», чтобы привязать меня к этому дому. Должно быть, Алый Палач изучил резьбу в моём подвале, когда убил там одну из своих жертв. Должно быть, заинтересовался ею и постепенно понял принципы достаточно, чтобы воспроизвести её.
И теперь моя Сера сидит в клетке его создания, её тени заперты, её сила удержана, пока я бесполезно беснуюсь в собственной тюрьме.
Я собираю остатки своей материи и тянусь через связь. Затем толкаюсь наружу, вбок, вдоль тончайшей нити связи, какая у меня есть с бодрствующим миром за этими стенами.
Разум. Эдди Кроу.
Я приходил к нему только во снах, пока он спал здесь, давал ему осознать моё присутствие, мою силу и моё владение Серой. Она доверяет ему. Она касалась его, произносила его имя с намерением, вплела его в ткань своей свиты.
Надеюсь, этого достаточно, чтобы достучаться до него.
Я сжимаю всё, что у меня есть, в один импульс чувства.
Ледяная ярость. Отсутствие Серы. Опасность. Приди.
Посылаю это наружу, как сигнальную ракету в бурю, не зная, достигнет ли она его, не зная, поймёт ли он, даже если достигнет. Это стоит мне дорого. Усилие сдирает ещё один слой материи, оставляет меня мерцать по краям, моя форма истончается до дымных клочьев.
Но я посылаю.
Потом посылаю снова.
И снова.
На газоне кашляет Джеймс. Кровь тонкой дымкой брызжет с его губ, ловя свет из разбитого окна. Его рука дёргается, сломанные пальцы слабо цепляются за траву. Он пытается ползти, всё ещё пытается добраться до дома.
– Джеймс, – прижимаюсь к порогу, мой голос едва ли хрип, который ночной воздух проглатывает прежде, чем он пролетает три метра.
Он меня не слышит. И даже если бы мог, что бы я сказал?
Она исчезла. Ты подвёл. Я подвёл. Мы все провалились.
Нет.
Провал подразумевает окончательность, а это не окончательно. Она ещё жива. Я чувствую её упрямое, настойчивое сердцебиение. Ритм женщины, которая переживала и худшее, и каждый раз когтями выбиралась из обломков.
Она переживёт и это.
Она должна.
Я не могу её потерять.
Это было бы хуже любого Ада. Хуже, чем быть запертым в трещинах гниющего дома ещё один век, ещё одно тысячелетие, крича в пустоту, которой всё равно.
Дом стонет вокруг меня, отвечая на мою му̀ку. Половицы коробятся. Гвозди с металлическим визгом вылезают из балок. Температура обрушивается, пока иней не покрывает каждую поверхность, а сам воздух не кристаллизуется в туман ледяных частиц, неподвижно висящий в комнатах.
Я ещё раз прижимаюсь к порогу. Дверная рама стонет, дерево раскалывается вдоль волокон, крупные щепки падают, как зубы из сломанной челюсти. Барьер обжигает. Печать гудит своим семикратным приказом.
Я отступаю от порога, потому что эта попытка стоила мне слишком дорого. Моя форма теперь едва связна, больше туман, чем тень, больше воспоминание, чем присутствие.
Сера.
Я шепчу её имя в пустоту между нами. Оно проваливается в приглушённую даль и исчезает, но я произношу его снова, потому что её имя – единственная молитва, которую я знаю. Единственное слово, не дающее тишине проглотить меня целиком.
Сера.
Сера.
Сера.
