Текст книги "Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)"
Автор книги: Холли Райан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 39 страниц)
ГЛАВА 7
ЭДДИ
Звонок раздаётся рано, вырывая меня из рваных снов о ритуальной крови и руках Серы, сжатых в моих волосах, пока она вытрахивает из меня жизнь. Член мучительно ноет, а вибрация телефона ощущается отголоском толчка у грудины.
– Кроу, – голос сыро скребёт по слогам.
– У нас ситуация, – голос помощника Луэго звучит встревоженно. – Судья из Канзас-Сити. Найден мёртвым в доме у озера здесь, в Уичито. Шериф хотел, чтобы ты был на месте ещё вчера.
Пульс резко бьётся о рёбра, но вдох я делаю медленный, выверенный.
– Причина смерти?
– Похоже на самоубийство. Вскрытые запястья. Жуткая сцена.
Я уже знаю. Прошлой ночью на мой одноразовый телефон пришло закодированное сообщение Серы:
Её холодная поэзия убийства.
Я уже спускаю ноги с кровати, тянусь к одежде, разложенной на стуле.
– Шериф уже там?
– Скоро будет. Шевелись, Кроу.
Мне нужно опередить Винсента и оценить ситуацию раньше, чем он сможет повернуть её в свою пользу.
Дорога сливается в пятно мокрых от дождя улиц и статичного шипения полицейского сканера, подтверждающего мрачную сцену, разворачивающуюся у озера.
Судья Каллахан. Вскрытые запястья. Предсмертная записка.
Мои пальцы крепче сжимаются на руле. Эта смерть не просто послание. Это тщательно собранная граната, брошенная в тщательно выстроенный мир Винсента.
Дом у озера, непристойное стеклянное сооружение, врезается в серый рассвет. Жёлтая лента ограждает его, будто здание заражено.
Офицер Палмер встречает меня у двери, лицо бледное под светом на крыльце.
– Детектив. Приготовьтесь, – её обычная профессиональность потрёпана. – Судмедэксперт ещё внутри.
– Рассказывай, – приказываю я, с щелчком натягивая нитриловые перчатки.
Она перелистывает блокнот.
– Анонимный звонок в службу 911 час назад. Мужской голос, сильно приглушённый, но звучал молодо и очень испуганно. Сказал: «Что-то случилось в “Суон-Шорс”. Это Каллахан. Всё выглядит плохо». Потом повесил трубку. Первый экипаж прибыл сегодня утром в 05:40. Входная дверь была не заперта. Визуально обнаружили жертву…
Она сглатывает.
– В гостиной. Массовая кровопотеря. Предположительно самонанесённые раны запястий. Предсмертная записка на ноутбуке рядом с ним. Сцена в основном нетронута. Ничего не трогали, кроме подтверждения отсутствия жизненных показателей.
– Загрязнение?
– Минимальное. Патрульные держали периметр.
Я вхожу внутрь, и Палмер следует за мной. Запах ударяет сразу, дорогая кожа и густая, приторная сладость подсыхающей крови. Утренний свет, водянистый и холодный, льётся сквозь огромные окна, высвечивая пылинки, танцующие над бойней.
Судья Каллахан сидит в плюшевом кресле, руки лежат по бокам, ладонями вверх, открывая изуродованные запястья. В его безвольной правой руке лежит знакомого вида нож, пальцы свободно покоятся на скользкой от крови рукояти. Я видел, как Джеймс вертел его в руках, но нож достаточно обычный, чтобы он мог пожертвовать им ради общего дела.
Кровь собралась на кресле под его руками, тёмными реками стекла по ткани и впиталась в дорогой восточный ковёр широкой, липкой лужей. Капли забрызгали ближайшие поверхности, как мрачные знаки препинания.
Предсмертная записка светится на экране ноутбука рядом с ним, открытая и ожидающая.
Я подхожу, осторожно ступая по окровавленному ковру. Доктор Мартин, судмедэксперт, поднимает взгляд от своего набора.
Её выражение мрачно-профессиональное.
– Детектив. Неприятное зрелище для такого раннего утра.
– Следы нерешительности? – спрашиваю я, приседая рядом с телом и сохраняя отстранённое выражение лица.
Я каталогизирую всё: угол ран, характер брызг крови, отсутствие защитных ран на руках, неестественное обмякшее положение, указывающее, что последней борьбы не было.
Мартин качает головой.
– На обоих запястьях по одному глубокому, решительному порезу. Лучевая артерия перерезана. На ноже его отпечатки. Рукоять крепко зажата в правой руке. Угол ран соответствует самонанесению, особенно первоначальный порез на правом запястье, нанесённый левой рукой. В большинстве успешных самоубийств со вскрытием запястий есть следы нерешительности, но не во всех, а смертельные раны часто бывают относительно чистыми. Это укладывается в версию самоубийства.
Версию самоубийства. Ту, которую написала Сера.
Я бросаю взгляд на экран ноутбука. Напечатанная записка леденит.
Я больше не могу жить с тем, во что превратился. Тяжесть моих грехов, решений, которые я извратил, правосудия, которое я развратил ради личной выгоды, стала невыносимой. Тем, кому я навредил во имя власти и богатства, я предлагаю этот последний поступок как недостаточное искупление.
Доказательства моих преступлений и преступлений других людей со значительным влиянием, таких как шерифы и сенаторы, находятся у меня в домашнем кабинете, за фальшивой панелью в книжном шкафу, слева от репродукции Ренуара. Пусть они скажут правду, которую я был слишком труслив, чтобы произнести при жизни.
Скажите моей жене, что мне жаль.
Идеально. Абсолютно, блядь, идеально. Это вплетает Каллахана в системную коррупцию и указывает прямо на целую сокровищницу доказательств. Имена не названы, а подразумеваются. Этого достаточно, чтобы разжечь пожар.
– Это… – я замолкаю, позволяя тяжести осесть ради Мартин и Палмер. – Масштабно. Нам нужно немедленно проверить эти доказательства, которые он упоминает. Пока они не исчезли.
Пока Винсент не вычистил кабинет судьи.
Палмер кивает, доставая телефон.
– Займусь, детектив. Подключу отдел по особо важным делам полиции Канзас-Сити, чтобы готовились к ордеру и входу.
Именно в этот момент Винсент широким шагом входит в дом, паук, спешащий к своей повреждённой паутине. Он полностью игнорирует меня, его взгляд прикован к телу, крови, изобличающему экрану ноутбука. Челюсть каменная. Костяшки пальцев, сжатых по бокам, белые как кость, пока он читает предсмертную записку.
Он оценивает ущерб. Просчитывает, какая часть его империи вот-вот рухнет.
Наконец он отрывает взгляд от экрана, пригвождая Палмер.
– Что вы делаете?
– Мобилизую полицию Канзас-Сити для изъятия доказательств в кабинете судьи, сэр, – докладывает она, держа телефон у уха. – По распоряжению детектива Кроу.
Глаза Винсента резко впиваются в мои, ледяные и обвиняющие.
– Должная осмотрительность, шериф, – отвечаю я ровным голосом. – В записке прямо упоминаются доказательства, хранящиеся по его основному месту жительства. Если не обеспечить их сохранность немедленно, есть риск утраты, вмешательства или уничтожения. Стандартная процедура предписывает отработать такую зацепку, особенно учитывая статус жертвы, – киваю на жуткую сцену. – И очевидное… отчаяние, на которое всё здесь указывает.
Я встречаю его взгляд, позволяя призраку моей сестры Лили мелькнуть у меня в глазах. Позволяя воспоминанию о сломленности Серы, о её шрамах подпитать лёд в моих венах.
Он подходит ближе, на губах оскал, но наружу выходит лишь негромкий ропот.
– А если доказательства подтвердятся?
– Общество выиграет. Система выиграет, – киваю, будто это очевидно, будто это, блядь, наша работа.
Вызов повисает в пропахшем кровью воздухе. Палмер бормочет что-то в телефон, не замечая безмолвной дуэли.
Глаза Винсента сужаются, и он делает полшага назад, движение скованное сдерживаемой яростью.
– Веди это дело по правилам, Кроу, – выдавливает он. – Каждая деталь. Каждый угол должен быть закрыт. Хочу предварительный отчёт у себя на столе до обеда. И сдержи утечки по этому делу. Всё должно оставаться тихо, пока мы не узнаем больше.
– Понял, – говорю я. – Настолько тихо, насколько возможно.
Он резко разворачивается и выходит, уже вытаскивая телефон из кармана. Делает звонки. Возводит стены. Но граната Серы уже взрывается.
Палмер заканчивает вызов.
– Канзас-Сити уже выезжает, детектив. Ордер ускорили. Они будут внутри в течение часа.
– Хорошо, – я снова окидываю комнату взглядом: труп, изобличающая записка, кровь, как пятно Роршаха19 из вины и мести.
Точка давления, в которую целилась Сера. Это не отправит Винсента за решётку, по крайней мере пока. Но это даст трещину в фасаде. Заставит людей шептаться. Запустит расследования. Заставит Винсента потеть.
А я буду тем, кто методично задокументирует трещины, представит доказательства, подпитает слухи. Клинком, замаскированным под ремонтника.
Поздним утром того же дня, уже в участке, адреналин схлынул, оставив после себя пустой гул и стойкий металлический привкус крови где-то в пазухах. Я глубоко погружён в предварительный отчёт, описываю сцену, раны, содержание записки, срочное обеспечение сохранности доказательств в Канзас-Сити, когда Винсент заполняет дверной проём, как грозовая туча.
Он закрывает дверь с тихим, намеренным щелчком.
– Пару слов, детектив, – он не садится, он нависает.
Я сохраняю документ и откидываюсь назад.
– Шериф.
Он изучает меня, взгляд хищный.
– Мне звонил мэр Кенсингтон. Судя по всему, рейд полиции Канзас-Сити в домашнем кабинете Каллахана оказался плодотворным. Шокирующее количество документов, связывающих судью с сомнительными решениями, финансовыми нарушениями и, – его губа кривится, – необоснованными обвинениями в адрес других видных лиц.
– Правда? Каких? – я держу тон нейтральным.
– В основном сенаторов. Многие знали Каллахана, и знали хорошо. Они говорят, что мужчина не был подавлен. Не был «суицидальным типом», – он презрительно изображает кавычки пальцами. – У него были планы. Забронированный отпуск. Внуки должны были приехать на следующей неделе.
– Люди прячут глубины, шериф, – возражаю я, и воспоминание о последнем, скрытом отчаянии Лили становится свежей раной, хотя я потерял её много лет назад. – Я… я терял людей из-за самоубийства. Моя сестра…
– Мнепохуй на твою сестру! – рычание Винсента вырывается внезапно, злобно, слюна летит изо рта. – Это не консультация по горю, детектив. Это потенциальное грёбаное убийство, инсценированное под самоубийство. Созданное, чтобы разрушить репутации. Чтобы разрушитьменя!
Слова повисают, едкие и намеренные. Прямой удар по оголённому нерву моей скорби. Под столом мои кулаки сжимаются, костяшки впиваются в дешёвое дерево.
Конечно, ему похуй на мою сестру. Его волнует только он сам.
Я заставляю дыхание выровняться.
– Инсценированное убийство, шериф? Если кто-то это инсценировал, – говорю я, и голос становится опасно низким, лишённым профессиональной оболочки, – ему понадобились бы глубокие знания о жертве. Доступ к его дому. Его компьютеру. Технические навыки, чтобы подделать следы доказательств. И достаточно сильный мотив, чтобы организовать убийство.
Я встречаю его горящий взгляд.
– Вы упомянули ущерб вам. Почему кто-то стал бы целиться в судью Каллахана, чтобы добраться до вас? Какое конкретное дело связывает вас двоих настолько тесно, что его уничтожение вредит вам? – склоняю голову. – Если только у вас нет личного понимания этого мотива, шериф?
Это риск. Прямой вызов, обёрнутый в следственную логику.
Но этому ублюдку нужно повертеться на крючке.
Его глаза сужаются до щелей, ярость на миг сменяется ледяным расчётом. Он видит ловушку. Видит затвердевшее неповиновение. Видит детектива, который ничего ему не должен, несмотря на его невысказанное заявление, будто теперь он владеет мной, раз восстановил меня.
– Где твоя голова, Кроу? – его голос низкий, хриплый. – По-настоящему?
– Я обрабатываю сложную сцену смерти, – ровно отвечаю я, медленно вставая, чтобы оказаться с ним лицом к лицу, отказываясь позволять ему нависать надо мной. – Иду по следам улик. Собираю материалы дела. Моя голова, – я встречаюсь с ним взглядом, – именно там, где должна быть. Если у вас есть конкретные претензии к моему поведению, подайте официальную жалобу. Отстраните меня снова.
Я держу его взгляд, не моргая.
– А пока у меня есть предварительный отчёт по самоубийству судьи Каллахана, который нужно закончить, горы бумаг по продолжающимся серийным убийствам Алого Палача и куча бюрократической волокиты, через которую нужно пробиться, пока вы отстраняли меня в первый раз. Если только прямо сейчас вам не нужно от меня что-то конкретное?
Тишина растягивается, густая и заряженная.
Винсент ищет в моём лице, в моей позе любой проблеск слабости, любую трещину, которая подскажет, что я выполняю свою работу не так, как ему хочется. Он находит только холодную решимость мужчины, который уже перешёл свой Рубикон. Видит тень свиты Серы у меня за глазами.
Наконец он отступает.
– Отчёт – до обеда. Хочу всё. Ничего не упускай.
Да, я, мать твою, услышал с первого раза.
– Понял.
Он разворачивается и уходит, не сказав больше ни слова, а дверь за ним закрывается слишком громко.
Я опускаюсь обратно в кресло и прижимаю ладони к прохладной поверхности стола, сосредотачиваясь на плотности дерева, на остаточном запахе дезинфектанта, на чём угодно, только не на фантомном запахе страха Винсента. Ярость – живой провод под кожей, но её сдерживает мрачное удовлетворение. Мы его встряхнули. Мы пустили ему кровь.
В идеальном, неприкасаемом мире Винсента появилась первая видимая трещина. И я тот, кто держит скальпель, расширяя её под видом законной проверки.
Ирония от меня не ускользает.
Я возвращаюсь к отчёту, документируя сцену с методичной тщательностью. Каждая фотография подписана. Каждая улика внесена в каталог. Выстраиваю дело о самоубийстве. О коррупции. О вине судьи Каллахана.
И всё это, зная правду: это убийство, заранее спланированное и исполненное с холодной точностью женщиной, которой я поклялся служить.
И меня это полностью устраивает.
Некоторые черты, однажды перейдя, уже нельзя пересечь обратно. Я переступил этот порог, когда Сера привязала меня к своей свите кровью, клятвой и жестокой, запредельной целью.
Назад дороги нет. Нет искупления. Нет возвращения к мужчине, который верил в правосудие через надлежащие каналы.
Тот мужчина умер. На его месте стоит нечто более ясное, более острое. Клинок в руке Серы, замаскированный под детектива.
И мы только начинаем.
ГЛАВА 8
СЕРА
Первая трещина в броне Винсента Хэрроу появляется в вечерних новостях.
Я снова раскладываю энергетики, потому что люди в этом городе, очевидно, выживают на кофеине и сахаре, когда телевизор, закреплённый над кассой, вспыхивает плашкой срочных новостей.
Ведущая, безупречно вылизанная женщина с чрезмерной любовью к карандашу для губ и причёской, приведённой к полному повиновению, своим лучшим траурным голосом объявляет:
– Известный судья из Канзас-Сити найден мёртвым при очевидном самоубийстве во время визита в Уичито. Всплыли обвинения в коррупции.
Я замираю с холодной банкой «Red Bull» в руке и смотрю, как мир Винсента начинает гореть.
Лицо судьи Каллахана заполняет экран, профессиональная фотография на фоне американского флага, само воплощение судебной респектабельности. Затем взрывная новость: обширные доказательства взяточничества обнаружены в скрытом отсеке за фальшивой панелью в его домашнем кабинете в Канзас-Сити.
Финансовые отчёты. Зашифрованные файлы. Имена. Даты. Суммы, на фоне которых моё существование на минимальную зарплату выглядит карманной мелочью.
Имя Винсента напрямую не упоминают, пока нет. Но репортёр говорит о «продолжающихся проверках известных и доселе неизвестных связей судьи Каллахана» с такой весомой паузой, которая означает, что они уже соединили точки, просто пока не могут произнести это вслух по закону.
Покупатель прочищает горло у кассы. Я даже не заметила, что он там стоит, мужчина средних лет, лысеющий, с презервативами и упаковкой пива в руках. Я торопливо подхожу, пробиваю покупку на автопилоте, мыслями всё ещё наполовину прикованная к экрану.
– С ума сойти, да? – говорит он, кивая на телевизор. – Эти люди, которым, думаешь, можно доверять…
– Да, – бормочу, отдавая ему сдачу. – С ума сойти.
Он уходит. Я снова поворачиваюсь к трансляции. Впервые за годы Винсент Хэрроу окажется в обороне. Семя, которое мы с Джеймсом посадили, прорастает в жарком свете внимания прессы. Люди задают вопросы.
Когда во время очередного затишья я достаю телефон, соцсети полыхают теориями заговора, праведным гневом и… Как это там называлось?
Ах да. Злорадство. Один преподаватель в библиотечной школе повторял его с таким удовольствием, что я запомнила. Чувство юмора у него было почти таким же тёмным, как у меня.
В любом случае, что важнее, репутация Винсента, его главное, самое тщательно взращённое оружие, кровоточит.
Я заканчиваю смену в тумане холодного удовлетворения. Каждый покупатель, каждая обыденная операция, каждый писк сканера звучит на фоне знания, что это сделали мы.
Моя свита. Мой план. Руки Джеймса. Мой замысел. Прикрытие Эдди. Присутствие Папочки, далёкое, но одобрительное, холодный шёпот на задворках сознания даже за много километров.
Когда я наконец заезжаю на подъездную дорожку чуть после полуночи, а частный детектив, которого нанял Эдди, следует прямо за мной, дом приветствует меня, как живое существо. Свет на крыльце мигает, когда я подхожу, отвечая на моё присутствие. Воздух у порога ледяной. Я вхожу внутрь, и знакомый холод обвивает меня, как объятия любовника.
Папочка ждёт в гостиной, его тени сгущаются во что-то почти человекоподобное, прислонённое к дальней стене. Его горящие глаза следят за мной, когда я бросаю сумку у двери и опускаюсь на диван.
– Расскажи, – его голос слышимый хрип, больше не только у меня в голове, и в нём наслаивается древний холод.
– Он паникует, – я открываю свежие материалы на телефоне и нахожу новые статьи и ещё больше вопросов.
Местный журналист-расследователь уже начал копаться в прошлых решениях Каллахана, сопоставляя их с Винсентом. Они соединяют точки.
– Мёртв, – Папочка подплывает ближе, его присутствие ещё сильнее опускает температуру в комнате.
На внутренней стороне окон начинают проступать морозные узоры.
– Кровоточит, – поправляю я, пролистывая комментарии, твиты, посты на форумах. Суд общественного мнения жесток и голоден. – Ещё не мёртв. Но кровоточит.
Форма Папочки рябит чем-то похожим на удовлетворение, и комната слегка темнеет, тени густеют от одобрения.
– Хорошо.
Мой телефон вибрирует от сообщения Эдди:
Я показываю Папочке экран. Он наклоняется, читая через моё плечо, его холодное дыхание поднимает мурашки на моей шее.
– Это мойРазум в деле, – я набираю в ответ:
Теневая рука Папочки ложится мне на плечо, тяжёлая и ледяная. Собственническая.
– Горжусь.
Слово оседает во мне, согревая что-то, о чём я даже не знала, что оно замёрзло. Я откидываюсь на диван, позволяя усталости просочиться внутрь теперь, когда я дома, теперь, когда я в безопасности этих стен, на территории Папочки. Адреналин от зрелища трескающейся империи Винсента отступает, оставляя после себя усталость до костей.
– Отдыхай, – приказывает Папочка, его рука скользит к моим волосам, пальцы мягко запутываются в тёмных прядях. – Завтра продолжим.
Он прав. Это всего лишь первый раунд. Винсент перегруппируется. Наймёт адвокатов, начнёт крутить версии, дёргать за ниточки. Раненый – ещё не значит побеждённый. И Винсент Хэрроу построил свою империю не затем, чтобы сдаться при первом виде крови.
Но сегодня? Сегодня я позволяю себе смаковать первую настоящую победу.
Я закрываю глаза, холодное присутствие Папочки утешительной тяжестью пульсирует рядом со мной, и позволяю темноте держать меня.
На следующий день после полудня в «Gas N' Go» звенит колокольчик, и Эвелин Хэрроу входит внутрь.
Снова.
Но эта Эвелин, как разбитый фарфор, едва сохраняющий форму. Шёлковая блузка измята, макияж размазан под покрасневшими глазами. Безупречная маска исчезла, обнажив сырую, разрушенную женщину под ней. Обручальное кольцо всё ещё ловит флуоресцентный свет, но руки дрожат, пока она вцепляется в дизайнерскую сумочку, как в спасательный круг.
Она не идёт к кофейной станции, как обычно. Просто стоит у входа, потерянная, словно забыла, зачем пришла.
В магазине никого, кроме нас.
Я медленно выхожу из-за кассы, осторожно, чтобы не спугнуть её.
– Эй. Миссис Хэрроу?
Её глаза находят мои – опустошённые, яростные, тонущие.
– Эвелин, – поправляет она хриплым голосом. – Просто… Эвелин.
Я киваю, жду, позволяю тишине растянуться.
– Я… я подозревала годами, – резко говорит она, глядя на свои руки. – Поздние вечера. «Конференции» по выходным. Запах духов, не моих, впитавшийся в его рубашки. То, как он смотрел сквозь меня, будто я мебель, которая ему надоела, – из неё вырывается горький, сломанный смешок. – Но я говорила себе, что у меня паранойя. Что он просто… занят. Важный человек. Что я должна быть благодарна уже за то, что он вообще возвращается домой.
– А теперь? – спрашиваю я.
– А теперь судья Каллахан мёртв, и имя Винсента фигурирует во всех обвинениях в коррупции, – её голос твердеет, ярость прорывается сквозь опустошение. – А теперь репортёры разбили лагерь у моего дома и спрашивают, знала ли я о «предполагаемых связях моего мужа с судебными злоупотреблениями». Была ли я в курсе «офшорных счетов» в компаниях-прокладках, оформленных на мою девичью фамилию, – она поднимает взгляд, встречаясь со мной глазами. – Они спрашивают, соучастница ли я.
Слово повисает между нами, уродливое и острое.
– А ты? – спрашиваю я, сохраняя нейтральный тон.
– Я не знала, – говорит она. – Не… не точно. Но подозревала. Игнорировала признаки. Выбрала комфорт вместо правды, потому что начать задавать вопросы значило… – Эвелин тяжело сглатывает. – Значило признать, за кого я вышла замуж.
Я позволяю ей немного посидеть с этим.
Затем:
– Что изменилось? Почему ты пришла сюда?
Она дрожащими руками достаёт из сумочки сложенный лист бумаги и протягивает мне. Это распечатка статьи с сайта правозащитной организации, который я узнаю. Заголовок гласит:
Пропавшие женщины, пропавшее правосудие: как система Уичито подвела жертв.
Кровь стынет у меня в жилах.
– Репортёр прислал это мне, – тихо говорит Эвелин. – Спросил, есть ли у меня комментарий насчёт женщин, подававших жалобы на мужчин, которым Винсент… помогал. Женщин, которые потом исчезали. Внезапно переезжали. Замолкали, а потом их дела хоронили. Репортёр сказал, что их больше. Десятки, возможно. Женщины, которые пытались добиться справедливости здесь и их… заставили молчать.
Она поднимает взгляд, глаза пустые.
– Не интрижки, Сера. Не просто коррупция. Женщины. Пострадавшие женщины. А мой муж… – голос у неё срывается. – Мой муж позаботился о том, чтобы их обидчики вышли сухими из воды.
Здание кренится. Я хватаюсь за край стойки, заставляя себя дышать. Винсент не просто коррумпирован, он системно покрывает насилие над женщинами. Защитник хищников.
– У тебя есть власть, – говорю я низко и яростно. – Больше, чем ты думаешь. Его репутация держится на тебе. Идеальная жена. Респектабельный брак. Семейные ценности, за которыми он прячется, – я наклоняюсь вперёд. – Без тебя, Эвелин? У него ничего нет.
Её дыхание сбивается.
– Если я уйду от него сейчас, это будет выглядеть так, будто я бросаю его во время скандала. Люди скажут, что я предательница. Что я пользуюсь моментом. Золотоискательница, которая сбегает с тонущего корабля.
– Или, – возражаю я, – они скажут, что ты смелая. Что ты выбрала правду вместо соучастия. Что отказалась прикрывать мужчину, который использовал свою власть, чтобы причинять людям боль, – я удерживаю её взгляд. – Особенно если ты будешь сотрудничать со следователями. Расскажешь то, что знаешь. То, что подозревала.
Она смотрит на меня, незнакомку, которая систематически разбирает жизнь её мужа на части, и что-то в её выражении меняется. Решимость твердеет под горем.
– Он не заслуживает твоей верности, – давлю я. – И каждый день, который ты остаёшься, ты соучастница того, что он сделал.
Это удар ниже пояса. Манипуляция. И всё равно правда.
Эвелин забирает распечатку, аккуратно складывает её и убирает в сумочку. Когда она снова смотрит мне в глаза, под слезами уже есть сталь.
– Мне не нравится твоя новая стрижка, – тихо говорит она. – Но спасибо.
Окей… грубо.
Она разворачивается и выходит, шаги ровнее, чем когда она вошла. Колокольчик звенит, провожая её, маленький, яркий звук в тяжёлой тишине.
Но вообще-то я не делала новую стрижку. Волосы у меня такие же, как всегда, разве что… во мне действительно есть что-то другое. Может, она просто не может понять, что именно.
То, что моя душа мне больше не принадлежит. Это и правда меняет внешность, делает меня темнее, ещё более дикой, чем я уже есть.
Я стою одна в флуоресцентном гуле, пульс несётся от тёмного триумфа и чего-то ещё, чего-то опасно похожего на надежду.
Винсент ранен. Его правовой щит мёртв. Его жена меняет сторону. Медиа кружат рядом.
Я достаю телефон и пишу Джеймсу и Эдди:
Оба отвечают в течение нескольких минут, что готовы.
Я тоже.
