Текст книги "Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)"

Автор книги: Холли Райан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 39 страниц)

Она была создана для этого, длянас.

Всё тело Серы содрогается, когда очередной оргазм разрывает её, превращая простыни в мокрое месиво. Но её пизда всё ещё сжимается, всё ещё голодна, тиски потребности.

Мы все близко. Я чувствую это: рваное дыхание Джеймса у моего плеча, пульсацию теней Азраэля, собственный контроль, который распадается на чистое ощущение.

Через несколько секунд мы кончаем вместе. Мы с Джеймсом изливаемся в её киску, горячая сперма заливает её, пока Азраэль кончает ей в задницу. Последними, вдавливающими толчками и тенями мы заталкиваем это глубже, набивая её нашим семенем.

Сера обмякает, измотанная, тело безвольно. Мы осторожно освобождаем её, тени растворяются, повязка исчезает. Она покрыта кровью, спермой, по̀том и слезами. Шедевр использования, вытраханная до сырости и готовая уничтожать.

Мы держим её, все трое окружая, наши тела прижаты к её телу на кровати. Её дыхание выравнивается, становится глубоким и медленным, когда усталость забирает её. Она засыпает через несколько минут, лицо впервые за долгое время умиротворённое, устроенное в сгибе моей руки, ладонь Джеймса на её бедре, холод Азраэля укрывает нас всех, как одеяло.

Охота ждёт в её снах. Но пока Сера наша.

ГЛАВА 9

СЕРА

Я засыпаю в объятиях своей свиты, тело ноет, похоть утолена, и просыпаюсь внутри церкви, которая знает, что меня здесь быть не должно.

Сон начинается не так, как обычно начинаются сны, не с мягкого проявления. В одно мгновение я прижата между Джеймсом и Эдди, холод Папочки обвивает мои лодыжки, а в следующее уже стою в центральном проходе Собора Богоматери Скорбящей, босыми ногами на камне.

Тебе нельзя здесь быть, Пенелопа.

Шёпот освящённой земли тоже здесь, но теперь он меньше, тоньше, голос, кричащий из-за запертой двери, приглушённый до непонимания. В мире бодрствования он оттолкнул меня тяжестью накопленной веры, стеной божественного отторжения, от которой мои тени закричали, а кровь попыталась выбраться сквозь кожу. Здесь это просто звук, просто слоги, просто воспоминание о власти без зубов, чтобы эту власть применить.

Я улыбаюсь пустому воздуху. И что ты с этим сделаешь?

Папочка – присутствие у меня за спиной, не форма, а давление, архитектор коридора, по которому я прошла сюда. Он не может войти полностью, но его достаточно здесь. Я чувствую его в швах сна, он держит его открытым, терпеливый Бог с рукой на двери.

Я иду вперёд.

Церковь неправильная, искривлённая, как некоторые вещи во снах. Скамьи там, где должны быть, ряды тёмного дерева с синими мягкими сиденьями, сборниками гимнов, вложенными в спинки. Алтарь стоит в дальнем конце под окном-розой, которое разливает по каменному полу свет цвета луны. Витражные святые смотрят вниз со своих панелей своей нарисованной скорбью и позолоченными нимбами.

Но пропорции лгут. Проход тянется длиннее, чем позволяет физика, алтарь отдаляется, даже когда я иду к нему, а сводчатый потолок расплывается каждый раз, когда я смотрю на него, и снова становится чётким, когда отвожу взгляд.

Я прохожу мимо исповедальни. Дверца приоткрыта. Внутри мужчина в священническом облачении сидит, склонив голову, но, присмотревшись, я вижу, что облачение пустое, полое, уложенное вокруг столба пыли, который держит форму.

Этот сон уже, мать его, странный, а он только начался.

Стояния крестного пути развешаны по стенам, но сцены все неправильные. Христос, несущий крест, – это Христос, несущий меня: моё тело перекинуто через его плечи, мои чёрные волосы рассыпались по его спине. Христос, прибитый к дереву, – это Христос, прибитый к земле в переулке, в том самом, где моя жизнь закончилась впервые. Христос, положенный во гроб, – это Христос, положенный в мой старый дом в Канзас-Сити, под землю, через которую я пять лет прорывалась когтями, пытаясь найти путь обратно к дневному свету.

Церковь знает, что я такое. Церковь знает, что со мной сделали. И церковь, созданная отталкивать таких, как я, понимает, что я уже внутри.

Я дохожу до трансепта27, и именно тогда замечаю его.

Винсент в третьей скамье от начала, с левой стороны.

Он лежит прямо на синей ткани и крепко спит. Рот слегка приоткрыт, грудь поднимается и опускается в мягком ритме мужчины, который верит, что он в безопасности. Руки сложены на животе, пальцы переплетены, поза человека, лежащего в гробу.

Хорошо. Тренируется.

Я иду к нему. Камень под ногами холодный, и холод поднимается по моим ногам, расцветает в груди и становится холодным огнём, который был моим единственным источником тепла с тех пор, как я вытащила себя из Канзас-Сити и решила, что лучше буду оружием, чем женщиной. Королевой, а не изгнанницей.

Я останавливаюсь рядом с ним и смотрю вниз, на мужчину, который меня сломал.

В мире бодрствования он когда-то был шерифом. У него был значок, пистолет, форма, участок, репутация и накопленная власть, которую он носил как броню. Я отняла у него всё это с помощью судьи Каллахана, ныне покойного, но Винсента всё ещё защищает каждый институт, который когда-либо выбирал удобную ложь вместо неудобной женщины.

Но здесь он – спящий мужчина в мятой одежде, с серой щетиной на подбородке и дорожкой слюны в уголке рта.

Здесь у него нет ничего.

У меня есть всё.

Прикоснись, – шепчет Папочка в глубине моего разума.

Я протягиваю руку и касаюсь двумя пальцами его лба.

Мир складывается.

Коридор схлопывается внутрь, и меня протягивает через контакт, как воду в слив, выдёргивая с порога во влажные внутренности спящего разума Винсента.

Переход жёсткий и тошнотворный. На один сбитый с толку вдох я нигде, а потом где-то, и я жалею, что оказалась там.

Я почти уверена, что нахожусь в доме Винсента, потому что узнаю его современную форму.

И Винсент…

Он здесь.

Этот Винсент между женских ног, его тело вколачивается в неё. Рукава рубашки закатаны до локтей, брюки сбились вокруг щиколоток. Каждый толчок – жестокий удар всем телом, от которого содрогается обеденный стол, на котором лежит женщина, а ножки скребут по плитке. Он трахает её механичным, неумолимым ритмом, звук влажный и рвущий.

Женщина на столе – не я. И не его мёртвая жена Эвелин.

Я заставляю себя смотреть. Такова цена входа в такое место, плата, которую пространство сна взимает за вход. Она молодая и блондинка, какой когда-то была я. Её запястья стянуты пластиковыми хомутами к ножкам стола над головой, рот заклеен скотчем, глаза открыты, она в сознании и настолько далеко за гранью ужаса, что вышла с другой стороны во что-то пустое и звериное.

Я не знаю её, потому что она ненастоящая. Она собирательный образ, сумма всех женщин, с которыми Винсент когда-либо такое делал, сшитая его спящим разумом в одно тело, которое он может трахать вечно.

И он напевает.

Оннапевает.

Ярость, поднимающаяся во мне, такая чистая, что ощущается как благодать. Что-то холодное. Что-то с острыми краями.

Винсент ещё меня не заметил. Во сне он сновидец, а я вторженец, и правила здесь могу гнуть я. Теперь это моя территория, не его.

Мои босые ноги отрываются от пола. Тело медленно поворачивается, пока я не оказываюсь вверх ногами. Чёрные волосы свисают к плитке, словно занавес из чернил.

Я иду по потолку к нему. Каждый шаг оставляет след, похожий на те кровавые отпечатки, что поднимались по стенам моего дома.

– Винсент, – мой голос падает на него сверху.

Он замирает. Напев обрывается на середине ноты, а затем он поворачивается и оглядывается.

Потом смотрит вверх.

Звук, который он издаёт, меньше крика, более непроизвольный, сдавленный, влажный вдох. Его тело так резко дёргается назад, что стол с женщиной на нём скребёт по полу до самой стены.

– Почему ты здесь? – его глаза впиваются в меня.

– Потому что я хочу поговорить о том, что ты такое, – говорю я. – Но сначала убери свой жалкий маленький член.

Сон несёт мой голос, позволяет каждой щепке дерева услышать голос женщины, которую он изнасиловал.

Его зрачки расширяются. Дыхание останавливается.

В его молчании, в его неподвижности я выпускаю холодный огонь.

Он выходит из меня медленным выдохом. Он меняет окружающее, и мы снова оказываемся в церкви, но всё ещё заперты в наших снах. Моё зимнее дыхание покрывает скамьи инеем, кристаллизует святую воду в купели и затягивает витражи ледяной кожей, которая трескает каждого нарисованного святого прямо по лицу. Температура в церкви резко падает, и дыхание Винсента белеет облачком.

Он пытается встать и обнаруживает, что скамья разрослась вокруг него: дерево размягчается и течёт вверх по его бёдрам, по тазу, запирая его на месте, как человека, застывшего в янтаре.

– Что?.. Это сон, – он бьётся, но скамья держит его. – Я могу проснуться.

– Вперёд, – я развожу руками. Тени под моей кожей выходят на поверхность, обвиваясь вокруг запястий и пальцев медленными тёмными лентами, которые ловят витражный свет и пожирают его. – Попробуй.

Он зажмуривается. Усилие идёт рябью по его лицу, сосредоточенность мужчины, пытающегося заставить себя проснуться одной лишь волей. Его веки дрожат. Челюсть сжимается. Вена пульсирует на виске.

Ничего не происходит.

– Ты нигде не в безопасности, правда? – я склоняю голову. Движение ощущается неправильным, словно шея согнулась сильнее, чем должна, и я вижу, как он замечает эту неправильность, вижу, как первая трещина настоящего ужаса расползается по его лицу, пока я подхожу ближе, оставляя за собой следы на замёрзшем полу. – Каково это? Каково знать, что теперь добыча – ты?

Делаю шаг ближе. Каменный проход сужается, подводя меня к нему.

– Чего ты хочешь? – его глаза снова распахиваются, широкие и перепуганные.

– Давай выясним, что ты помнишь, Винсент, – я улыбаюсь, наклоняясь над ним, тёмной улыбкой, полной слишком большого количества заострённых зубов. – Давай выясним вместе.

Я проникаю ему в голову.

Моя рука проходит сквозь кожу, сквозь череп, словно всё это сделано из воды, и я смыкаю пальцы вокруг того, что питает его. Когда я сжимаю, воспоминания выливаются из него, как чернила.

Я вижу себя.

На пять лет моложе, светлые волосы, на двадцать килограмм легче, смеюсь над чем-то, что сказала подруга в баре в Канзас-Сити, смехом женщины, которая ещё верила, что мир в целом справедлив. Я вижу Винсента в смокинге за соседним столом, он наблюдает. Его окружает группа мужчин, явно пьяных.

Я вижу его друга, Дэвида Фарли, мужчину, который давал показания против меня в суде и называл меня «запутавшейся», как он подходит ко мне и подсыпает что-то в мой напиток, когда я отворачиваюсь. Я вижу своё падение с пьедестала, когда залпом допиваю этот напиток.

Я вижу, как мир кренится.

Явижу переулок. Темноту.

Ито, что следует дальше…

Я выдёргиваю руку из его головы и сжимаю пальцы в кулак.

И то, от чего мой холодный огонь горит добела, то, что почти ломает меня даже сейчас, – это то, что он помнит. Каждую деталь. Каждый звук, который я издала. Каждое слово, которое он сказал.

Он сохранил всё. Он не забыл ни единой секунды того, что сделал со мной. Потому что ему нравилось возвращаться к этому?

– Я вижу тебя, – мой голос звучит как голос Папочки, словно я полощу горло адским пламенем и кровью. Я снова наклоняюсь ближе, и моё дыхание у его уха – зима. – А теперь позволь показать тебе, что ещё я вижу.

Снова проникаю ему в голову. На этот раз я не беру. Я даю.

Открываю ему свой разум.

Я даю ему себя, восставшую из пепла в Канзас-Сити, мою свиту, мой договор, мои тени и подвал в моём демоническом доме. Я даю ему каждый час, что мы провели там, сдирая кожу с Алого Палача заживо и собирая меня заново из осколков.

Я даю ему всю себя. Полный вес того, чем он меня сделал. Существо, поднявшееся из обломков женщины, которую он уничтожил.

Его тело бьётся в хватке скамьи, спина выгибается, рот раскрывается в крике, который выходит беззвучным.

Я отступаю и забираю его мозг с собой.

Вытаскиваю его из черепа с мокрым рвущимся звуком. Потом поднимаю, чтобы он мог его увидеть. Он меньше, чем я ожидала. Серо-розовый, прошитый тёмными венами, которые слабо пульсируют у меня в ладони.

Я отпускаю его.

Он падает на каменный пол и разваливается, как мокрый песок, расползаясь серым пятном по инею и растворяясь в ничто.

Винсент смотрит туда, где тот упал, и его дыхание рвётся.

– Проснись. Пожалуйста, проснись, – шепчет он.

Скамья отпускает его. Он вываливается вперёд, на колени в проходе, давится рвотными позывами, его ладони шлёпают по камню, тело бьётся в попытке изгнать то, что я вложила внутрь него.

Я смотрю, как его выворачивает всухую. Смотрю, как он давится. Смотрю, как оболочка Винсента трескается посередине и начинает слезать с того, что находится под ней.

Он наконец столкнулся с последствием, от которого не может сбежать, которое не может отрицать, переиначить или похоронить, и ведёт себя как маленькая сучка.

Почему я не удивлена?

Я наступаю на него.

– Теперь я хочу твоё сердце… или, может, твой жалкий маленький член.

Со звуком раненого животного он пятится от меня, перебирая руками и ногами, его ладони и ступни скользят по замёрзшему камню, а глаза не отрываются от моего лица. Он успевает отползти на пару метров, прежде чем пол под ним размягчается, камень превращается в расплавленный маршмэллоу.

Его руки проваливаются по запястья. Он пытается выдернуть их, но усилие рождает только чавкающий звук. Он пробует снова, проваливается снова. Пол не хочет его отпускать.

Он замирает там, глядя на меня, глаза полны слёз. Наконец хищник видит существо, которое охотилось на него, существо, которое он создал, и понимает, что он не вершина никакой пищевой цепи.

Я сгибаюсь в талии и подношу рот к его уху.

– Но я хочу забрать твоё сердце или твой член, когда ты будешь бодрствовать. Когда сможешь чувствовать каждую секунду. Когда сможешь смотреть мне в глаза и точно знать, почему это происходит, и точно понимать, как долго я ждала этого момента.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы видеть его лицо. Глаза широко раскрыты, стеклянные, зрачки такие огромные, что радужки почти не осталось. Он дрожит, и гнилостный запах мочи ударяет мне в ноздри раньше, чем она пропитывает его штаны.

– Просыпайся, Винсент, – я выпрямляюсь. – Ибеги.

Его сон ломается, и его настоящее тело резко подскакивает, снова в третьей скамье.

Слёзы текут по его лицу, сопли пузырятся из носа, а моча пятнает штаны. Теперь у него есть глубинная, до мозга костей, уверенность, что ему нужно бежать из Собора Богоматери Скорбящей.

Он вскакивает на ноги, рука врезается в карман, пальцы смыкаются вокруг ключей от машины. Ноги несут его по настоящему проходу, он спотыкается, шатается, задевает коленом скамью и его разворачивает вполоборота, прежде чем инерция снова тащит вперёд.

Винсент на бегу врезается в церковные двери и распахивает их так, что они бьются о внешние стены.

Я улыбаюсь во тьме собственного черепа, потому что знаю один секрет.

Моя свита бегает быстрее него.

ГЛАВА 10

ДЖЕЙМС

Я стою так, что носки моих ботинок целуют край святой земли, Эдди – тёмная линия в двух шагах справа от меня, а церковь сидит там, как большая каменная ложь. Воздух на освящённой стороне искрит, словно низковольтный забор.

Как только мы выебали Молитву до отключки, мы оставили её дома с Папочкой, который держит дверь между бодрствованием и снами.

– Думаешь, сработает? – спрашивает Эдди.

– Узнаем, – бормочу, касаясь носком травы, которая раньше ударила меня током. – Но если кто и может запихнуть Винсента прямо в нашу маленькую кружку для пожертвований, так это она.

Эдди кивает, глядя на неф28 так, будто может видеть сквозь камень.

Мы ждём. На улице та поздненочная тишина, в которой звук разносится на километры. Цикада начинает стрекотать. Я слышу дыхание Эдди, размеренное, и мой собственный пульс гудит псалмом в запястьях.

Потом воздух меняется.

Знаете это чувство, когда буря переворачивает мир? Когда листья показывают бледные изнанки, а ветер приходит не с той стороны? Айе, вот оно. Дыхание церкви сбивается. Воздух становится холоднее. И изнутри, тонко просачиваясь сквозь камень и витражи, доносится мужской крик, будто он только что встретил своего Бога, и тот оказался не из дружелюбных.

– Это она, – говорю я. – Моя сладкая, опасная Молитва.

Эдди приподнимает подбородок, его голубые глаза ярко сияют, и отступает на два шага от освящённой земли.

– Я возьму на себя первый удар.

– Айе, давай, – я хлопаю его по спине и растворяюсь в тенях. – А я поиграю в прятки.

Засовы церковных дверей грохочут. Дубовые створки распахиваются, как захлопнутая книга псалмов. Винсент вываливается наружу, наполовину падая, наполовину бегом, глаза огромные, волосы влажные от пота, моча темнеет на передней части брюк, словно признание. Он успевает сделать три шага в ночь, а потом резко останавливается, словно его дёрнули за невидимый поводок.

Он видит Эдди.

Ох, как у него белеет лицо.

– Добрый вечер, Винсент, – зовёт Эдди, его голос ровный, пока преодолевает расстояние между ними. – Ты что-то говорил об Алом Палаче, когда стрелял в меня? Что-то о том, что я не поверил, будто он убил твою жену?

Рот Винсента открывается, и ему требуется мгновение, чтобы вспомнить, как работают слова.

– Ты… ты…

Потом мышечная память спасает его там, где разум уже не может. Правая рука идёт к пиджаку, к кобуре, к рукояти. Он тянется за тем же пистолетом, из которого стрелял в Эдди раньше? Он правда думает, что в этот раз всё сработает?

Я срываюсь с места в долю секунды между его решением и рывком.

Два шага на освящённую землю. Столько выдержу. Я переношу левую руку к его правому запястью и зажимаю перепонку между пальцами, большой палец на сухожилии. Бедром сбиваю ему равновесие, а потом мир сужается до суставов и рычагов.

Поворот. Хруст.

Ну надо же, посмотрите-ка. Пистолет мой.

Он замахивается на меня, но его движения медленные и неуклюжие. Я позволяю его кулаку пролететь через пустой воздух, а потом за старания бью его в рёбра, костяшки врезаются в мягкую плоть. Из него с хриплым «уф» вышибает воздух.

Эдди вступает точно по сигналу, весь сама точность. Он даже не смотрит на пистолет, который я уже прибрал к руке, просто достаёт пакет для улик, и я бросаю его внутрь. Он всё ещё детектив, даже с Дьяволом, вшитым в плечо.

– Это уже две попытки убийства в мой адрес, – мягко говорит он. – Некоторые назвали бы это дурной привычкой.

Винсент таращится, челюсть ходуном, глаза мечутся мимо нас к дороге. На губе выступает пот. Вблизи он пахнет ещё хуже, чем выглядит.

– Вы… не можете…

Он бросает любые бессмысленные слова, которые собирался выплюнуть, когда видит, как мои тени ползут вверх по его ногам к рукам.

– Руки, – говорю я почти веселясь.

Он не слушает, так что мои тени заставляют его слушать. Они выкручивают его руки за спину с такой силой, что суставы хрустят.

Поэтично, айе.

Тени громко гудят.

– Слышишь это? – наклоняюсь к его уху. Этот шёпот для него и для неё, моей Королевы, спящей на другом конце города с ледяной угрозой на языке. – Это хор разогревается. Ты будешь петь для нас, Винсент. Ты разве не рад?

Он рычит что-то о правах, адвокатах, Боге. Последнее заставляет меня рассмеяться.

– Бог уже наслушался тебя. Он отправил тебя прямиком в Ад, – я злобно ухмыляюсь. – К нам.

Он бросается к улице, определённо не обратно к церкви. Вместо этого ловит мой локоть прямо в висок, с маленьким сладким треском, будто у чайной чашки отломилась ручка.

Он обмякает на асфальте, рот открыт, глаза закатываются так, что видна белая кайма. Я проверяю его пульс, потому что Эдди спросит, и потому что мне приятно чувствовать, как он бьётся под моими пальцами, словно пойманный воробей.

– Отдыхай спокойно, – говорю я. – Первый укус всё равно достанется Молитве.

– Поехали, – Эдди уже сканирует улицу, шагая к моему фургону. – Нам нужно убираться, пока кто-нибудь не выглянул и не увидел нас.

– Айе, – хватаю Винсента за воротник и тащу, теперь он мёртвым грузом, его ботинки стучат по асфальту.

Мы стаскиваем его со святой земли в нашу тьму, и воздух теряет свои помехи. Клянусь, я чувствую, как Папочка на другом конце города облегчённо вздыхает, и в этом дыхании есть вкус улыбки Серы.

После того как забрасываю Винсента в кузов фургона, я наклоняюсь к нему.

– Не спи слишком долго. Ты должен Королеве слушание.

Закрепив его, я завожу двигатель.

– Готов?

Эдди кивает, его глаза – сплошная синева, тень и цель.

– Хорошо. Теперь начинается расплата.

ГЛАВА 11

ДЖЕЙМС

Хотя меня так и зудит от желания устроить насилие, мы оставляем Винсента в подвале Серы, прежде чем снова тронуть его хоть пальцем.

Для меня это пытка, но моя Молитва – моя Королева. Как она скажет, так и будет.

Но наконец, после того как я вылизываю её киску дочиста и слизываю её теневую сперму, я иду за ней вниз. Папочка и Эдди уже здесь, смотрят, как наш пленник плачет.

Подвал пахнет Молитвой. Нами. Старой кровью, ещё более старым камнем и сладкой гнилью силы, которая пустила здесь корни. Это лучшая часовня, чем та, в которой прятался Винсент. Скамьи здесь – тени, алтарь – пятно на полу поверх исцарапанной Печати Растворения, там, где Алый Палач перестал быть философом и стал объедками.

Теперь вся паства в сборе.

Винсент стоит на коленях. Тени связывают его запястья, ступни и шею. Теперь он потерял последние остатки достоинства: склизкая белая грудь под мятой рубашкой и брюки, потемневшие в паху.

Ох, но теперь он пахнет для меня прекрасно, славно созрел для небольшой пытки.

Сера сидит на своём троне, старом кресле из гостиной, которое притащили вниз. Она свернулась в нём, как кошка, в чёрной атласной пижаме, её глаза – тёмные омуты в тусклом свете. Её внимание такое острое, что могло бы сдирать кожу само по себе.

Эдди прислонился к верстаку, скрестив руки на груди, лицо – маска спокойного интереса. А Папочка – это воздух, давление по углам, угольный отблеск там, где не горит огонь. Он удерживает пространство, не давая миру постучаться.

– Он выглядит меньше, чем раньше, – говорю я, разминая плечи. Кости в спине щёлкают в знак приветствия. – Он что, уменьшается?

Подбородок Серы едва заметно приподнимается.

– Маленькие мужчины часто так делают. Посмотри, что осталось. Посмотри, что можно сломать.

Вот он, мой призыв к богослужению.

Я хрущу костяшками, и Винсент вздрагивает.

– Ну что ж, – говорю я настолько весело, насколько душе угодно. – Посмотрим, из чего сделан твой фундамент.

Медленно обхожу его, ботинки скребут по песку и грязи. Он следит за мной глазами, поворачивая голову, сухожилия на шее выступают.

Я приседаю перед его коленопреклонённой фигурой, потом толкаю его на задницу и дёргаю так, что его ноги широко разъезжаются на холодном бетоне. Подошвы его босых ступней бледные, мягкие. Мужчина, который ни дня в жизни не ходил сам, за которого другие тащили его вес.

Я поднимаю его правую ногу за щиколотку. Он дёргается, пытается отдёрнуть её, но тени на его лодыжках снова выпрямляют его. Я фиксирую его в своей хватке, его пятка лежит у меня на ладони.

– Что ты собираешься…

– Ш-ш-ш, – успокаиваю я, поворачивая его ступню так, чтобы на неё падал верхний свет. – Здесь у тебя двадцать шесть костей. Ты знал? Двадцать шесть маленьких чудес в твоей ступне, все созданы, чтобы удерживать мужчину на ногах, – поднимаю на него взгляд, моя улыбка широкая. – Посмотрим, как ты справишься без них.

Беру самый маленький палец между большим и указательным. Мизинец на ноге. Бесполезный маленький обрубок, если честно. Эволюционный остаток, но для начала подойдёт.

Я сжимаю.

Кость хрустит со звуком, будто наступили на сухую ветку. Это не чистый перелом, она слишком мала для такого. Это скрежет, смятие, хрупкая структура сдаётся под давлением.

Винсент ахает, высоко и тонко, всё его тело каменеет.

– Одна кость из двухсот шести в человеческом теле, – говорю я и перехожу к следующей. – Это займёт какое-то время.

Со вторым пальцем происходит то же самое, но я не тороплюсь. Перекатываю кость между пальцами, прежде чем раздавить её, чувствуя, как крошечные грани трутся друг о друга, как хрящи лопаются, словно волдыри.

Теперь он стонет, низко, протяжно, и этот звук нарастает в его груди.

– Это два.

Я сгибаю третий палец, выворачивая сустав за предел, пока связка не рвётся с мокрым щелчком, и палец не оказывается загнут назад под углом, которого Бог точно не задумывал. Крик, вырывающийся из него, мокрый, рваный, звук, который ждал в его горле с того самого мгновения, как он впервые понял, что уже мертвец.

– Три. Вот этот как раз помогает держать равновесие.

Теперь он тяжело дышит, грудь ходит ходуном, слёзы прорезают дорожки в грязи на его лице.

Я берусь за четвёртый и его тоже ломаю.

Выкрикивая какую-то бессмыслицу, он пытается лягнуть, но я ловлю его за лодыжку и выкручиваю. Сустав щёлкает, не ломается, просто вспоминает своё место. Он замирает, дрожа.

Следующий – большой палец. Hallux29, тот, на который приходится больше всего веса. Я хватаю его у основания и тяну.

Сустав расходится с глухим стуком. Он воет, выгибая спину. Я держу палец, теперь свободно болтающийся в суставной впадине, и выкручиваю.

Кость даже закручивается спиралью, и это заставляет меня рассмеяться.

– Это пять, – перехожу ко своду стопы.

Вот это хорошая часть, тонкая часть. Я упираюсь основанием ладони в мягкую нижнюю сторону, где кожа бледная и уязвимая, и давлю.

Кости сдаются одна за другой. Каскад хлопков и хруста, будто под кожей взрывается связка петард. Свод обрушивается, расплющивается, ступня превращается в бесформенный мешок костяных осколков и разорванных связок. Его крики взбираются по стенам, отскакивают от потолка и возвращаются к нам удвоенными.

Я поднимаю его ступню, чтобы Сера увидела. Это руины, вещь, которая больше никогда не выдержит вес.

Отпускаю ступню, и она падает на пол, как дохлая рыба.

Потом я делаю то же самое с другой его ступнёй.

– Это ноги, которые шли за ней, – говорю я, когда его мучительный гимн заканчивается. – Ноги, которые сбили её. Ноги, которые ушли прочь, пока она истекала кровью.

Глаза Серы – тёмные омуты, но в них есть свет. Холодный, удовлетворённый блеск.

– А теперь, – говорю я, вставая и отряхивая руки, – поговорим о коленях.