Текст книги "Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)"

Автор книги: Холли Райан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 39 страниц)

ГЛАВА 7

ЭДДИ

Я просыпаюсь от звука дыхания, которое не моё.

В комнате темно, она незнакомая, и теней в ней слишком много. На дезориентирующую секунду я не помню, где нахожусь. Затем Сера шевелится рядом, её обнажённое плечо бледнеет на фоне одеяла, и всё возвращается разом.

Её дом. Её кровать. Это первый раз, когда я остался на ночь, потому что, кажется, не могу держаться от неё подальше. Моё тело слишком разгорячено, чтобы сопротивляться ей, а разум слишком ею затронут, настолько, что она занимает бо̀льшую часть моих мыслей. Всё, чего я хочу, – быть внутри неё, оставаться рядом с ней и обеспечить её безопасность.

Я медленно выдыхаю, заставляя сердце успокоиться. По глубине темноты за окном понимаю, что просыпаться ещё слишком рано, поэтому закрываю глаза и пытаюсь снова провалиться в сон.

Некоторое время спустя я бегу по стенам. Мои босые ступни оставляют кровавые следы на вертикальных поверхностях, которые не должны выдерживать вес. Я преследую что-то – или меня преследуют. Разница стирается.

Коридор вытягивается невозможно далеко, по полу и потолку тянутся многочисленные двери, каждая – точная копия другой. Хоть я и не хочу, я тянусь к одной, и она открывается.

На другой стороне стоит шериф Винсент Хэрроу, держа в руках манильскую папку с моим именем.

– Ты знаешь правила, – говорит он. – Нарушаешь их – платишь.

Я захлопываю дверь и бегу, но коридор складывается, как оригами, и внезапно я снова оказываюсь там, где начал. И снова я не хочу этого делать, но открываю другую дверь.

Сера сидит за столом в комнате для допросов, её руки в наручниках. Она смотрит на меня своими страдающими, бездонными глазами.

– Ты мог меня спасти, – тихо говорит она. – Почему не спас?

– Это не… – начинаю я, но дверь захлопывается передо мной.

Я оборачиваюсь, и стены теперь покрыты, от пола до потолка, фотографиями улик с мест преступлений, над которыми я работал.

Потолок опускается. Стены сдвигаются. Я не могу дышать. Не могу двигаться. Фотографии отслаиваются, а под ними всего одно слово, повторяющееся снова и снова кровью:

МОНСТР. МОНСТР. МОНСТР.

Я резко просыпаюсь, хватая ртом воздух. Сердце грохочет о рёбра. Грудь скользкая от пота.

Сера приподнялась на локте и смотрит на меня, её рука сжимает моё плечо.

– Кошмар? – мягко спрашивает она.

– Да, – тяжело выдыхаю я.

– Ты говорил во сне, – она проводит пальцем вниз по моей грудине.

– Что я сказал?

– Что-то о монстрах, снова и снова, – в тусклом раннем утреннем свете её глаза ищут мои. – Что о монстрах?

Я сажусь, проводя обеими руками по влажным волосам.

– Понятия не имею. Просто сонный бред.

Она открывает рот, чтобы что-то сказать, а потом решает не говорить, словно архивирует этот момент для дальнейшего использования.

– Мне пора, – говорю я. – Нужно на работу.

Пока я одеваюсь, натягивая вчерашнюю одежду, пахнущую её домом – землёй, старым деревом и чем-то неопределимоеё, – я чувствую, как паутина затягивается ещё на один узел.

Затем Сера целует меня на прощание, и мне приходится физически и мысленно подавить автоматическую реакцию на неё, чтобы суметь уйти.

В коридоре слишком темно, ни черта не видно, поэтому я скребу рукой по стене, пока не нахожу выключатель. Когда свет резко вспыхивает, я замираю.

На стене рядом с дверью, взбираясь к потолку вопреки самой гравитации, оставлены следы. Тёмно-красно-коричневые на выцветших обоях. Пока мой разум пытается это обработать, я протягиваю палец и касаюсь одного. Всё ещё влажный.

Они идут вверх по стене, через потолок и исчезают в затенённых углах, где потолок сходится с дальней стеной.

Точно как в моём сне.

Я делаю шаг назад, потом ещё, мои глаза отказываются принимать то, что видят.

– Какого хрена… – открываю дверь её спальни, не отрывая взгляда от коридора. – Какого, мать его, хрена, Сера.

– Что? – сонно спрашивает она.

– Следы, – указываю я. – На грёбаном потолке следы?

– Ты тоже их видишь?

Не удивление. Не шок. А «ты тоже их видишь?».

– Что? – резко разворачиваюсь, дикий, отчаянный. – Скажи, что я схожу с ума. Скажи, что мне мерещится. Скажи…

– Ты не сумасшедший, – тихо говорит она.

– Тогда что… – рука инстинктивно тянется к пистолету, а потом опускается, потому что во что, блядь, я буду стрелять? – Кто это сделал? Как они это сделали? Это свежая кровь, Сера. Она ещё влажная.

Дом оседает вокруг нас со стоном. Температура падает на пять градусов за один вдох.

Осознание ползёт по моей коже, как иней. Я детектив. Я видел места преступлений, вскрытия, худшее, что может предложить человечество. Но это? Это ломает правила. Это другое. Это не вписывается в повествование реальности, в которое я верил с первого дня.

На записи, которую показал мне Джеймс, дом трясся, а входная дверь распахивалась, я списал это на ветер, но…

– Эта штука в твоём доме, – медленно говорю я, каждое слово вытаскивается из какого-то глубокого и тёмного места. – Холод. Дверь. Тени. Ты сказала… Ты называла его…

– Папочка, – говорит она ровным голосом. – Я называю его «Теневой Папочка» или просто «Папочка».

Я снова смотрю на следы, на размер и форму. Мой размер.

– Что он со мной сделал?

Сера долго и тяжело вздыхает, поднимая взгляд к потолку своей спальни и застывая там. Должно быть, она видит что-то, чего не вижу я, потому что смотрит туда несколько мгновений, хотя это просто обычный потолок.

Наконец она говорит:

– Я не знаю.

Меня всё ещё потряхивает, когда я подъезжаю к дому Майкла Девлина как раз в тот момент, когда патрульные натягивают жёлтую ленту через перила крыльца.

Я глушу двигатель и несколько мгновений сижу, наблюдая за сценой через лобовое стекло. Двое патрульных стоят возле своих машин и тихо разговаривают. Один из них смеётся слишком громко, выдавливая смех из нервного напряжения. Они увидели что-то, что их выбило из колеи.

Я тоже.

Я открываю дверь и выхожу в свежий утренний воздух.

– Детектив Кроу, – офицер Палмер подходит ко мне. – Мы получили вызов в пять утра. Анонимная наводка: этот Майкл Девлин сцепился с Дэвидом Фарли в баре, и всё довольно сильно накалилось. Нашли это в гараже.

– Это? – спрашиваю я, потому что должен, а не потому, что ещё не знаю.

Её лицо становится на оттенок бледнее.

– Вам лучше самому посмотреть, детектив.

Я иду за ней по ступеням крыльца, мои ботинки гулко стучат по дереву, оставляя следы в грязи. Меня передёргивает.

Внутри дом тусклый, шторы задёрнуты от утреннего света. Резкий запах дешёвых лимонов вызывает желание блевануть.

Палмер ведёт меня в гараж, и там, внутри ржавого ящика для инструментов, лежит отрубленная кисть Фарли.

Этот мерзавец Джеймс и правда безумен.

Я подхожу ближе, натягивая латексные перчатки. Кисть выглядит восковой и отсечена чисто по запястью, пальцы слегка согнуты. Кожа сероватого оттенка, как у чего-то мёртвого уже несколько дней, но должен признать: сохранность впечатляющая.

У меня сжимается нутро.

Я присаживаюсь рядом со столом и наклоняюсь ближе, прослеживая чистую линию отсечённого запястья. Что-то ловит свет. Слабое мерцание там, где вокруг раны высохла кровь. Слишком чистое, слишком ровное, и я мгновенно понимаю почему.

Я узнаю этот финиш.

Пульс подскакивает. Я бросаю взгляд через плечо. Палмер стоит у двери спиной ко мне и разговаривает с другим офицером. Криминалисты ещё не прибыли.

Я стягиваю правую перчатку – всего на секунду. Подушечка моего голого пальца касается края раны, нащупывая текстуру, которую, как я знаю, найду.

Вот она. Зернистая, почти стеклянная. Тот самый характерный полимерный финиш.

Полимер № 412-L.

Тот самый редкий химикат только для лабораторного использования, который я применил три года назад в деле об убийстве Дёрли. Та же формула, доступ к которой требует федерального допуска. Тот же клей, который в этой юрисдикции запрашивался всего один раз.

Мной.

Абсолютный идиот, Джеймс.

Но едва эта мысль оформляется, за ней следует другая, холоднее и острее: как, сука, Джеймс вообще получил доступ к клею федерального уровня?

Если только выбрал его не он. Если только кто-то не передал его ему. Или если только… он федерал?

Позже. Я выясню это позже.

Я снова натягиваю перчатку, движения выверенные, контролируемые. Последнее, что я могу себе позволить, – выглядеть единственным человеком в этой комнате, который узнал ошибку.

Потому что это ошибка. Подпись. След из хлебных крошек, ведущий прямиком ко мне.

Я выпрямляюсь, сохраняя лицо нейтральным.

– Упакуйте, – говорю я Палмер, когда она оглядывается. – Пусть криминалисты займутся этим сразу, как приедут. Мне нужны отпечатки, следовые улики, всё. Обыщите остальную часть дома за мной.

– Да, сэр.

Я двигаюсь на автопилоте, отмечая детали, которые потом не вспомню. Спальня наверху. Не заправленная кровать. Ванная с порванной цветочной занавеской для душа. Всё это – фоновый шум за рёвом у меня в голове.

Они найдут клей. Криминалисты прогонят его по базе.

И когда они это сделают, моё имя вспыхнет, как сигнальная ракета.

Вернувшись в участок, я тону в бумажной работе, когда шериф Винсент Хэрроу входит в мой кабинет без стука. Папка с фотографиями машины Серы лежит закрытой на моём столе, без пометок, как и сама машина. Внутри я не нашёл никаких следов Алого Палача.

Винсент движется так, будто владеет самим воздухом: лицо пустое, рубашка отглажена, значок отполирован до зеркального блеска. В руках у него тонкая манильская папка, совсем как в моём сне.

Меня передёргивает.

– Ты был занят, – говорит он с ноткой осуждения, словно это целиком моя вина, что вокруг Уичито кружит серийный убийца, а другие преступления никак не желают прекращаться.

– Просто делаю свою работу, – откладываю ручку, сохраняя нейтральное выражение лица.

– Я поднял одно твоё старое дело, – он кладёт папку мне на стол. Его пальцы небрежно ложатся сверху. – Помнишь убийство Дёрли?

У меня пересыхает в горле.

– Смутно.

Улыбка Винсента тонкая.

– Ты использовал редкий химический клей, чтобы снять следовые улики с пистолета. Специализированная штука. Только для лабораторий. Пришлось запрашивать отдельно у федералов, – он делает паузу. – Тот же самый мы сегодня утром нашли на той отрубленной кисти.

Он открывает папку, показывая фотографии с другого места преступления и мой отчёт. Выделенное слово бросается в глаза, как клеймо, прожжённое на бумаге.

Полимер № 412-L

Винсент наблюдает за мной своими плоскими, пустыми глазами. Теми самыми, которые видели всё и не почувствовали ничего.

– Интересное совпадение, – тихо говорит он.

Мысли у меня несутся вскачь.

– Если ты намекаешь, что я отрезал Фарли кисть, то нет.

Очевидно, я не могу объяснить связь, не раскрывая Джеймса. Не раскрывая Серу. Не распутывая каждую нить, которую пытался держать отдельно.

– Я ни на что не намекаю. Просто проявляю тщательность. Отправлю это в лабораторию. Получим подтверждение химического состава. Сверим со всеми делами в округе, – он делает паузу. – Просто чтобы убедиться. Что скажешь?

– Делай всё, что необходимо.

– Думаю, это необходимо, – говорит Винсент, внимательно меня разглядывая.

Молчание растягивается.

Наконец Винсент берёт папку и дважды постукивает ею по моему столу.

– Знаешь, в чём разница между хорошим копом и грязным, Эдди? – его голос опускается до шёпота. – Только в истории, в которую о них верят люди.

Он разворачивается и уходит, его шаги размеренные и неторопливые в коридоре.

Я сижу неподвижно, глядя на место, где он стоял.

Джеймс не просто подбросил улику. Он привязал к ней меня. Намеренно или нет – уже неважно, хотя я не думаю, что он сделал это специально.

Так или иначе, ловушка расставлена, и я стою в самом её центре.

ГЛАВА 8

СУЩНОСТЬ

Неправильность просачивается сквозь мои стены, как гниль.

Не привычное разложение, а медленное разрушение раствора и памяти. Это свежее. Кислотное. Оно жжёт там, где касается, оставляя подпалины на фундаменте моих владений.

Провал.

Человеческие самцы смердят им.

Первым я чувствую детектива – его страх имеет новый привкус, резкий и уксусный, совсем не похожий на его обычное контролируемое горение. Он потрескивает в молекулах воздуха, заставляет медную проводку в стенах гудеть от смещённых токов. Он боится потерять то немногое, что у него есть. Быть разоблачённым. Стать тем, на кого он охотился годами.

И он видел.

Следы, которые оставил во время своей кошмарной прогулки. Я взял его спящее тело и протащил по дому, как марионетку, размазывая его ужас по стенам Серы, пока ему снилось, что за ним гонятся.

Теперь его кровь – моя кровь. Его паника – моя паника.

Он видел. И теперь знает. Знает, что она живёт с чем-то, что ломает правила мира. С чем-то, чего не должно существовать.

Но он поймёт, что Сере понадобится ещё один монстр, который встанет между ней и всем, что хочет её сожрать. Скоро он поймёт, что она сама выбрала держать меня в своих стенах.

Но другой мужчина, Джеймс… Его след темнее. Ярость, сложенная в самообвинение, клинок, обращённый внутрь. Он просчитался. Сделал её уязвимой, хотя, похоже, это было всего лишь несчастливое совпадение.

И всё же эти мужчины обещали защищать её.

Они сделали противоположное.

Теперь моя Сера – моё яростное, сломленное, прекрасное оружие – стоит в самом центре мишени, которую они обвели вокруг неё.

Дом отвечает на моё возбуждение. В подвале стонут трубы. Половицы скрипят в пустых комнатах с ритмичной жестокостью. Мои тени больше не просто скапливаются по углам. Они пульсируют, рваные и голодные.

Ярость нарастает. Не тот холодный гнев, который я взращивал десятилетиями. Этот – расплавленный и мгновенный. Такой, от которого дерево раскалывается, а стекло трескается без прикосновения.

Я двигаюсь сквозь стены, оседлав поток собственной ярости, пока не добираюсь до её спальни. Она там, меряет комнату шагами по траектории зверя в клетке. Но клетка не заперта.

Пока нет.

Дверь слегка приоткрыта. Она больше никогда не закрывает её до конца, будто видимый путь к отступлению успокаивает какую-то старую рану. Петли простые, старая латунь поверх ещё более старого железа. Я мог бы одним усилием мысли проморозить их насквозь. Мог бы запечатать каждый выход. Окна, двери, даже вентиляционный люк в подполье, о котором она не знает.

Это было бы так легко.

Оправдание проступает, как иней на стекле: мир хочет её сожрать. Мужчина, который причинил ей боль. Другой мужчина, который хочет причинить ей боль. Даже её собственная свита – её якобы защитники – втирают некомпетентность ей в кожу, клеймя своими провалами.

Я мог бы оставить её здесь.

В этой комнате, где моё присутствие сильнее всего, где стены помнят каждый звук, который она издаёт, каждый вдох, каждое шёпотом брошенное проклятие в три часа ночи, когда сон не приходит.

В безопасности.

Моя.

Навсегда.

Дом отзывается прежде, чем я успеваю полностью решиться. Дверь спальни дрожит. Запорный механизм покрывается инеем, в старинной замочной скважине образуются ледяные кристаллы. Температура падает на пять градусов. На десять. Окна запотевают изнутри.

Сера прекращает мерить комнату шагами. Она всегда была чувствительна к моим настроениям, моему голоду.

– Папочка? – её голос тихий, но не испуганный.

Никогда не испуганный. Просто… осознающий.

Я мог бы сделать это прямо сейчас. Один толчок, одно усилие воли, и дверь запечатается. Окна откажутся открываться. Комната стала бы убежищем и тюрьмой одновременно, и она была бы неприкосновенна. Защищена. Сохранена.

А потом меня накрывают воспоминания.

Не мои – у меня их больше нет, во всяком случае, в какой-либо связной форме. А её. Те, что она выкрикивала в мои стены во время собственных кошмаров. Те, что просачиваются наружу, когда она думает, что одна.

Переулок. Вонь мочи и сигарного дыма. Руки, которые не останавливались. Голос, говорящий, что «это для твоего же блага».

Его голос.

Она приехала в этот умирающий город с целью. Охотница в шкуре добычи, терпеливая и смертоносная. Она выбрала это. Выбрала риск. Выбрала охоту.

Если я запру её в клетке – пусть даже золочёной, пусть даже нежной, пусть даже обёрнутой в шёлк моей преданности, – я стану таким же, какон.

Осознание раскалывает меня, как молния гнилое дерево.

Она не пережила его клетку, чтобы жить в моей.

Иней отступает. Запорный механизм щёлкает, возвращаясь на место, размороженный. Температура поднимается градус за градусом, пока не становится просто обычным холодом моего присутствия. Дверь остаётся открытой.

Но я не отступаю.

Вместо этого я собираю себя и стягиваю тени в связную форму, не полностью плотную, но достаточно явную, чтобы она могла увидеть мои очертания в тусклом свете. Силуэт, намёк на облик.

Она поворачивается ко мне, но её выражение нечитаемо – та самая маска, которую она так хорошо носит. Но её пульс учащается. Я слышу его, чувствую, как он отдаётся в половицах.

– Ты собирался запереть меня, – говорит она.

Я мог бы солгать. Я соткан из теней и старых грехов – обман должен даваться легко. Но с ней я понимаю, что не могу.

– Да, – мой голос скребёт по стенам и по внутренней стороне её черепа.

Она морщится.

– Но не стал. Почему?

Вопрос повисает между нами. Я пытаюсь подобрать слова – язык скользкий, неточный, непригодный для того, что извивается внутри меня.

Она подходит к своей дорожной сумке и достаёт два листа бумаги из блокнота и ручку. Затем пишет алфавит двумя аккуратными рядами посередине. ДА – в верхнем левом углу. НЕТ – в верхнем правом. Цифры от нуля до девяти – внизу.

Она ставит перевёрнутый питьевой стакан в центр.

Это похоже на самодельную доску Уиджи, способ говорить, когда слова не могут как следует сформироваться в воздухе, когда мой голос слишком раздроблен, чтобы складываться в полные предложения.

Она садится на пол, скрестив ноги, и легко кладёт кончики пальцев на дно стакана.

– Я слушаю, – говорит она.

Я собираю те силы, что у меня есть, и стягиваю тени во что-то, напоминающее намерение. Стакан дрожит и скользит.

Б.О.Л.Ь.Н.О.

Этого слова недостаточно, и всё же оно – всё. Люди подвели её. Мир хочет её сожрать. А я – монстр, который её любит, – едва не стал ещё одной клеткой.

Это больно.

– Тебе больно… потому что ты боишься? – мягко говорит она. – Боишься, что они доберутся до меня? Что ты потеряешь меня?

Я снова двигаю стакан. ДА.

– Я понимаю, – шепчет она. – Почему ты заставил нас с Эдди ходить по стенам и потолку?

Потому что я хотел, чтобы они испытали то, что испытываю я. Заставить их понять, самым нутряным способом из возможных, что значит существовать в моём мире и в этом доме.

Когда-то я был человеком. Это я помню, хотя подробности растворились. Помню, как выбрал что-то. Или как это выбрали за меня. Помню миг, когда дом заявил права на меня. Или я заявил права на него. Граница стёрлась.

Помню, как думал, что меня наказывают.

Теперь думаю, возможно, меня сохраняли, спасали, держали во тьме до тех пор, пока нужная дополняющая тьма не переступит мой порог.

Сера.

Моя погибель. Моё спасение. Моё яростное, сломленное существо.

Хотя моё обладание Серой и её детективом не было полным. У них всё ещё сохранялась некоторая самостоятельность, пока я населял их тела, особенно у Серы, и я не уверен почему. Она сама привела себя к двери в подвал, чтобы позже, уже в сознании, обнаружить там мёртвую девушку.

Возможно, я питаю силу Серы так же, как она питает мою. Чем дольше она здесь, тем сильнее я себя чувствую. Тем более телесным, настоящим и твёрдым я себя ощущаю, даже мой член, который теперь самая плотная часть меня.

На этот раз я двигаю стакан нарочито медленно, пока думаю, как ответить.

М.О.Й... Д.О.М.

– Твой дом, твои правила? – улыбается она.

ДА.

– Ты хотел, чтобы мы поняли, – медленно говорит она, – что ты можешь заставить нас видеть то, чего нет. Чувствовать. Ходить там, где мы не должны уметь ходить.

ДА.

– И ты сделал это, чтобы показать Эдди, что ты настоящий. Что можешь меня защитить.

ДА.

Затем я вывожу:

М.А.Ш.И.Н.А.

– Моя машина? – она на мгновение умолкает. Её пальцы лежат на стакане, ожидая. Когда она говорит, её голос становится тише: – В тот день, когда кто-то ждал меня в моей машине, ты не мог выйти из дома. Поэтому ты…

Я двигаю стакан раньше, чем она успевает договорить.

П.А.Н.И.К.А.

Она медленно кивает.

– Паника. Ты запаниковал, потому что не мог до меня добраться.

Стакан скользит кДА с большей силой, чем я намеревался. Он едва не опрокидывается, но она придерживает его.

– Прости, – говорит она. – За то, что напугала тебя.

Извинение делает со мной что-то странное. Скручивается в пустоте, где когда-то было моё сердце. Ей не за что извиняться. Она – единственное настоящее в моём существовании, единственный оттенок почерневшей души, хотя бы близкий к моей.

Н.Е... Т.В.О.Я... В.И.Н.А.

– Тогда чья? – спрашивает она.

И.Х.

– Джеймса и Эдди? – хмурится она, и её губы красиво складываются в складочку.

ДА.

– Они пытаются меня защитить, – говорит она, качая головой.

Стакан резко дёргается.

Н.Е... С.П.Р.А.В.Л.Я.Ю.Т.С.Я.

Она слегка вздрагивает от этой силы.

– Ты считаешь, они не справляются.

ДА.

Она делает вдох.

– Ты хотел запереть меня. Только что. Я это почувствовала.

Стакан долго стоит неподвижно. Затем медленно, неохотно:

ДА.

– Почему не сделал?

С этим сложнее. Стакан дважды кружит по доске, прежде чем я могу собрать слова.

Т.Ы... В.Ы.Б.Р.А.Л.А.

– Я выбрала это. Охоту. Риск, – кивает она.

ДА.

– И ты не отнимешь у меня этот выбор.

НЕТ.

– Спасибо, – её голос слегка надламывается.

Это звук чего-то трескающегося. Чего-то, что слишком долго держало себя в руках.

– Если бы ты полностью вышел из дома, чтобы добраться до меня, ты бы умер? – спрашивает она.

ДА.

С дрожащим вдохом она убирает руки от стакана, но мне нужно сказать ей ещё кое-что. Мне нужно рассказать ей о машине Эдди, о том, как прошлой ночью она сама уехала с места неподалёку без него внутри, а потом сама вернулась. Не из-за меня, потому что я не могу дёргать за ниточки за пределами этого дома. Это из-за той же теневой фигуры, что пробралась в её машину.

Но как вложить это в слова, которые она поймёт? Почему общение с ней должно быть таким трудным?

Она ложится на матрас и смотрит вверх, на потолок, покрытый следами.

– Останься со мной, Теневой Папочка. Я имею в виду прямо сейчас. Останься.

Я остаюсь. Оседаю в угловых тенях, удерживая форму достаточно, чтобы она могла видеть, как я наблюдаю за ней. Страж или призрак, или что-то между ними.

Я заставлю этот дом сожрать всё, что попытается забрать её у меня.

Это клятва, обещание, вырезанное от самого фундамента.

Дом вздрагивает в ответ, принимая новые параметры. Не тюрьма. Оружие. Её оружие.

Я буду стоять в пространствах между стенами. Буду смотреть из вентиляционных решёток и подпольных лазов. Буду ждать с терпением гнили и руин.

Здесь, со мной, она неприкосновенна.

Ты думаешь, клетка – самое жестокое, что я мог бы с тобой сделать, Сера.

Ты ошибаешься.

Самым жестоким было бы позволить тебе встретиться с миром в одиночку.

Так что я не позволю.