Текст книги "Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)"
Автор книги: Холли Райан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 39 страниц)
ГЛАВА 16
ЭДДИ
Я знаю эту комнату.
Я десятки раз сидел по другую сторону этого стола, на стороне допрашивающего, где ты контролируешь температуру, освещение, длину пауз. Где высматриваешь признаки: бегающий взгляд, сцепленные руки, всё, что отделяет невиновного от виновного.
Теперь наблюдают за мной.
Стул, на котором я сижу, прикручен к полу. Двустороннее зеркало отражает моё собственное измождённое лицо, небритое, с покрасневшими глазами, с той особой усталостью, которая приходит от осознания, что ты влип, и попыток рассчитать, насколько именно.
Хотя встреча с отделом внутренних расследований должна была начаться сегодня утром в восемь, в обычной переговорной, а не в комнате для допросов, я торчу здесь уже почти два часа, без воды и без возможности выйти в туалет. Классическая тактика запугивания, которую я сам применял больше раз, чем могу сосчитать.
Ожидание намеренное. Дать мне повариться, позволить тревоге сделать половину работы. Я знаю это, потому что сам написал половину этого руководства.
Со сколькими людьми я так поступил? Эта мысль кружит надо мной, как стервятник. Сколько виновных мужчин сидели ровно там, где сейчас сижу я, и убеждали себя, что смогут заболтать выход?
У большинства не получилось.
Дверь открывается.
Винсент входит с двумя толстыми папками из манильской бумаги, двигаясь с неторопливой уверенностью.
– Где отдел внутренних расследований? – хриплю я, горло слишком сухое. – Почему мы не в переговорной?
Он просто стоит там, глядя на меня с чем-то, что могло бы сойти за разочарование, если бы я не знал, что скрывается за этим.
– Я хотел верить в тебя, Кроу, – говорит он. – Правда хотел.
Он садится и аккуратно кладёт папки на стол, выравнивая их по краю. Открывает первую и пододвигает ко мне по поверхности стола фотографии с места преступления. На них дом Майкла Девлина с отрубленной рукой в ящике для инструментов, чек из бара и окровавленная рубашка.
– Скажи, что ты видишь, – говорит Винсент, будто это учебное упражнение.
– Инсценированное место преступления. Профессиональная работа, – я держу голос ровным.
– Твоя работа.
Я не отвечаю, потому что в этой комнате любое отрицание звучит как вина.
Винсент открывает вторую папку, в которой лежит ещё больше фотографий и документов. Он раскладывает всё по частям, методично, одну за другой.
Отчёт об анализе клея с выделенным совпадением полимера с материалами из моих старых дел.
Кадры с камер наблюдения, где моя машина, мой номерной знак невозможно не узнать, отметка времени, два квартала от дома Девлина, как раз в промежуток, когда был взлом.
Показания соседки, которая видела мужчину, подходящего под моё описание, направлявшегося к дому Девлина.
Всё идеально. Слишком идеально. Каждая улика настоящая, но неправильная, потому что меня там не было, однако кто-то чертовски хорошо позаботился о том, чтобы выглядело так, словно был.
Я обыскал свою машину в поисках любых доказательств, которые могли бы подтвердить, что внутри был кто-то другой, но ничего не нашёл. Я спросил Джеймса, не видел ли он чего-нибудь на своих камерах, но, поскольку в ту ночь я не парковался возле дома Серы, у него ничего не было.
– Ты думал, что служишь правосудию, – продолжает Винсент. – Устраняешь абьюзера, от которого система не смогла защитить его жертву. Я почти восхищаюсь этим, Эдди. Самоотдачей. Моральной ясностью.
Ловушка захлопывается всё крепче с каждым словом.
– Но вот чего я не понимаю, так это что ты вообще делал с рукой Фарли. Что он мог тебе сделать, этот ходящий в церковь мужчина с женой и семьёй, который служил в этом отделе бок о бок с тобой и был моим другом десятилетиями?
Я крепко смыкаю губы, сдерживая слова, которые рвутся наружу. Что Фарли солгал под присягой на суде Винсента, где его судили за изнасилование Серы. Что Фарли, вероятно, точно знал, что Винсент сделал с Серой. Что я ничуть не винил Джеймса за то, что он забрал руку Фарли и преподнёс её Сере как подношение.
– Где ты был в ночь взлома? – спрашивает Винсент.
Ответ меня погубит.
Мысли бешено перебирают правду. Я трахал Серу на её крыльце. Сдавался ей так, что это разрушило бы любую защиту, которую я мог бы выстроить. Становился ровно таким скомпрометированным, грязным копом, каким ты меня обвиняешь, просто не по тем причинам, о которых ты думаешь.
Очевидно, я не могу этого сказать. Не могу даже намекнуть на это, не подставив её под пристальное внимание Винсента. Не дав ему повода внимательнее присмотреться к Сере Вэйл, женщине, которую он уже однажды уничтожил.
Я выбираю самый слабый из возможных ответов. Тот, которым всегда пользуются виновные.
– Дома. Один.
Улыбка Винсента говорит всё, и её тяжесть давит на меня. Каждое настоящее алиби, которое у меня есть, связано с Серой или Джеймсом. Каждая оправдывающая меня деталь ведёт прямиком к людям, которых я пытаюсь защитить. Я попался в сеть, сплетённую из собственных решений, и стоит потянуть за любую нить, как она лишь затянется туже.
Винсент откидывается на спинку стула и складывает пальцы домиком.
– Вот что, по-моему, произошло. Ты знал, что девушка Майкла Девлина страдает, и решил, что закона недостаточно, особенно раз она так и не подала заявление.
Он делает паузу и даёт этому осесть.
– Поэтому ты взял дело в свои руки. Вломился и оставил улики. Подбросил отрубленную руку Фарли, которая у тебя, так уж вышло, оказалась, чтобы Девлина точно посадили хоть за что-нибудь, даже если за домашнее насилие мы бы его взять не смогли.
Он вздыхает.
– Это самосуд, Эдди. И я понимаю. Правда. Такие дела… Они въедаются в тебя, заставляют сомневаться, работает ли система, действительно ли все наши правила и процедуры кого-то защищают. Так помоги мне понять, – говорит Винсент, наклоняясь вперёд. – Помоги мне помочь тебе. Просто скажи правду, и мы сможем что-нибудь решить. Смягчение обвинений против тебя. Рекомендация о снисхождении. У тебя годы отличной службы, а это что-то да значит.
В тишине я просчитываю варианты, но хорошего выбора нет.
Есть только выбор, который позволит Сере дышать дальше и оставит её вне прицела Винсента.
– В одном ты прав, – медленно говорю я, подбирая каждое слово так, будто обезвреживаю бомбу. – Система подвела эту женщину, подала она заявление на Девлина или нет.
Винсент приподнимает бровь.
– Но я не вламывался в дом Девлина, – выдерживаю его взгляд. – Я не подбрасывал руку Фарли. Я не отрубал руку Фарли.
Его выражение не меняется, но в глазах что-то мелькает.
– Хочешь знать, что думаю я? – продолжаю я.
– Скажи.
– Думаю, кто-то играет нами обоими. Кто-то, кто хочет убрать меня с доски. Кто-то, кому выгодно, чтобы отдел разорвал сам себя изнутри.
Челюсть Винсента почти незаметно сжимается.
Я пользуюсь преимуществом.
– Меня подставили слишком чисто. Слишком идеально. Так, будто это сделал человек, который точно знает, как работает расследование. Если бы это я подбрасывал улики, ты правда думаешь, я бы припарковался на той же улице, пока этим занимаюсь? Убедился бы, что поставил машину так, чтобы ближайшие камеры поймали мой номер? Шериф, ты меня знаешь, и я не настолько тупой даже в плохой день.
Винсент откидывается назад.
– Алый Палач, хочешь сказать. Значит, твоя защита – «это сделал серийный убийца»? – теперь его голос ровный, холодный. – Слабо, Кроу. Выглядит так, будто ты в отчаянии.
– Это не защита. Это возможность, которую тебе стоит расследовать, а не сразу списывать со счетов своего лучшего детектива.
– Я расследую. И прямо сейчас все улики указывают на тебя, – он постукивает по папкам. – У Алого Палача есть схема, почерк, и это не совпадает. Серийные убийцы не угоняют машины и не подставляют детективов. Они убивают. Вот что они делают.
Между нами тянется тишина, долгая и тяжёлая. Мы оба знаем, что у каждого из нас есть разные грани личности и черт. Включая Алого Палача. Включая Винсента. Включая меня.
Винсент встаёт и собирает свои файлы, внимательно разглядывая меня.
– Может быть, детектив, ты кого-то защищаешь?
– Я не защищаю преступников, – автоматически говорю я.
Дверь внезапно распахивается, и внутрь врывается офицер, шепчет что-то Винсенту на ухо.
– Какогохрена? – Винсент стискивает зубы, когда офицер снова выскальзывает наружу, а потом, не сказав мне больше ни слова, уходит.
Дверь закрывается. Замок щёлкает.
Я сижу один в тишине, и мысли несутся вскачь.
На самом деле у меня только один вариант: выдержать.
Дать системе сыграть свою партию. Надеяться, что годы моей службы, мой послужной список и моя репутация хоть что-то значат.
Но главное – верить, что Сера достаточно умна, чтобы оставаться в тени, даже если я сгорю.
Я приму удар, если придётся, – думаю я, глядя на своё отражение в двустороннем зеркале. Но Винсенту я тебя не отдам.
Дверь снова открывается, и это незнакомый мне офицер в форме.
– Вы свободны, – говорит он. – Пока что.
Я встаю, суставы одеревенели после часов на прикрученном к полу стуле. Когда меня проводят через участок, мимо коллег, которые не смотрят мне в глаза, я вижу доску по Алому Палачу.
Семь подтверждённых убийств. Десятки пропавших женщин в округе. Ни подозреваемых. Ни арестов.
А где-то там он всё ещё охотится.
Всё ещё кружит вокруг Серы.
А я не могу защитить её из-за решётки.
Значит, мне лучше туда не попадать.
ГЛАВА 17
АЛЫЙ ПАЛАЧ
Внизу, в своём подвале, я глубоко дышу, наполняя лёгкие архитектурой своей работы.
Я не зол.
Это меня удивляет. Я тщательно изучаю эту эмоцию, верчу её, как образец. Когда Сера развернулась от машины обратно к дому, когда её входная дверь сама распахнулась, а фундамент содрогнулся так сильно, что у меня зубы застучали, я должен был почувствовать как минимум ужас, но в основном разочарование. Неудача жалит большинство мужчин до ярости.
Но я не большинство мужчин.
Я улыбаюсь.
Фотографии, разложенные по моему рабочему столу, теперь рассказывают новую историю. Сера Вэйл, идущая к своей машине. Сера Вэйл, ничего не подозревающая. Я внёс её в каталог как жертву. Как добычу, носящую тонкую маску цели. Женщину, сломанную и плохо собранную заново, ожидающую того, кто твёрдыми руками завершит разборку.
Я ошибался.
Ошибка восхитительна. Ошибка значит, что ещё есть правда, которую нужно раскопать.
Я прижимаю кончики пальцев к фотографии её дома, того гниющего викторианского особняка, который никак не могу понять до конца. Живёт ли внутри него, в стенах и фундаменте, что-то ещё? Что-то, любящее её настолько, что готово разорвать реальность, лишь бы не дать мне забрать её?
Потому что дом не просто содрогнулся. Он приказал. Сами доски взвизгнули от повиновения.
У неё есть хранитель. Нет, больше, чем это. У неё есть слуга. Могущественное, верное, абсолютно преданное существо, обитающее в тенях и камне, и оно подчиняется ей.
Я подхожу к стене, куда приколол свои наблюдения. Привычки Серы, её распорядок. Мужчины, которые вращаются вокруг неё, как луны вокруг тёмной планеты. Я наблюдал за поверхностью, каталогизировал представление.
Но под ней… о, под ней целое королевство, которого я ещё не замечал.
Сначала детектив. Эдди Кроу. Я изучаю его фотографию, официальный снимок из отдела, который вытащил из открытых архивов. Острый взгляд с призрачными глубинами. Такой мужчина верит в правосудие, но уже понял, что у него много лиц. Он кружил вокруг неё. Защищал её. Использовал свой значок как щит для любых грехов, которые она совершала.
Хотя уже не так сильно.
Я убрал его. Я подбросил улики, которые даже он не мог оспорить. Я наблюдал, как он рушится, пока начальство лишает его власти, оружия, законного положения. Теперь он кастрирован, безвреден, больше не полезен Сере.
Одна фигура убрана с доски.
Я провожу красную линию через его фотографию. Не вычёркивая, а завершая и превращая в истину. Он верил, что служит правосудию. Теперь он знает, что служил только ей. Для него это откровение. Это мой подарок ему.
Но есть и другие.
Крупный шотландец со сбитыми костяшками и почти постоянной улыбкой, которая освещает его убийственные глаза. Я видел его с кровью под ногтями и удовлетворением в походке. Этот – её оружие. Он делает грязную работу, которая ей требуется. Он верен так, как бывает верна гончая, дико, безоговорочно, голодный до её одобрения.
Мне нужно будет изучить его подробнее.
И то существо в доме… Хранитель, присутствие, распахнувшее дверь и встряхнувшее дом с такой силой, что я всё ещё чувствовал это в костях в половине квартала оттуда. То, что остановило моё сердце. То, что заставило меня бежать, как добычу.
Я не бегу от добычи. Я бегу от хищников.
Она командует хищником, и это меняет всё.
Моя теория требует пересмотра. Она не женщина, прячущаяся от своей истинной сути. Она женщина, которая создала себя из руин того, что её сломало, а потом окружила себя тенями и мужчинами, готовыми истекать за неё кровью.
Она не убегает от прошлого. Она превращает его в оружие.
Какую прекрасную вещь она сделала.
Она приехала в этот город с целью. Детектив не был случайностью, а выбором: она выбрала мужчину с доступом к системам, к информации, к правовой защите. Шотландец был выбран за его способность к насилию, за готовность действовать без моральных колебаний. А то существо в доме она привязала к своей службе.
Она строит армию.
Нет. Не армию. Свиту.
А свиты существуют, чтобы вести войны.
Вопрос расцветает в моём разуме, совершенный и острый: войну против кого?
Согласно моим исследованиям, Сера Вэйл – новое имя. Выбранное имя. Под ним скрывается кто-то другой. Кто-то с историей. Кто-то, кто пережил определяющую травму, расколовшую её и позволившую тьме хлынуть внутрь.
Кто-то, ищущий мести.
Я охотился на жертву. Мне следовало изучать генерала.
Мне нужно больше информации. Мне нужно полностью понять её королевство, прежде чем я смогу правильно его разобрать. С детективом было легко: его гордость и чувство справедливости сделали его уязвимым. Но остальные? Они потребуют более осторожного внимания.
У шотландца нет постоянного адреса, и, кажется, он движется по миру, оставляя за собой только насилие. Верных псов трудно обратить против хозяина. Их нужно убрать, пристрелить, сделать примером.
Мне придётся проявить терпение и изучить его привычки. Найти момент, когда он будет отделён от неё, уязвим, отвлечён своей преданностью.
А существо в доме… для него понадобятся совсем другие инструменты. Как избавиться от призрака? Демона? От того, что обитает в этом гниющем фундаменте, питаясь тенью и поклонением?
Ты моришь его голодом.
Отнимаешь то, чем оно питается.
Отнимаешьеё.
Но сначала мне нужно обобрать её свиту, часть за частью, пока она не останется одна, без защиты, вынужденная столкнуться с голой правдой о себе без брони собранных ею монстров.
Тогда я распластаю её. Тогда я встречусь с девочкой под Королевой.
Я прикалываю к стене новую фотографию. Сера, снятая издалека, идёт на смену в «Gas N' Go». Теперь я вижу то, что упустил раньше, сильную постановку плеч, то, как её взгляд отслеживает каждого проходящего мимо, свитое напряжение хищника, притворяющегося добычей.
Она великолепна.
Я провожу кончиком пальца по линии её горла на фотографии. Такое хрупкое место, горло. Голос, дыхание и пульс собираются там, уязвимые для ножа. Но если перерезать ей горло, это заставит её замолчать. А мне нужно услышать, что она скажет, когда я наконец вскрою её. Какие признания выльются наружу. Какие истины она заперла внутри.
Она думает, что охотится, но понятия не имеет, что уже у меня в зубах.
Но мне всё ещё нужно знать ответ на мой вопрос: за кем она охотится?
Если я смогу ответить на него, я смогу её предугадать. Если смогу её предугадать, смогу оставаться на шаг впереди. А быть впереди значит контролировать откровение. Момент. Финальное разоблачение.
Я закрываю глаза и вспоминаю ощущение, как лежал в её машине, дышал её воздухом, ждал её. Я никогда прежде не терпел неудач, и это делает её ещё драгоценнее. Ещё необходимее.
Мой следующий ход должен быть точным. Детектив был проверкой. Убрав его, я доказал, что могу расколоть её защиту так, что она даже не узнает о моём присутствии, пока не станет слишком поздно.
С шотландцем будет сложнее. Он насилие во плоти, а насилие распознаёт насилие.
Но он тоже человек. А люди так красиво кровоточат, когда осознают, что их преданности оказалось недостаточно, чтобы их спасти.
С существом в её доме тоже будет трудно… если только оно не может покинуть её дом. О, какая умная мысль.
Так или иначе, когда она останется одна, лишённая защиты, лишённая оружия, лишённая теней, в которых прячется, я наконец увижу её настоящее лицо.
Эта мысль наполняет меня чем-то близким к радости.
Я не ненавижу её. Я никогда не смог бы ненавидеть нечто, настолько идеально созданное для моей цели. Она – шкатулка-головоломка, для открытия которой нужна кровь. Запертое хранилище му̀ки, ярости и горя.
Я стану ключом.
Скоро, моя Сера.
Скоро ты поймёшь, что никогда не была охотницей.
Ты всегда была самым важным объектом.
А я очень, очень терпелив.
Хныканье из угла привлекает моё внимание, и я с любовью ласкаю нож на рабочем столе, улыбаясь в предвкушении момента, когда лезвие прорежет кожу моей новой жертвы.
ГЛАВА 18
СЕРА
Эвелин Хэрроу стоит в дверях «Gas N' Go».
Жена Винсента.
На мгновение мне кажется, что у меня галлюцинация. Что моя ярость и паранойя наконец надломили что-то жизненно важное в моём мозгу.
Но нет, она настоящая, плотная и стоит под болезненным флуоресцентным светом, в шёлковой блузке кремового цвета под полосатым блейзером, тёмных брюках и босоножках на ремешках.
Макияж у неё идеальный, словно взятый прямиком из обучающих роликов на «YouTube» или «TikTok». Обручальное кольцо на левой руке ловит свет, со вкусом подобранным бриллиантом-солитером16.
Она не смотрит на меня.
Вообще никак не признаёт моего существования.
Просто проходит мимо стойки размеренными шагами, направляясь к кофейной станции. Её каблуки цокают по сверкающему линолеуму.
Моё сердце замирает и пропускает несколько ударов. Она видела фотографии? Поэтому она здесь? Она знает, что это я доставила их ей?
Географическая неправильность этого кричит у меня в голове, потому что эта заправка находится совсем не рядом ни с домом Хэрроу, ни с торговым центром, где она работает. Чтобы добраться сюда, ей пришлось бы проехать мимо трёх более близких заправок.
Она пришла сюда намеренно.
Она наполняет наш самый большой стакан кофе и добавляет сливки, но без сахара. Потом подходит к стойке, всё ещё никак не признавая моего существования.
Я пробиваю покупку на автопилоте.
– Три сорок семь.
Она расплачивается кредитной картой, затем разворачивается и идёт к двери теми же размеренными шагами. Цок. Цок. Цок.
Колокольчик звенит, провожая её.
Через окно я смотрю, как она садится в свою новую с виду серебристую машину и уезжает, не к участку шерифа, а прочь.
Я стою там, снова одна, пытаясь расшифровать, что только что произошло. Это было предупреждение? Послание? Или она просто женщина, которой понадобился кофе и которая случайно выбрала эту заправку?
К этому моменту она уже наверняка увидела фотографии, которые я ей подбросила.
Вопрос в том, имеет ли её визит сюда какое-то отношение к ним?
Остаток смены ползёт мучительно медленно, и я понимаю, что каждый новый покупатель заставляет мой пульс подскакивать, хотя Джеймс припаркован прямо снаружи.
И всё же одним из них мог оказаться Винсент. Мог оказаться Алый Палач. Могла оказаться сама вселенная, наконец решившая взыскать с меня все долги разом.
Но это всего лишь обычные типы, которые околачиваются в магазинах у дома после наступления темноты.
Когда я наконец закрываюсь в полночь, я почти бегу к машине, даже не взглянув на частного детектива, припаркованного перед входом. Джеймсу пришлось уехать, хотя он не сказал куда. Он вообще мало рассказывает мне о том, чем на самом деле занимается дни и ночи напролёт.
Хотя частный детектив следует за мной, дорога домой кажется длиннее обычного. В каждой тени может скрываться угроза. Каждая пара фар позади может искать меня. И снова эта паранойя, практически сочащаяся у меня из пор.
Я заезжаю на подъездную дорожку, а частный детектив следует почти вплотную, и свет на крыльце мигает в приветствии неровным ритмом.
Я с облегчением выдыхаю, спешу к входной двери, отпираю её и вхожу внутрь.
Сегодня воздух ощущается иначе, заряженный и настороженный, и я растворяюсь в уюте дома.
После того как закрываю дверь и запираю её, мой Теневой Папочка проявляется из темноты у лестницы, не полностью плотный, но достаточно явный, чтобы его можно было увидеть. Смутный силуэт крупного мужчины, края которого размыты, как дым.
– Скучала по тебе.
Я роняю сумочку на пол и иду к холоду, к темноте, к единственному в моей жизни существу, которое не притворяется ничем иным, кроме как монстром.
Теневой отросток тянется ко мне и скользит вниз по обнажённой руке. От прикосновения по коже бегут мурашки, и меня пронизывают приятные мурашки.
Я льну к нему, к нему самому, позволяя сверхъестественному холоду прогнать жар паранойи и страха.
Ещё один отросток обхватывает моё лицо, проводит по скуле.
– Обними меня, – шепчу я.
Когда он крепче заключает меня в свои объятия, его собственническое рычание проходит сквозь меня, сквозь стены, сквозь фундамент. Клятва, и обещание, и угроза всему, что попытается забрать меня из этого дома, от него.
– Отвлеки меня, – умоляю я.
Ещё один отросток выскальзывает наружу, обвиваясь вокруг талии с мягкой настойчивостью, притягивая меня ближе. Это прикосновение – парадокс, бесплотное и вторгающееся, просачивающееся сквозь мою одежду, как чернила сквозь бумагу. Оно посылает дрожь вверх по позвоночнику, разливая жар низко в животе, несмотря на холод.
Мои руки находят изменчивые края его формы, пальцы погружаются в темноту, которая поддаётся и снова смыкается вокруг них, словно я сжимаю туман, который сжимает меня в ответ.
Отросток очерчивает изгиб моей шеи, где все трое из моей свиты оставили свои метки, медленно и намеренно, поднимая за собой мурашки. Это ощущается как пальцы, как языки, как нечто запретное и живое.
Я запрокидываю голову, открывая больше кожи, приглашая вторжение. Тени отвечают, множась. Одна скользит под рубашку, прохладная и ищущая, проходит по животу, другая обвивается вокруг бедра с собственническим давлением.
– Ещё, – шепчу я.
Дом отвечает за него: стены скрипят в знак согласия, половицы сдвигаются, будто сам фундамент заявляет на меня права. Низкая вибрация гудит в воздухе, в моих костях, безмолвная клятва, которая отзывается глубже любых слов.
Я приподнимаюсь на носки, прижимаюсь губами к дымной пустоте там, где могла бы быть его челюсть. Холод резкий, кусающий и идеальный. Он издаёт звук, не совсем стон, скорее как оседающий дом, как ветер в разбитых окнах, но отростки крепче смыкаются вокруг меня, притягивая вплотную к его меняющейся форме.
Один скользит ниже, между бёдер, дразнящим давлением, от которого я стону. Я инстинктивно трусь о него, ища трения, отвлечения, сладкого забвения от его прикосновения. Тени пульсируют в ответ, густеют, исследуют с неумолимым любопытством. Холодные отростки раздвигают ткань и проникают в мой скользкий жар, заставляя ахнуть, когда толкаются, ласкают и делают всё, чего я жажду.
Ощущение стирает внешний мир, пока не остаётся только это: темнота, холод, нарастающая боль желания, обещающая освобождение от всего, кроме него.
Я выгибаюсь к нему, спиной вжимаясь в непреклонный холод его формы, и отростки отвечают так, будто ждали этого, жадные и ненасытные. Холодное вторжение растягивает и наполняет. Моя киска становится ещё мокрее, и по внутренней стороне бёдер стекает та же полуночно-чёрная эфирная влага, похожая на росу с могилы.
Она исходит от него? Или от меня?
– Дай мне свой член, – требую я, грубым голосом.
Теневой Папочка рычит, и давление посередине спины заставляет меня наклониться вперёд, так что я упираюсь ладонями в стену. Его твёрдый, огненный член прижимается к моей заднице, но он пока не даёт мне его, довольствуясь тем, что трахает меня своими тенями, но обещая больше совсем скоро.
Я возьму всё, что смогу получить.
Мои бёдра подаются вперёд, навстречу заданному им ритму, неторопливому, намеренному, будто он смакует то, как моё тело сжимается вокруг него. Отростки пульсируют во мне, ещё больше утолщаясь, загибаясь к той точке, от которой зрение мутнеет. Когда его тени вонзаются глубоко и отступают лишь затем, чтобы снова резко войти, он покрывает меня этой неестественной чёрной скользкостью, стекающей по бёдрам.
Присоединяется ещё один отросток, скользит ниже, с дразнящей настойчивостью очерчивает ложбинку между ягодицами. Он пробует и кружит вокруг тугого кольца, прежде чем надавить внутрь, раскрывая меня так, что это граничит с болью, но сразу срывается в удовольствие.
Я стону, низко и гортанно, двойное вторжение ошеломляет, тени трахают обе дырочки с синхронной безжалостностью. Та, что у меня в заднице, извивается, проникает глубже, заполняет меня полностью, когда другая толкается сильнее, быстрее, наращивая это непристойное давление, пока я не начинаю дрожать, мокрая от пота и отчаянная.
Отростки раскрывают меня, грязно и тщательно, один обвивается вокруг клитора, чтобы щипать и тереть в такт неумолимым толчкам, превращая моё тело в сосуд для его тьмы.
Слишком скоро я рассыпаюсь в его руках, оргазм обрушивается, как буря, яростный, всепоглощающий, оставляя меня содрогаться в его хватке, пока тени впитывают мои крики, словно это пища.
Может, так и есть. Может, поэтому теперь я вижу его лучше, чем когда только переехала сюда, и чувствую его пылающий член, который сейчас широко растягивает мою киску, пока он входит сантиметр за сантиметром.
Задыхаясь, постанывая, я обмякаю у его дымной массы, отростки удерживают меня на ногах, пока обугленные части его члена массируют мне клитор.
Мой телефон вибрирует в сумочке на полу.
Я почти игнорирую его. Почти остаюсь потерянной в этом мгновении, в темноте, в безопасности собственнического присутствия Теневого Папочки, пока он трахает меня так, так идеально. Я задыхаюсь, ногти впиваются в стену, ощущение жестокой смесью льда и огня прожигает нервы.
Но никто не стал бы писать мне так поздно, если бы это не было важно.
Нехотя я отстраняюсь, чтобы достать телефон, и в ответ получаю предупреждающее рычание. Я его игнорирую.
Экран телефона резко светится в тёмной прихожей.
НЕИЗВЕСТНЫЙ номер.
Мой большой палец зависает над уведомлением. Ужас холодом собирается в животе, другим холодом, не похожим на прикосновение Теневого Папочки.
Я открываю сообщение.
Оно короткое, всего пять слов, от которых пол уходит из-под ног.
Всё останавливается.
Воздух. Моё дыхание. Само время.
Пенелопа.
Моё настоящее имя. Имя, которое я похоронила вместе с девочкой, которой когда-то была. Имя, которое только один человек в этом городе написал бы мне так, будто это угроза.
Винсент.
Телефон дрожит у меня в руке.
Теневой Папочка мгновенно чувствует всплеск моего ужаса. Тени в комнате извиваются, взволнованные, тянутся ко мне, как хватающие пальцы. Температура резко падает, и моё дыхание туманится в воздухе. Половицы стонут и трескаются.
Он знает. Винсент знает, кто я. Что я делала. Что я связалась с его женой и передала ей его фотографии.
Онзнает.
Низкое, нечеловеческое рычание нарастает отовсюду разом. Сам дом содрогается от ярости.
Потом в окнах вспыхивают красные и синие огни.
Без сирен, только огни.
Моя голова резко поворачивается к переднему окну. Я двигаюсь инстинктивно, всё ещё сжимая телефон в дрожащей руке, и пересекаю гостиную тремя шагами.
Снаружи машина окружного шерифского департамента ползёт мимо моего дома с хищной неторопливостью. Огни омывают облупившуюся краску, умирающий газон, объявляя о чужом присутствии, как неоновая вывеска.
Я не вижу сквозь окно со стороны водителя, но знаю, что этоон, и точно слышу, что он мне говорит.
Я тебя вижу.
Я знаю, где ты.
Я знаю, кто ты.
Машина исчезает за углом. Огни гаснут, оставляя лишь темноту и частного детектива на моей подъездной дорожке, вытягивающего шею, чтобы увидеть, вернётся ли машина.
Я застываю у окна, моё дыхание затуманивает стекло.
Но когда первый ужас начинает оседать, кристаллизуясь во что-то более твёрдое, более острое, я кое-что понимаю.
Он думает, что я всё ещё та самая сломанная девочка, которую он уничтожил много лет назад, что он может делать всё, что ему вздумается, и снова выйти сухим из воды.
Он ошибается.
Позади меня присутствие моего Папочки усиливается. Тени сгущаются, принимая более чёткую форму, превращаясь в холодное, яростное присутствие у меня за спиной. Я чувствую его гнев как нечто физическое, тени давят на стены, дом стонет от напряжения, пытаясь удержать внутри нечто, что хочет броситься следом, охотиться, пожирать.
Я прижимаю ладонь к холодному стеклу, глядя на пустую улицу, где исчезла машина Винсента.
Он хочет меня запугать. Напомнить, что он неприкасаем, силён, всё контролирует.
Но всё, что он сделал, это дал мне ясность.
Да, он знает, кто я и где я живу.
Но я знаю кое-что, чего не знает он.
Я не одна.
И яне боюсь.
Больше нет.
Я буду молчать и пока позволю ему думать, что он победил.
Потому что когда я наконец сделаю ход, когда моя свита наконец обрушится на него, он не увидит нашего приближения, пока не станет слишком поздно.
Дом выдыхает. Тени успокаиваются.
И я улыбаюсь.
