Текст книги "Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)"
Автор книги: Холли Райан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 31 (всего у книги 39 страниц)
ГЛАВА 14
СЕРА
На следующий день я возвращаюсь на работу в «Gas N' Go». Мне очень жаль, что я не могу повысить зарплату своим сотрудникам, потому что все они подхватили дело, пока меня не было больше недели.
Эдди сказал им, что я была «очень больна», что, наверное, так и было.
– Ты выглядишь даже лучше, чем до ухода, – сказала мне Моника, новенькая и мать-одиночка.
Так что… полагаю, мне стоит почаще оказываться похищенной, измученной, на грани смерти, а потом купаться в крови серийного убийцы?
В общем, вместо повышения зарплаты я купила всем своим сотрудникам лотерейные билеты в знак благодарности, а Монике купила ещё пять дополнительных. Эй, все мы на что-то ставим.
Когда она это сказала, я поняла, что чувствую себялучше. Я даже не беру в расчёт то, что пережила встречу с серийным убийцей. Теперь я чувствовала себя… сильнее, способнее, более… более… Будто моя кожа сидит иначе. Будто ярость и тени наконец кристаллизовались в скелет, который я могу носить снаружи.
Эдди проследил, чтобы они выбросили до последней все отравленные банки «Monster» в мусорный контейнер. Он нашёл тот же след горького миндаля во всех, – целое святилище медленного убийства, терпеливо ждущее своего часа. Недопитая банка Риверы была всего лишь первым актом.
Я говорю о том, что отдельные банки этой дряни были отравлены, и это должно было происходить несколько дней, потому что я или Ривера заметили бы мужика с иглой, впрыскивающего какую-то хрень.
Верно?
Я представляю банки, выстроенные в ряд, маленьких серебряных солдатиков смерти. Он был таким, блядь, терпеливым. Куратором финалов.
Он был здесь. Здесь. Вмоих владениях, точно так же, как был в моей собственной машине. Сколько раз он заходил? Сколько раз я пробивала ему покупки и сразу после этого забывала, потому что его лицо, само его существование, казались такими обычными?
Мне должно быть легче. Этот ублюдок мёртв, но мои лёгкие всё равно словно не могут втянуть полный вдох. Винсент всё ещё где-то там. И он знает обо мне всё с такой интимной точностью, что клиническая одержимость Аллена Уэбба кажется мимолётным взглядом.
Тёплая рука скользит по моему бедру, под край поло «Gas N' Go». Я сдерживаю стон.
Джеймс, сплошной жар, сидит на корточках за стойкой, где его никто не видит, проскользнув внутрь через десять минут после начала моей смены. Он прижимается ртом к моему голому животу, его зубы задевают кожу.
– Соскучился по тебе, Молитва. Твоё королевство выглядит опрятно.
Его пальцы цепляются за пояс моих хаки и простого хлопкового белья. Под его прикосновением меня пробирает дрожь.
Колокольчик звякает. Пожилой мужчина в кепке дальнобойщика неторопливо бредёт к холодильнику с пивом. Джеймс стягивает ткань вниз, ровно настолько, насколько нужно. Прохладный, затхлый воздух заправки целует мою разгорячённую кожу, а следом – сокрушительный, влажный жар его рта.
Он начинает с намерением. Длинный, плоский мазок языка, от которого мои колени каменеют. Я упираюсь руками в стойку, кончики пальцев вдавливаются в дешёвый ламинат.
Покупатель изучает ценники на «Bud Light», человек, столкнувшийся с великой философской дилеммой своего вечера. В нескольких шагах от него меня пожирают заживо, и я растворяюсь в чистом ощущении.
Язык Джеймса проникает глубже, – порочное, знающее вторжение. Его щетина скребёт нежную кожу внутренней стороны моих бёдер, восхитительное трение на грани боли. Он тихо стонет, и вибрация летит прямо в мой центр, живой провод удовольствия. Я прикусываю нижнюю губу так сильно, что чувствую вкус меди.
Мужчина подходит к кассе и плюхает на стойку упаковку из шести банок.
Я пробиваю покупку, мой голос чудом остаётся ровным.
– Это всё?
Именно этот момент Джеймс выбирает, чтобы сильно втянуть именно ту точку, где мои нервы уже кричат. Зрение мутнеет по краям. От пояса и выше я воплощение самообладания, от пояса и ниже – катастрофа. Я неловко перебираю купюры, костяшки пальцев белеют там, где я вцепилась в стойку.
– С вами всё в порядке, милая? – спрашивает мужчина, щурясь на меня.
– Лучше не бывает, – выдыхаю, протягивая ему сдачу.
Мои бёдра едва заметно, непроизвольно подаются к лицу Джеймса. Его руки сжимаются на моих ногах, удерживая на месте, но всё равно поощряя.
Дверь закрывается со звоном.
Звук ещё не успевает стихнуть, как Джеймс удваивает усилия. Его язык неумолим, кружит, скользит, проникает внутрь меня, затем отступает, чтобы щедро одарить вниманием набухший, ноющий бугорок моего клитора.
Одна его рука покидает моё бедро, большой палец скользит вниз, прижимаясь к тугому, запретному узлу мышц сзади. Двойное ощущение, влажный, всасывающий жар спереди и настойчивое давление сзади, распускает меня по швам.
– Джеймс, – хриплое предупреждение и мольба.
Он отвечает тем, что скользит большим пальцем внутрь, совсем немного, ровно в тот же миг, когда накрывает ртом мой клитор и втягивает.
Спираль у меня в животе лопается.
Я кончаю с рваным, громким криком, который отскакивает от пакетов с чипсами и флуоресцентных ламп. Мои бёдра дико бьются о его лицо, ищут, трутся, и он позволяет мне, его хватка железная, он выпивает каждую дрожь и каждый пульс, пока я не обмякаю, трясущаяся, склонившись над стойкой.
Медленно он отстраняется. Потом поднимается, тень, обретающая форму рядом со мной, вытирая рот тыльной стороной ладони. Его глаза цвета приглушённого огня, синий перетекает в чёрный, чёрный в угольно-золотой. Он улыбается, мальчишески и дико.
– С возвращением на работу, Ваше Высочество, – шепчет он хриплым голосом.
Мне удаётся только дрожащий выдох. Холод из подсобки пульсирует, волна тёмного одобрения скользит по моей коже и оседает в костях.
Папочка прячется там с тех пор, как одно его присутствие рядом с вяленым мясом заставило какого-то студента выронить «Mountain Dew» и сбежать.
А Эдди прямо по соседству, в полицейском участке.
Мои Монстры. Один поклоняется мне ртом и кулаками, другой любит меня тишиной могилы, а третий защищает меня своим умом.
Я всё ещё пытаюсь вспомнить, как дышать, когда колокольчик снова звенит, и внутрь входит Эдди. Его детективские глаза охватывают сцену одним быстрым, всеобъемлющим взглядом: я, раскрасневшаяся и растрёпанная, поправляю одежду. Джеймс, прислонившийся к стойке и облизывающий губы. Заряженный, густой от секса воздух.
Синие глаза Эдди вспыхивают голодом, когда он подходит ближе.
– Такое чувство, будто я пропустил вечеринку.
– Здесь вечеринка никогда не заканчивается, – говорю я и наклоняюсь через стойку, чтобы чмокнуть его в щёку. Но когда отстраняюсь, замечаю напряжение в его плечах. – Что такое?
– Жена Винсента, Эвелин, – говорит он, голос низкий и ровный. – Подала на развод три дня назад. С тех пор её никто не видел.
Холод из подсобки усиливается, покрывая инеем стекло дверей холодильников. Улыбка Джеймса исчезает, сменившись чем-то холодным и острым. Я смотрю мимо них, на свою пирамиду «Crown Royal», на свой маленький трон ложной безопасности.
Что Винсент сделал с Эвелин?
ГЛАВА 15
ЭДДИ
Позже в тот же день, когда я узнаю о разводе Эвелин и её последующем исчезновении, я слышу и другую новость.
– У нас ещё одно тело, – говорит помощник шерифа Миллер. – Заброшенная заправка перед ручьём. Женщина, около тридцати пяти, блондинка. Инвестор по недвижимости нашёл её двадцать минут назад.
Ещё одно тело? Я уже направляюсь к двери.
Пауза, затем:
– Красный отпечаток ладони на стене. Красный лак на пальцах. Это Алый Палач, детектив.
Слова падают мне в грудь, как валуны.
– Я выезжаю. Пятнадцать минут. Никто ничего не трогает.
Это должно быть прежнее убийство, просто тело нашли только сейчас. Сам Алый Палач признался, что жертв куда больше, чем я думал. Четырнадцать всего, двенадцать в черте города, две в округе. Мы нашли только семь. По расчётам остаётся более чем достаточно места для тела, которое могло всплыть на заброшенной заправке, куда никто не заглядывал месяцами.
Когда я добираюсь до места преступления, там уже стоят две патрульные машины, их огни раскрашивают гаснущий дневной свет попеременно синим и красным.
Заброшенная заправка стоит в конце короткой гравийной дороги, которая упирается в Клируотер-Крик, одно из тех мест, о которых город забыл так же, как забыл об индустриальном коридоре, где мы нашли Серу. Колонок больше нет, их вырвали много лет назад, оставив заляпанные бетонные островки. Само здание – одноэтажный прямоугольник из шлакоблоков с плоской крышей и окнами, заколоченными фанерой.
Дверь висит открытой. Кто-то подпёр её куском бетона. Жёлтая лента натянута поперёк входа ярким крестом.
– Инвестора зовут Дейл Пруитт, – говорит помощник шерифа Миллер, читая из блокнота. – Говорит, приехал оценить объект для потенциального покупателя. Зашёл внутрь, нашёл её, позвонил 911. Он в задней части второй машины. Сильно потрясён. Криминалисты уже едут.
– Кто-нибудь ещё был внутри?
– Только я. Я подтвердил, что жертва мертва, и вышел. Ничего не трогал.
– Хорошо, – надеваю перчатки и ныряю под ленту.
Запах бьёт первым: плесень, крысиное дерьмо и разложение. Не полноценный удар продвинутого разложения. Это свежее, день-два максимум.
Она уложена, как все остальные жертвы. На коленях. Руки связаны, пальцы переплетены на коленях вокруг сожжённой розы. Голова склонена в покорности под потолком, провисшим от воды. Вокруг её коленей рассыпано разбитое зеркало. Поза – фирменный почерк Алого Палача, жертва размещена в позе человека, которого заставили смотреть, как умирают все его отражения, и тем самым наконец увидеть правду.
Красный отпечаток ладони на стене рядом с её головой, на уровне глаз. Намеренно оставленная визитная карточка убийцы, который хотел, чтобы его работу увидели, который жаждал аудитории для своих актов духовного раздевания.
Её ногти выкрашены красным «Crimson Kiss». Я узнаю оттенок мгновенно. Цвет, которым он помечал их как завершённых. Наконец разоблачённых.
Тот самый цвет, который я оттирал с ногтей Серы в больничной палате, осторожно обходя катетер, используя ацетоновые салфетки, купленные в сувенирной лавке на нижнем этаже, потому что больше ни секунды не мог выносить вид его подписи на её руках.
Я включаю фонарик на телефоне и приседаю перед жертвой, чтобы посмотреть на её лицо. Затем зажмуриваюсь, пытаясь стереть этот образ.
Эвелин Хэрроу.
Жена шерифа. Женщина, которая подала на развод три дня назад и исчезла. Светлые волосы, тонкие черты лица, лицо из тех, что хорошо смотрятся на фотографиях для церковных справочников и благотворительных вечеров. В смерти её выражение безжизненное, опустошённое от всего, что она чувствовала в свои последние мгновения. Обручальное кольцо до сих пор на ней.
Я осматриваю место так же, как осматривал каждое место преступления Алого Палача. Отстранённо. Но под этим в животе оседает холодное, тяжёлое чувство.
Что здесь на самом деле произошло?
Сначала я изучаю отпечаток ладони, направив фонарик телефона так, чтобы поймать текстуру крови на сером шлакоблоке.
Алый Палач, Аллен Уэбб, носил ультратонкие латексные перчатки, отлитые с универсальными завитками отпечатков. Это была одна из его подписей внутри подписи. Слой намеренной анонимности, который делал отпечаток ладони неотслеживаемым, сохраняя его визуальное воздействие. Оставленный им отпечаток всегда был правой рукой, всегда располагался на уровне глаз жертвы, всегда наносился одним твёрдым нажимом, оставлявшим чистый, полный след.
Без смазывания. Без пробелов. Без следов колебания. Этот человек относился к нему как к штампу, печати подлинности на завершённой работе.
Нынешний отпечаток – тоже правой руки, но размер неправильный.
Рука Уэбба от основания ладони до кончика среднего пальца была примерно девятнадцать сантиметров. Я знаю это, потому что сам измерял её на каждом месте преступления. Этот отпечаток больше, ближе к двадцати одному, может, к двадцати двум. Пальцы толще, ладонь шире. Это рука более крупного мужчины.
И сам контур неправильный. Он не такой чистый, в некоторых местах слишком бледный, там, где нажим был недостаточным, в других слишком тяжёлый, там, где ладонь давила сильнее, чтобы это компенсировать. Отпечаток большого пальца смазан, слегка сдвинут влево, словно рука сместилась во время нанесения.
Алый Палач никогда не смещался. Его отпечатки были точными, последовательными, надёжными, как отпечаток пальца, потому что, в каком-то смысле, именно этим они и были. Его идентификатор. Его авторство.
Этот отпечаток – подделка. Хорошая, если не знать, на что смотришь. Но я месяцами смотрел на настоящие, фотографировал их, измерял, изучал так, как изучаешь лицо того, на кого охотишься.
Это не он.
Осознание проходит сквозь меня, как ледяная вода. Я фотографирую отпечаток и добавляю измерительную шкалу, затем перехожу к лаку.
«Crimson Kiss». Верная марка, верный цвет. Тот самый специфический, агрессивный красный, что держится где-то между артериальной кровью и леденцом, цвет, который Уэбб выбрал, потому что для него он кричал фальшью, потому что это было самое громкое, самое кричащее заявление лжи, которое он мог нанести на руки мёртвой женщины.
Но нанесение неправильное. Алый Палач наносил несколько слоёв и намеренно заходил на кутикулы, позволял цвету вытекать за ногтевое ложе, словно тот пожирал палец, потому что в этом и был смысл. Излишек был посланием. Смотрите, какой фальшивой она была.
Здесь нанесение едва ли вообще можно назвать нанесением. Не больше двух пересекающихся слоёв, проведённых по центру каждого ногтя. Цвет робко держится в границах каждого ногтя, бледный и полупрозрачный там, где должен быть густым и агрессивным. Мазки кисти поспешные, нетерпеливые, – работа человека, который знает, как должен выглядеть итог, но не обладает ни терпением, ни навыком, чтобы его воспроизвести.
Я перехожу к телу. К порезам.
Блузка Эвелин расстёгнута, а под ней, на груди и животе, виднеется серия разрезов. Параллельные линии, на равном расстоянии друг от друга. На первый взгляд они совпадают с фирменной работой Алого Палача. Методичные, послойные разрезы, предназначенные для того, чтобы снимать кожу контролируемыми полосами.
На первый взгляд.
Глубина разрезов верная, но места неправильные. Алый Палач знал анатомию досконально благодаря пятнадцати годам ежедневной практики в качестве техника морга. Его разрезы следовали естественным линиям тела, плоскостям, путям наименьшего сопротивления. Они были эффективными, даже изящными, если вы сможете переварить это слово в таком контексте.
Эти разрезы борются с телом. Они пересекают мышечные волокна под неудобными углами. У двух из них рваные края, там, где лезвие зацепилось за ткань и его продавливали силой, а не вели. Расстояние между ними близко к схеме Алого Палача, но не точное. Где-то чуть слишком широкое, где-то чуть слишком узкое.
Это работа человека, который изучал фотографии. Возможно, фотографии с мест преступлений.
Тот, кто это сделал, не провёл годы, вскрывая мёртвых.
Я поднимаюсь, колени ноют после того, как я сидел на корточках. Холод в животе затвердел во что-то с острыми краями.
Это не Алый Палач.
Алый Палач мёртв, поглощён ножами, холодом и голодной тьмой, что живёт в доме Серы. Аллен Уэбб больше никогда не убьёт. Я знаю это с абсолютной уверенностью, потому что видел, как жизнь покинула его тело.
И Эвелин не подходит под профиль жертвы. Даже близко. Алый Палач выбирал женщин в процессе трансформации, женщин, которые заново изобрели себя, меняли имена, переезжали в другие города, сбрасывали старые кожи. Женщин, в процессе становления.
Эвелин Хэрроу была сотрудницей «Hallmark», которая каждый день парковалась на одном и том же месте и заказывала на обед один и тот же салат. Она не трансформировалась. Она терпела. Единственным новым поступком в её жизни было то, что три дня назад она подала на развод с мужчиной.
И именно поэтому она мертва.
Она знала вещи, а развод означает показания, раскрытие доказательств, адвокатов, задающих вопросы под присягой. Бракоразводный процесс дал бы ей все причины и все законные рамки, чтобы начать говорить.
Винсент не мог этого позволить. Поэтому он заставил её замолчать единственным способом, который понимает такой человек, как он. Заимствованная маска. Отпечаток ладони мертвеца. Идеальное прикрытие: серийный убийца, который всё ещё терроризирует город, забирает ещё одну жертву, и разве не трагично, что среди них оказалась собственная жена шерифа?
Я торопливо покидаю место преступления, дав Миллеру строгие указания удерживать сцену.
– Я удержу, и я… я уже позвонил Винсенту, – говорит он.
Я резко киваю и ухожу.
Когда добираюсь до участка, Винсент сидит в комнате отдыха, окружённый помощниками шерифа. Поскольку он отстранён, на нём гражданская одежда, но его отстранение и обвинения против него, должно быть, ничего не значат для тех, кто кружит вокруг него, как вокруг Бога.
Он сидит на пластиковом стуле, локти на коленях, лицо в ладонях. Поза опустошённости. Двое помощников держат руки у него на плечах. Кто-то принёс ему бутылку воды, она стоит нетронутой на столе рядом с коробкой салфеток.
Он поднимает взгляд, когда я вхожу, его глаза красные. Челюсть сжата с той особой напряжённостью человека, который держит себя в руках одной лишь силой воли.
Это лучшее представление, которое я когда-либо видел.
– Эдди, – его голос ломается на моём имени. – Я только что услышал новости. Эвелин. Это был Алый Палач?
– Мы всё ещё обрабатываем место преступления, – мой голос ровный, нейтральный, тот профессиональный тон, которым я пользовался годами и который теперь служит цели, которой я никогда не ожидал. – Соболезную вашей утрате, шериф.
Он кивает, и по его лицу текут настоящие слёзы.
Помощники неловко переминаются, стена синего сочувствия.
– Я буду держать вас в курсе, – говорю я ему.
– Алый Палач, – говорит он, поднимая взгляд. – Это должен быть он. Вы должны его найти.
Его глаза встречаются с моими, и на долю секунды, настолько короткую, что я мог бы счесть это воображением, если бы не искал именно этого, за горем что-то шевелится. Что-то холодное. Что-то расчётливое. Хищник проверяет, поверили ли в ловушку.
Затем это исчезает, сменяясь сломленным мужем, скорбящим вдовцом, трагическим шерифом, который требует сочувствия.
Я выхожу из участка и сажусь в машину, чтобы всё переварить.
Атмосфера меняется, сочувствие стягивается вокруг Винсента, как защитная мембрана. К полудню завтрашнего дня история уже будет закреплена: жена отстранённого шерифа, убита серийным убийцей, терроризирующим их город, пока департамент был слишком занят расследованием «безосновательных» обвинений, чтобы защитить её. Люди смягчат своё мнение о нём.
Посмотрите, как он горюет по жене! Он не может быть таким уж плохим. Может, закон должен быть к нему мягче, даже если его и обвиняют во всяких ужасных вещах.
Винсент станет трагическим героем. Начнутся бдения. Пожертвования польются рекой. Возмущение против него испарится в жаре общественного сочувствия.
Он убил свою жену и превратил её смерть в броню.
И я не могу это доказать. Пока нет. Не с тем, что у меня есть. Несоответствия в постановке убедительны для эксперта, но для присяжных это косвенные улики. Отсутствие анатомической точности в разрезах указывает на неспециалиста, но «указывает» не значит «доказывает».
Мне нужно больше. Мне нужно, чтобы он оступился. Мне нужно, чтобы он сказал что-то, сделал что-то, выдалчто-то, что нельзя будет списать на горе, совпадение или правдоподобное отрицание, которое он всю карьеру доводил до совершенства.
Мне нужно позвонить Сере. И мне нужно её увидеть, но сначала я заезжаю в «Burger King» и заказываю достаточно на троих, поскольку Дьяволы не едят.
Когда я звоню ей с одноразового телефона, она отвечает на втором гудке.
– Эвелин Хэрроу мертва. Убита. Всё поставлено так, чтобы выглядело как дело Алого Палача.
– В смысле, блядь, Эдди?! – шипит она. – Поставлено как?
– Отпечаток ладони был слишком большим. Разрезы неправильные. Лак верный, но нанесение неправильное. Неправильный профиль жертвы. Это был кто-то с доступом к материалам дела и очень веской причиной желать смерти своей жене до того, как она успеет рассказать адвокату по разводам то, что знает.
Молчание, но я практически слышу, как крутятся шестерёнки, как выстраиваются связи, как архитектура её плана мести перестраивается вокруг этой новой переменной.
Я сворачиваю на свою улицу. Мой дом, трёхэтажка без лифта, стоит в конце Бёрч-стрит, из тех мест, которые привлекают одиноких специалистов и разведённых мужчин, которым никогда не было дела до эстетики. В этот час парковка забита. Я въезжаю на своё обычное место, глушу двигатель и какое-то мгновение сижу. У кого-то в здании басы грохочут слишком громко для такого времени ночи.
– Он носит её как щит, – наконец говорит она.
– Или как корону. Департамент уже смыкает вокруг него ряды. У меня странное чувство, что город сделает то же самое. К завтрашнему дню он может стать неприкасаемым.
– Он всегда был неприкасаемым, – её голос твердеет. – В этом и весь его смысл. Это то, что он делает. Он превращает себя в то, что нельзя ставить под сомнение, нельзя обвинять, нельзя трогать.
– Знаю. Нам просто нужны доказательства, которые укажут в его сторону. У него есть мотив, средства, возможность и жена, которая подала на развод и знала вещи, которые такой человек, как Винсент, не мог позволить произнести под присягой.
– Возвращайся домой, – говорит она.
– Я вернусь, но мне нужно заехать…
На краю моего зрения движется тень.
Не та живая, разумная тьма, которая дышит, смотрит и знает моё имя, а другая. Человеческая. Та, что означает, что кто-то стоит в узком переулке между моим домом и соседней прачечной, частично скрытый мусорным контейнером, и только что перенёс вес с ноги на ногу.
Я тянусь к табельному оружию.
Звук достигает меня раньше боли: приглушённый треск, глухой, но отчётливый, тот самый плоский лай пули, проходящей через глушитель. Окно со стороны водителя взрывается внутрь. Стекло осыпает моё лицо, шею, руки. Что-то пробивает левое плечо с такой силой, что швыряет меня боком на центральную консоль, удар настолько внезапный и полный, что на одно сюрреалистичное мгновение мне кажется, будто меня сбила машина.
Мой разум отключается, но я всё равно осознаю всё: запах меди, то, как разбитое стекло ловит свет уличного фонаря, влажный жар, растекающийся по руке и груди, одноразовый телефон, выскальзывающий из ладони, и голос Серы, зовущий меня по имени.
Второй выстрел попадает в подголовник там, где полсекунды назад был мой череп. Я уже падаю вбок, не по своей воле, а под действием гравитации и внезапной неспособности держаться прямо. Я нахожу дверную ручку и тяну. Дверь распахивается, и я вываливаюсь на асфальт, жёстко приземляясь на бок, удар выбивает воздух из лёгких хриплым звуком со вкусом крови.
Парковка очень яркая. Асфальт холодный и мокрый под моей щекой и пахнет моторным маслом и дождём.
Я снова пытаюсь дотянуться до пистолета, но рука не отвечает. Плечо – раскалённая добела пустота там, где должны быть ощущения, от неё во все стороны расходится неправильность. Вместо этого я тянусь через тело правой рукой, пальцы скребут по кобуре, но мелкая моторика распадается, адреналин заливает систему, делая всё неуклюжим, громким и слишком быстрым.
Шаги. Неспешные. Звук человека, у которого есть всё время мира, идущего через парковку к мужчине, истекающему кровью на земле.
Пара ботинок останавливается в паре метров от моей головы.
Я поднимаю взгляд. Уличный фонарь обводит его сзади ореолом, превращая лицо в тень, но мне не нужно видеть его лицо. Я знаю этот силуэт. Знаю эту осанку. Это стойка человека, который бо̀льшую часть жизни носил значок и пистолет и ни разу не усомнился в своём праве пользоваться и тем и другим.
– Тебе следовало оставить это в покое, Эдди, – голос Винсента. – Тебе следовало просто позволить этому быть Алым Палачом, но я вижу по твоим глазам, что ты не можешь.
Я пытаюсь заговорить. Получается только влажный булькающий звук.
Он направляет пушку мне в грудь, на дуле закреплён глушитель. Он стреляет в третий раз.
Боль вспыхивает и окрашивает ночное небо в белый.
Ботинки разворачиваются и уходят. Где-то позади меня заводится двигатель и выезжает с парковки. Звук удаляется вниз по Бёрч-стрит.
– Эдди! – кричит Сера из моего телефона, оставшегося в машине. – ЭДДИ!
Отстранённо я думаю, улавливает ли мой телефон звук моего дыхания, когда оно замедляется, и замедляется, и…
