Текст книги "Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)"
Автор книги: Холли Райан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 39 страниц)
ГЛАВА 16
ДЖЕЙМС
Она хочет первым делом отрезать ему хер.
Эта мысль ударяет по мне, словно искра по старому бензину. Моя Молитва, с голыми ногами и перепачканная кровью, смотрит сверху вниз на Рика, и в ней нет ни страха, ни отвращения. Только холодный расчёт, будто она приценивается к куску мяса в мясной лавке.
– Он трогал меня им, – её голос плоский, как мёртвая дорога. – Он не имеет права оставить его себе.
Айе. Это моя девочка. Мой член дёргается, ноя и снова наполовину вставая, натягивая ширинку даже после всего этого секса, крови и насилия. Господи, она идеальна. Моё сердце стучит – яростно и гордо. Вот это и есть поклонение.
– Инструменты в моём фургоне, – бормочу я, грубо, как наждачка. – Мне понадобится пила для костей.
– Я запру входную дверь магазина, переверну табличку на «Закрыто» и достану отбеливатель из шкафа, – кивает она, без лишней суеты, уже собираясь за тем, что ей нужно.
Спокойная, как ни в чём не бывало, будто мы просто затеяли генеральную уборку, а не собираемся разделать её дерьмового босса.
Она уходит, и я ловлю взглядом покачивание её бёдер, сексуальную задницу, её истинное совершенство. Затем остаюсь только я и труп Рика. Ярость, что горела во мне белым пламенем, теперь остывает, превращаясь в нечто более холодное и острое. Это называется «цель».
Это не просто избавление от тела. Это ритуал. Послание. Наше причастие, да.
Когда я выхожу в прохладную ночь, а запах крови всё ещё цепляется за мои ноздри, мой фургон кажется тенью на краю стоянки. Распахиваю задние двери, мои инструменты висят ровными рядами между компьютерными мониторами: ключи, ломы, наборы головок. Но под фальшполом лежит мой особый набор. Мешки для мусора, брезент, перчатки и пила для костей.
Я достаю её – цельная сталь, лезвие острое, как «глазговская улыбка»9. Провожу большим пальцем по рукоятке, чувствую вес, скрытое в ней обещание. Да, это ключ от тёмных дверей. Кажется правильным, словно талисман. У меня и этой пилы богатая общая история.
Внутри Молитва запирает за мной дверь, она уже вытащила ведро и отбеливатель. Эта крошечная, острая улыбка украшает её губы – такая улыбка говорит, что в этом беспорядке она чувствует себя как дома. От этой улыбки моя кровь закипает.
– Так, – мой голос эхом отражается от кафеля в ванной, – давай его расчленим и сделаем так, чтобы остатки пролезли в тот слив.
Мы расстилаем брезент – хрусть, хрусть – затем перекатываем на него тело. Руки Рика болтаются, как лопнувшая сосиска, лицо сплющено, но Молитва и глазом не ведёт. Её взгляд застывший, сосредоточенный. Да, она уже была здесь раньше – если не руками, то в своих мыслях.
Перчатки надеты – плотные, чёрные, до самых локтей. Я бросаю пару ей, и она натягивает их, утопая в них. Что-то в этих крошечных ручках, в снаряжении для убийства, заводит меня ещё сильнее. Моя маленькая кровавая Королева.
– Молитва, – рокочу я, – ты уверена, что хочешь видеть эту часть? Это... грязно. Я могу сделать всё сам, если ты...
– Если ты попытаешься отослать меня, – говорит она мягко, но опасно, – я сама возьму пилу и начну с тебя.
Я не могу сдержаться и смех вырывается наружу, низкий и грубый. Это не угроза. Это клятва. Моя девочка, равная мне, пропитанная кровью и дерзостью. Она – тёмное зеркало, отражающее каждый извращённый порыв, которым я обладаю. Богом клянусь, я бы женился на ней в этом сортире прямо сейчас.
– Айе. Принято.
Я опускаюсь на колени у бёдер Рика, Молитва – напротив, её руки в перчатках наготове. Я стягиваю его джинсы, и его хуй вываливается наружу, бледный и жалкий, в нём не осталось никакой силы.
– Чистый срез, – говорю я. – Потом яйца. Клади их в отдельный мешок, запомни.
Она кивает, без проблем. Её дыхание частое, но руки тверды, как у хирурга.
Я приставляю зубья пилы к корню его хера – холодная сталь к мёртвой плоти, отвожу назад, толкаю вперёд. Звук непристойный, влажный, скрежещущий, кожа о металл. Кровь бьёт ключом, густая и тёмная, быстро скапливаясь в лужу. Вонь стоит дикая: медь, пот и что-то кислое под этим.
Молитва не вздрагивает. Мелкая капля крови брызгает ей на щеку, прямо под глазом. Она просто моргает, и всё.
Я работаю пилой, туда-сюда, вибрация отдаётся в мои руки. С лёгким хрустом и рывком его жалкий член отделяется. Я поднимаю этот кусок – до сих пор тёплый, обмякший в моей перчатке, и бросаю в мешок, который держит раскрытым Сера.
– Теперь яйца, – хриплю я, пристраивая пилу под мошонку.
Снова хруст, снова кровь, снова вонь. Яйца выходят легко, как маленькие яички. В мешок. Готово.
Я вскидываю взгляд. Щёки Серы раскраснелись, глаза расширены, зрачки огромные, как блюдца. Её штырит, и да, меня тоже – от кайфа контроля, от этого драйва, когда кромсаешь угрозу на куски, видя её рядом с собой.
– Дальше руки, – говорю, меняя положение.
Пила вгрызается глубоко, с визгом проходя сквозь мышцы и сухожилия, а затем – хрусть – сквозь плечо. Кровь брызжет, пропитывая брезент. Сера держит мешки, помогает мне перекатывать тяжёлого ублюдка, ни разу не дрогнув.
Затем ноги, через бедро. Скрежет стали о кость заставляет мои зубы ныть. Нога отделяется с влажным разрывом. Конечности упакованы, запечатаны. Мы работаем быстро, эффективно, словно проделывали это дюжину раз.
Я-то проделывал, но никогда – с напарницей.
Теперь остались только торс и голова. Кровь густо застаивается, воздух тяжёл от смерти.
– Голова напоследок, – бормочу, тяжело дыша.
Пила впивается в шею, продираясь сквозь кожу, мышцы, затем позвоночник. Я наваливаюсь всем весом, пот щиплет глаза, пока с финальным, раздробляющим хрустом голова не отделяется.
Я поднимаю её за сальные волосы Рика. Молитва широко держит мешок, и я бросаю башку внутрь. Готово.
Выпрямившись, мы смотрим на мешки – конечности, член, голова – всё аккуратно и прибрано, затем упаковываем и торс.
Грудь Серы вздымается, всё её лицо и одежда спереди забрызганы кровью, глаза дикие и живые. Она то и дело бросает на меня взгляды, голодные и жаждущие.
Я не думаю, я просто действую. Всё ещё сжимая пилу, я хватаю её за затылок, притягиваю к себе и обрушиваюсь своим ртом на её губы.
Поцелуй дикий, сплошные зубы, языки и кровь, со вкусом железа и спермы. Она вцепляется в мою рубашку, притягивая вплотную, её язык яростный и горячий. Пила с грохотом падает, забытая.
Я прижимаю её к залитому кровью кафелю стены, моё колено между её бёдер. Мой член ноет, натянутый до предела.
Прерываю поцелуй, дыхание сорвано. Её губы распухли, измазаны в крови. Я бы хотел, чтобы это была её кровь, но сейчас это не важно.
– Нужна мне, – рычу я. – Сейчас.
– Да, – ахает она, потираясь о моё бедро. – Выеби меня основательно.
Я вожусь с джинсами, мои перчатки слишком скользкие от крови. Наконец я срываю их и стягиваю джинсы ровно настолько, насколько нужно. Член вырывается на свободу – толстый, подтекающий и снова отчаянно жаждущий.
Она хватает мой хер своей окровавленной рукой в перчатке, и от трения грубой резины я стону.
– Господи, девочка.
Она проводит по мне раз, другой, смазывая мой член кровью мертвеца. Она закидывает ногу вверх, и я хватаю её за задницу, вздёргиваю на себя, и её ноги обхватывают мою талию. Я вхожу в неё, резко и мощно.
Она вскрикивает, её голова закидывается назад, а киска крепко сжимает меня. Она кончает мгновенно, содрогаясь, выдаивая меня. Её жар, запах крови и секса... Ебать, это сводит с ума.
Я держу её прижатой, засадив до самого конца, наблюдая, как её лицо искажается от удовольствия, как кровь заливает её щёки и подбородок, а рот застыл в беззвучном крике. Самое прекрасное, что я когда-либо видел.
Затем я начинаю двигаться – жёстко, быстро и неумолимо, трахая её у стены. Шлепки кожи о кожу разлетаются эхом. Я сжимаю её ягодицы, она обвивает руками мою шею, впиваясь ногтями мне в кожу головы.
– Сильнее! – требует она. – Не останавливайся!
Я отдаю ей всё, каждый толчок – как обещание, как проклятие, как молитву. Её крики становятся всё выше, пизда сжимает меня так сильно, что я почти вижу Бога.
– Вот так, Молитва, – хриплю я. – Принимай. Всё до капли. Ты этого хотела. Ты это заслужила.
Она снова кончает, крик вырывается на волю. Её киска зажимает меня, затягивая на дно. Я не могу сдержаться. Я рычу, вбиваюсь глубоко, быстро выхожу и изливаюсь волна за волной, мои колени дрожат.
Мы остаёмся так, сцепленные вместе, тяжело дыша; кровь, пот и сперма – всё перемешалось. Мешки с частями тела лежат рядом, пила блестит на кафеле.
Медленно я опускаю её на ноги. Она проседает, затем выпрямляется, голубые глаза встречаются с моими. Дикая улыбка кривит её губы. Я смеюсь, не могу сдержаться. Смех вырывается наружу, безумный и свободный. Она тоже смеётся – резко и звонко, как бьющееся стекло.
Мы стоим там, покрытые кровью, в руинах, прижавшись друг к другу, и смеёмся как маньяки посреди нашей собственной бойни.
Такая вот любовная песня, а?
ГЛАВА 17
СЕРА
Утренний свет просачивается в окно спальни, окрашивая внутреннюю сторону моих век тёплым оранжевым. Я просыпаюсь медленно, смакуя сладкую ломоту между ног и болезненность в мышцах, которыми редко пользуюсь. Моё тело ощущается использованным, отмеченным, присвоенным – самым правильным из возможных способов.
Я потягиваюсь, морщась от тянущей боли в пояснице, и улыбаюсь потолку.
Потолку, по которому теперь тянется дорожка новых кровавых следов.
Я замираю на середине потягивания, дыхание у меня перехватывает. Следы начинаются у дальней стены, поднимаются с пола и, вопреки гравитации, уверенно шагают по белой штукатурке над головой. Идеальные ржаво-бурые отпечатки ступней. Маленькие, женские – совсем как мои.
Что бы ни ходило по этим стенам по ночам, что бы ни оставляло эти багровые послания, оно пытается мне что-то сказать. Но что?
– Теперь я слушаю, – шепчу в пустую комнату.
В ванной вода течёт уже чистая, я приняла душ сразу, как вернулась домой ранним утром. Кровь из волос, из-под ногтей, из складок кожи стекала в слив. Но даже сейчас, во время моего второго душа, под ногтем большого пальца правой руки всё ещё засохшая кровь. Я оставляю её там – крошечный сувенир от прошлой ночи, от того, как Рика методично разбирали на части на полу туалета заправки.
Если меня и должно воротить от того, что я трахалась в чьей-то крови, то этого не происходит. Это было горячо, грешно и стало ещё одним «пошёл ты» в адрес Рика, пока он там умирал. К тому же многие болезни, передающиеся через кровь, погибают при соприкосновении с воздухом почти мгновенно. А те, что не погибли... Что ж, мне всё равно нужно было обновить рецепт на противозачаточные, так что заодно можно и сдать анализы.
Пар окутывает меня, пока я вытираюсь полотенцем и стираю конденсат с зеркала, чтобы разглядеть своё отражение. На бедре темнеет синяк идеальной формы – отпечаток большого пальца Джеймса. Ещё один – на плече. Губы до сих пор слегка припухшие. Я выгляжу... иначе. Дело не только в следах. Что-то изменилось в моих глазах. Что-то успокоившееся. Сосредоточенное.
Джеймс забрал с собой в фургоне мусорные мешки, чтобы избавиться от них – не в «мерзотном контейнере», или мусорном баке, как я в конце концов перевела это выражение, а в больших водоёмах. Поскольку в Уичито, штат Канзас, с такими не особенно густо, он предложил съездить подальше. Я не спрашивала куда. Некоторые вещи лучше не знать.
Мерзотные контейнеры, по его словам, теперь отпадают из-за недавнего всплеска контента от любителей рыться в мусоре.
Если бы я знала, что могла бы зарабатывать на жизнь, снимая, как роюсь в мусорных баках, и при этом рубить бешеные деньги на YouTube и TikTok, я бы серьёзно пересмотрела решение получать степень магистра по библиотечному делу.
Много пользы от этой степени мне сейчас.
После суда, после вердикта «невиновен», директор библиотеки, где я работала, – тоже мужчина, – видимо, решил, что однажды я так же «ложно» обвиню и его, поэтому быстро нашёл предлог, чтобы меня уволить.
– Сокращение бюджета, – сказал он, и это была такая несусветная хрень, потому что я собственными глазами видела бюджетные отчёты.
Так чтоон не только уничтожил моё тело, моё сердце, моё доверие, мою душу – он ещё и разрушил мой заработок, мою страсть, мою репутацию и саму мою способность жить.
Всё...исчезло.
Вот почему я ушла в написание и публикацию порно – чтобы выжить и планировать свою месть в тёмных стенах собственного дома.
Я натягиваю свежую форменную рубашку с заправки, и уродливая полиэстеровая ткань неприятно трётся о кожу. У туалетного столика я наношу помаду. Кроваво-красную, разумеется, как боевую раскраску.
В голове у меня снова проигрывается звук, с которым череп Рика отделился от позвоночника, – влажный, окончательный хруст, который должен был бы меня тревожить, но не тревожит. Вместо этого в груди поднимается тёмная радость. Больше никакого Рика. Больше никаких блуждающих рук, никаких похотливых взглядов, никаких «случайных» касаний до моей задницы, когда я раскладываю товар по полкам.
Теперь заправка моя.
И всё же я прячу нож в ботинок. На всякий случай.
Смена проходит так тихо. Обычно к этому времени Рик уже был бы здесь, тявкал бы и действовал мне на нервы. Отсутствие его дешёвого одеколона – как свежий воздух после бури. Я тихо мурлычу себе под нос, расставляя стаканчики у кофейной стойки, и время от времени поглядываю на дверь туалета.
Чисто и безупречно, ни пятнышка крови, ни осколка кости. Мы с Джеймсом поработали основательно. Возбуждённые и ещё сильнее заводящиеся от того, что играли и трахались в крови Рика, но тщательно.
Джеймс трахал меня с кровью Рика на члене, и все тёмные части меня вспыхнули, как рождественская ёлка. Я должна была догадаться, что убийство меня заведёт. Я совсем как персонажи из моих книг.
Поздно днём в магазине звонит телефон, и я поднимаю трубку, придавая голосу профессионально-любезное звучание.
– «Gas N' Go». С вами Сера.
– Где, блядь, Рик? – голос на другом конце жёсткий, раздражённый.
Мистер Демпси, региональный менеджер. До этого я разговаривала с ним всего один раз, и впечатления он на меня не произвёл.
– Я всё утро звоню ему на мобильный, – продолжает он. – У нас должны быть готовы отчёты по инвентаризации, и дистрибьютор пива ждёт подписи.
– Я сегодня его не видела, сэр, – говорю, впуская в голос ровно столько растерянности, сколько нужно. – Подумала, что он просто опаздывает.
– Бесполезный кусок дерьма, – выплёвывает Демпси. – Это уже третий раз за месяц, когда он просто пропадает. Клянусь Богом, я уволю его бесполезную задницу.
Я издаю сочувственный звук, пряча улыбку, хотя он всё равно меня не видит.
– Очень жаль. Уверена, он объявится.
– Ну, пока он не соизволит показать свою рожу, за главную остаёшься ты. Поняла? Мне нужны эти цифры по инвентаризации к семи вечера, и кто-то должен разобраться с поставщиком, когда он придёт.
Я колеблюсь для драматического эффекта.
– Я? Но у меня нет никакой управленческой подготовки...
– Ты работаешь там уже сколько, две недели? Ты знаешь, где лежат эти грёбаные бумаги. Просто сделай это, ладно? Считай, это пробный запуск. Рик в последнее время и так сдаёт, а у тебя, похоже, голова на плечах есть.
Я сдерживаю смешок, даже когда эта возможность свисает передо мной, как спелый плод.
Я тянусь за ней, тщательно вымеряя голос.
– Что ж, если вы уверены... я попробую.
– Хорошо. Ключи от кабинета в ящике кассы. Позвони мне, когда будут эти цифры.
Связь обрывается. Я медленно кладу трубку на место, смакуя этот момент. Из пепла расчленённого трупа Рика восстаёт повышение. Поэтическая справедливость в лучшем виде.
Остаток дня проходит в тумане обыденных дел, возвышенных моей новой властью. Я помогаю покупателям, раскладываю товар по полкам и провожу час в крошечном кабинете Рика, разбирая завалы бумаг, которые он после себя оставил. Поставщик пива приходит и уходит, явно с облегчением оттого, что ему приходится иметь дело с кем-то, кто не пребывает в вечном хаосе. Я расписываюсь за поставку лёгким росчерком, наслаждаясь тяжестью ручки в своей руке.
Власть, даже такая маленькая и замызганная, сладка на вкус.
Во время вечернего затишья я достаю телефон и ищу поблизости площадки для выгула собак. Сохраняю адреса в телефоне, и по мне пробегает лёгкое возбуждение. Пора немного поддатьему жару маленьким подарком, только не в духе отрубленной руки. Может, позже. И уж точно не отрезанной собачьей частью, фу. Я люблю собак – настолько, что когда-то даже подумывала о ветеринарной школе, – но в итоге запах книг решил моё будущее за меня.
И всё же собачьи мордашки в результатах поиска Google заставляют меня улыбнуться.
Колокольчик над дверью звякает, и я поднимаю взгляд, убирая телефон. Покупателю-мужчине нужна помощь – он ищет туалет. Я указываю ему нужное направление, и моя улыбка становится зубастой. Разумеется, я не упоминаю, что меньше суток назад на этом самом полу расчленяли мудилу.
Ближе к полуночи я начинаю закрывать магазин, выполняя каждое действие с тщательной аккуратностью. Теперь это моя территория. Моя идеальная маленькая сцена для следующего акта моей мести.
Запираю входную дверь и переворачиваю табличку на «Закрыто». Ключи приятно звенят у меня в руке, пока я совершаю последний обход. Мои ключи, моя ответственность. Я провожу пальцами вдоль полок, поправляя товары, которые и без того стоят ровно, как Королева, обозревающая своё новое королевство.
Не сказать, что это великое королевство – с его флуоресцентными лампами, линолеумными полами и вечным запахом хот-догов, крутящихся на подогреве. Но оно моё. Опора. Ещё один шаг ближе кнему.
Я в последний раз проверяю туалет. Ни намёка на насилие, которое здесь произошло. Ни следа последних минут Рика. Только резкий запах промышленного чистящего средства и блеск свежевымытого кафеля.
Выключаю свет и иду к выходу, запирая дверь за собой. Ночной воздух холодит кожу, пока я иду к машине, сжимая ключи в кулаке. Теперь, помимо моего заколоченного подвала, у меня есть ключи ещё от одного места преступления.
Прогресс.
ГЛАВА 18
СЕРА
Потолок снова кровоточит.
Следов стало больше, и на этот раз они гуще. Злее. Они не просто пересекают штукатурку над моей кроватью – они размазаны, словно тот, кто их оставил, споткнулся. Теперь след начинается у окна, проходит через середину потолка, по диагонали спускается по стене рядом с дверью моей спальни и тянется в коридор.
Куда-то меня ведёт?
Я лежу неподвижно и смотрю, как ранний серый свет просачивается сквозь грязь на окне и цепляет ржаво-бурые следы. Они похожи на старые грехи, на пятна, которыеон оставил внутри меня.
Я вдыхаю пыль и неподвижность старого дома. Он вместе со мной затаивает дыхание, выжидая.
«Не надо».
Слова не произнесены вслух. Это перепад давления в комнате, внезапный холодок на затылке, от которого мелкие волоски встают дыбом. Теневой Папочка. Его неодобрение – вещь физическая, холодная и сырая, как прижатый к коже камень из подвала. Оно обвивается вокруг моих лодыжек, как туман.
– И тебе доброго утра, – бормочу я.
Я чуть подтягиваю ноги, и он нехотя их отпускает.
Половицы стонут под босыми ступнями, как старые кости. Я игнорирую холод, липнущий к ногам, и иду в коридор. Здесь следы видны лучше. Смазанные, да, но целенаправленные. Они ведут прямо вниз по лестнице на первый этаж.
Я иду за ними и останавливаюсь там, где заканчиваются следы, – перед побитой дверью в подвал. Той самой, которую я избегала с самого переезда. Той самой, что заколочена досками, перекошенными от времени и сырости.
Опускаюсь на колени и провожу пальцем по одному размазанному отпечатку. На ощупь он шершавый, зернистый, как засохшая глина, смешанная с... чем-то ещё. Железо. Я подношу палец к носу. Запах слабый, погребённый под десятилетиями пыли и плесени, но он есть. Старые монеты. Старая кровь. Кто бы ни бродил по моему дому по ночам, он оставляет послания, написанные красными чернилами.
«Спустись в подвал», – гласит это послание. Спустись поиграть со мной во тьме.
Присутствие Теневого Папочки усиливается, заполняя коридор и сгущая в нём тьму. Воздух тяжелеет, отдавая мокрой землёй и резкой ноткой древесного дыма, которая всегда к нему липнет.
«Осторожно. Сера». Невысказанные слова вибрируют в тишине.
Я прислоняюсь лбом к холодному шершавому дереву двери в подвал. Доски ощущаются как тюремные решётки. За ними тишина не пуста. Это затаённое дыхание. Ждущая пасть.
– Кто там внизу? – шепчу я, и моё дыхание белёсым призраком проступает во вдруг ставшем ледяным воздухе. – Мне нужно знать.
Я поворачиваю ручку. Она тугая, годами не тронутая, и протестующе скрипит. Гвозди, удерживающие доски, визжат, когда я тяну, налегая всем весом на неподатливое дерево. Одна доска трескается у верхней петли и проседает внутрь.
Из щели вырывается струя воздуха – густая, влажная, сладковато-гнилостная, пахнущая грибами, разложением и чем-то глубоко неправильным. Она сворачивается у меня в лёгких, на вкус как испорченный фрукт, забытый в склепе.
«Сера», – голос Теневого Папочки теперь царапает мне разум, настойчивый, окрашенный чем-то похожим на панику. «Осторожно».
Тени корчатся на краю моего зрения, щупальца тьмы тянутся к моим рукам, пытаясь обвиться и оттащить меня от двери. На коже они ощущаются как холодный шёлк, настойчивый, когда скользят вверх по моим шортам, лаская и дразня мою киску.
Он может трогать меня сколько угодно, но удержать не может. Отвлечь тоже не может, не тогда, когда я настроилась.
– Любопытство убило не кошку, – бормочу я, сильнее наваливаясь на дверь. Ещё одна доска поддаётся с сухим треском. – А раздражение. Оставь меня ненадолго в покое, Папочка. Через минуту я тебя трахну.
Я распахиваю дверь ровно настолько, чтобы протиснуться внутрь. Тьма за ней абсолютная, густая, как бархат. Запах усиливается, обволакивает меня – приторный, гнилостный. Он липнет к задней стенке горла.
Я бегом возвращаюсь наверх за телефоном, включаю фонарик и снова спускаюсь к подвалу. Луч режет черноту, освещая крутые узкие деревянные ступени, уходящие в небытие. В жёстком свете кружатся пылинки. Следы ступней и здесь тоже есть – резкие, явные на потёртом, некрашеном дереве.
Они ведут вниз, вниз, вниз.
Я ставлю ботинок на первую ступеньку, и она стонет, как умирающее существо. Вторая отвечает более высоким скрипом. С каждым шагом вниз воздух становится холоднее, сырость просачивается сквозь тонкую ночную рубашку.
Тишина больше не тишина. Это низкий гул, звук огромной пустоты, прорезаемый только бешеным стуком моего собственного сердца о рёбра.
Холодное присутствие Теневого Папочки давит мне в грудь, ледяной стеной ужаса пытаясь вытолкнуть меня обратно вверх по лестнице. Будто я бреду сквозь ледяную смолу.
– Отстань, – шиплю, вцепившись в занозистые перила. – Я иду.
«ОСТОРОЖНО», – кричит он, и вся сила его голоса отдаётся внутри моего черепа.
Голос у него звучит натянуто, будто по краям уже рвётся.
Луч фонарика слегка дрожит, когда я делаю ещё один шаг вниз. Следы будто слабо светятся в бликах телефона, уводя меня всё глубже в чрево дома. Туда, где хоронят вещи.
На середине лестницы запах железа и глины становится сильнее. Под ним густеет та сладковатая, тошнотворная гниль, распускаясь во влажном воздухе, как ядовитый цветок. У меня сводит желудок. Я заставляю себя идти дальше.
Подвал оказывается больше, чем я ожидала. Просторный, с низким потолком, кирпичные стены сочатся тёмными подтёками. Паутина ветхим кружевом свисает с открытых балок. По углам громоздится старая мебель, укрытая пыльными простынями. Пол земляной, неровный и сырой. Следы здесь исчезают, проглоченные грязью.
Но луч выхватывает что-то ещё. Тени? Движение?
Нет. Цвет.
В дальнем углу, дальше всего от лестницы, наполовину скрытое за ржавым железным котлом, нависшим, как спящее чудовище... я различаю что-то бледное, что-то болезненно-восковое, жёлтое в резком свете.
Руки, – понимаю я, сложенные в молитве.
И тогда меня накрывает запах – теперь это уже не просто гниль. Это вонь испорченного мяса, оставленного в тепле, смешанная с приторной сладостью испортившихся духов. Она обволакивает язык, густая и тошнотворная. Желчь обжигает заднюю стенку горла. Я с трудом сглатываю, и этот звук кажется неестественно громким в удушающей тишине.
Холодное присутствие моего Теневого Папочки взмывает новой волной. Теперь это уже не просто давление. Это объятие, смыкающееся вокруг меня со спины и спереди. Тени вскипают прямо из пола – густые, маслянистые – и обвиваются вокруг моих ног, талии, груди, пытаясь прижать мне руки, буквально утащить меня назад. Они холоднее льда, плотные и упорные. Его тревога теперь как оголённый провод, искрящий по моим нервам.
Тени сжимаются крепче, отдёргивая меня на шаг назад. Мои босые ступни скребут по земле, но я упираюсь, подаваясь навстречу сопротивлению.
Тени извиваются, протестуя, но я всё равно иду вперёд. Тяжёлый шаг за тяжёлым шагом, волоча за собой цепляющуюся тьму Папочки. Запах теперь словно живой, он заползает мне в ноздри, в поры. Глаза слезятся, размывая резкий луч фонарика.
За руками в полумраке проступает силуэт женщины. Она стоит на коленях, аккуратно поджав под себя ноги, у сырой кирпичной стены, на куче заплесневелых мешков. На ней простое хлопковое платье, когда-то бледно-голубое, теперь почти почерневшее от земли и крови. Волосы, возможно, когда-то были светлыми, но теперь свисают тусклыми спутанными прядями, наполовину закрывая лицо.
Но взгляд у меня удерживают именно руки – сцепленные вокруг чего-то похожего на мёртвую, обгоревшую розу. Руки у неё маленькие, тонкие. А ногти...
Каждый накрашен яростно-красным, кричащим лаком. Леденцово-красным, таким, какой продаётся в дешёвых аптеках или на заправках. Он наложен густо, затёк в кутикулы, и выглядит резко, непристойно на фоне восковой, мёртвой плоти. На большом и указательном пальцах правой руки лак чуть сколот, будто она пыталась что-то царапать.
Или кого-то.
Я заставляю луч подняться выше, веду им по линии её руки, по испачканной ткани платья, к шее. Горло кольцом опоясывают бледные тёмные синяки, словно гротескное ожерелье. Ещё более слабые следы обхватывают тонкие запястья. Никаких зияющих ран. Никакого открытого насилия, выплеснутого прямо в эту сцену. Только синяки, поза и непристойно-красный лак на ногтях.
Она здесь не так давно. Недели, может быть, но не месяцы. Разложение уже зашло далеко, кожа сходит, вздутие искажает черты, но сырой прохладный воздух подвала, должно быть, замедлил его.
А над её головой – красный отпечаток ладони, слишком большой, чтобы принадлежать ей.
Алый Палач. Это должен быть он.
Однажды по дороге на работу это имя прогремело из радио. Сообщили, что нашли ещё одну жертву. И вот теперь ещё одну жертву нашла я.
Это осознание не похоже на шок. Это словно ледоруб, вогнанный прямо в основание моего черепа. Я слишком зациклилась нанём. У каждой тени был его силуэт. Каждая угроза проходила через призму той мести, которую мне нужно вырезать из его костей.
Алый Палач был просто фоновым шумом. Местной страшилкой. Проблемой детектива Эдди Кроу и его прекрасных, измученных глаз.
Неправда. Чудовищная неправда.
Алый Палач – не фоновый шум. Он главное представление, разыгрывающееся прямо в моём грёбаном подвале. Он не просто кружил вокруг Уичито. Он был внутри моих стен ещё до того, как они по-настоящему стали моими, а значит, он знает планировку этого дома. Он принёс сюда свой арт-проект. Осквернил это место. Сделал его частью своей сцены.
А призрак? Тот, что оставлял следы? Жертва Алого Палача? Она хотела, чтобы я нашла её и помогла ей обрести покой?
Я смотрю на мёртвую девушку и на её кричаще-яркие ногти. На слабое, почти безмятежное выражение, застывшее на её разлагающемся лице.
Холодный, жёсткий узел ярости в моём животе, обычно предназначенный только длянего, смещается. Расширяется. Появляется новая цель, выкрашенная в кричащий красный лак. Угроза теперь – не толькоего недосягаемая власть. Это ещё и вот это. Это сокровенное осквернение моего дома ещё до того, как он стал моим, и вместе с тем – необходимость отомстить за эту незнакомку в моём подвале. Она этого не заслужила. Никто не заслуживает.
Я делаю шаг ближе, игнорируя теневые путы Папочки, игнорируя вонь, грозящую меня захлестнуть. Направляю луч на её лицо, на грязные волосы, на синяки. Она выглядит молодой. Слишком молодой. Должно быть, ей было так страшно.
Я приседаю на корточки, и мои колени вдавливаются в холодную, сырую землю рядом с ней. Тени Папочки извиваются вокруг меня плащом холодного ужаса. Я протягиваю руку, чтобы убрать прядь волос, прилипшую к её щеке. Мои пальцы замирают в нескольких сантиметрах от её восковой кожи, пока она смотрит в пустоту.
– Похоже, мне придётся вызвать копов, – мой голос звучит ровно, глухо, слегка отдаваясь эхом в сыром подвале.
Эти слова повисают в гнилостном воздухе. Вызвать копов. Впустить закон. Впуститьего.
Недосягаемого шерифа Винсента Хэрроу. Архитектора моего краха.
Если Винсент придёт, он выиграет уже тем, что войдёт в мою входную дверь, увидит меня уязвимой, получит власть решать, что будет дальше. Он будет контролировать весь рассказ. Вывернет всё по-своему.
Он начнёт задавать вопросы.
Но если не вызвать полицию? Оставить её здесь? Позволить гнили ещё глубже впитаться в фундамент этого и без того проклятого дома?
Нет.
Тени Папочки судорожно сжимаются вокруг меня, холоднее могилы.
Я поднимаюсь на ноги, и тени сопротивляются, а потом спадают, как холодная вода. Экран телефона ярко светится в давящей мгле, и мой большой палец зависает над клавиатурой. Девять... один...
Каждая цифра ощущается как удар молота по крышке гроба, в котором покоится моя безопасность. Но безопасность никогда не была целью. Целью были власть. Контроль. Месть.
Пусть увидит меня стоящей над трупом в собственном подвале, холодной, как мрамор. Пусть увидит, что я больше не вздрагиваю. Уже нет. Даже из-за этого. Даже не зная меня настоящую, он поймёт, что девушка под этой оболочкой не боится.
Она одичала.
Она ждёт.
Я нажимаю последнюю цифру. Гудки эхом расходятся в сырой, гнилой тишине – маленький электронный похоронный звон. Игра только что изменилась. Игровое поле только что стало ещё кровавее.
Но на этот раз я буду Королевой, а не пешкой.
