Текст книги "Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)"

Автор книги: Холли Райан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 39 страниц)

ГЛАВА 11

СЕРА

Сейчас скажу кое-что спорное… так что, наверное, подпояшьте чресла?

Эти энергетики отвратительные. Отвратительные на вкус, отвратительные для здоровья, просто отвратительные. Я бы лучше выпила клей, или сперму, или буквально что угодно ещё, чем стала бы залпом глотать какой-то сахарный напиток, который на вкус как аккумуляторная кислота, смешанная с сиропом от кашля, но, похоже, для этого города они – яд по выбору, потому что мне приходится пополнять их запасы каждый ёбаный день.

Я как раз начинаю делать это в начале смены, когда колокольчик над дверью звякает. Я не сразу поднимаю глаза, но ещё до этого знаю, кто это.

Я чувствую этот пристальный взгляд, ласкающий мою кожу. Особое качество внимания, ставшее знакомым за эти последние недели: сосредоточенное, голодное, сложное настолько, что у меня нет для этого слов.

Мой детектив Эдди.

Мои руки замирают на коробке «Monster», пальцы вдавливаются в картон достаточно сильно, чтобы оставить вмятины.

Он стоит в дверях, подсвеченный сзади тёмно-серым небом. Грозовые тучи собирались весь день, превращая мир за пределами флуоресцентного пузыря «Gas N' Go» во что-то тусклое и угрожающее. На мгновение он просто силуэт – широкие плечи, знакомая постановка тела, очертания той кожаной куртки, которую он носит всегда.

Потом он делает шаг вперёд, в жёсткое флуоресцентное сияние, и я вижу.

Он выглядит как призрак, как человек, которого выскребли изнутри и оставили стоять лишь на одной мышечной памяти. Его голубые глаза покраснели по краям, не от слёз, а от того изнеможения, которое приходит, когда слишком долго смотришь на что-то ужасное. От усталости, которую сон не исправит.

Челюсть напряжена, чуть двигается, будто он скрежещет зубами.

И тогда я это вижу. Точнее, не вижу. На его ремне нет жетона. И пистолет под курткой тоже не выпирает.

– Сера, – моё имя звучит у него в горле как гравий. – Должно быть, я совсем немного разминулся с тобой у твоего дома.

Разруха в его голосе перехватывает мне дыхание, и я едва не роняю коробку энергетиков. Ставлю её к своим ногам и позволяю дверце холодильника закрыться.

– Что случилось? – тихо спрашиваю я.

Он идёт ко мне осторожными, выверенными шагами человека, который старается не рассыпаться.

– Всё кончено.

Два слова, ровные и окончательные.

Желудок у меня проваливается.

– Что кончено?

– Я. Моя карьера, – он смеётся сухим, ломким звуком. – Отстранён до расследования. Встреча с отделом внутренних расследований завтра утром.

Следующая мысль ударяет, как кулак.

– Это сделал Винсент?

– И да, и нет, – Эдди проводит рукой по своим растрёпанным волосам, жест усталый и побеждённый, и оглядывается, чтобы убедиться, что нас никто не слышит. Никто. – Я не виню Джеймса. Он был осторожен. Но он использовал такой же клеевой состав, как и я. Тот же специализированный полимер. Одного этого уже хватило бы, чтобы возникли вопросы. Но есть ещё кое-что.

Он замолкает, горло у него дёргается.

– Есть запись с камеры наблюдения: моя машина на месте той ночью, с временной меткой, чёткая как день, хотя меня самого там не было. Хотя я был… – он останавливается, сжимая зубы. – Я был с тобой.

У меня отвисает челюсть. Последствия раскручиваются спиралью, вызывая головокружение.

– О чём ты говоришь?

– Кто-то украл мою машину, – его голос тщательно сдержан, но я слышу ярость под ним, приглушённую, но опасную. – Её перегнали на улицу Девлина. Припарковали там, где её должна была заснять соседская камера наблюдения. А потом вернули обратно, прежде чем я вообще заметил, что она исчезала.

Тогда он смотрит на меня, по-настоящему смотрит, и от опустошения в его глазах у меня что-то трескается в груди.

– Соседка видела кого-то, подходящего под моё описание, идущего к дому Девлина. Кого-то, кто хотел убрать меня. Кому нужно было, чтобы я сошёл с пути.

Слова повисают между нами.

– Но… – качаю головой.

Кто-то украл его машину, значит, взломал её, значит, знал о нашем плане, пока мы его осуществляли. Единственный, о ком я могу подумать, кто мог бы хотеть убрать детектива с доски, кто выиграл бы от хаоса, – это человек с зернистым лицом на записи с камеры и историей проникновений в машины.

О господи.

Алый Палач.

Я хочу задать вопросы, но слова застревают в горле, как битое стекло.

– Мой жетон забрали, – продолжает Эдди, и его голос опускается до чего-то более тихого, ещё более ужасного. – Мой пистолет. Мой доступ к правовой системе. Мою возможность доставать дела, проводить проверки, официально расследовать что-либо и держать тебя скрытой от Винсента.

Он слегка наклоняется вперёд, его глаза ищут мои с такой напряжённостью, что у меня покалывает кожу.

– Но даже на секунду не думай, что я больше не могу тебя защитить, Сера. Я смогу. Всегда. С жетоном или без. С пистолетом или без. Мне не нужна официальная власть, чтобы держать тебя в безопасности.

Свирепая уверенность в его голосе должна бы меня утешить. Вместо этого от неё моя вина становится только хуже.

Её тяжесть обрушивается, как рушащееся здание. МойРазум. Часть моей свиты, которая понимала систему, могла двигаться сквозь юридическую машину, контролируемую Винсентом, с внутренним знанием и официальным допуском, исчезла.

И это моя вина.

Потому что это был мой план. Моя блестящая идея помочь той сломленной женщине, подставив её мучителя. Моя безрассудная, высокомерная вера в то, что я могу уничтожать насильников без последствий для себя. Что я могу играть в эту игру и победить. Что я достаточно умна, достаточно осторожна, достаточно безжалостна, чтобы переиграть всех. Что я могу играть в эту игру и победить.

– Эдди…

– Не надо, – обрывает он, мягко, но твёрдо. – Не извиняйся. Не говори, что это твоя вина. Не пытайся это исправить, потому что исправлятьнечего. Я ни о чём не жалею, Сера. Не о тебе.

Эти слова должны ощущаться как отпущение грехов, но ощущаются как ножи.

– Что теперь? – выскрёбается из меня вопрос.

– Не знаю, – горькая улыбка призраком проходит по его губам. – Но, может, это к лучшему. Может, я всегда должен был здесь оказаться – просто очередной грязный коп, который думал, что может гнуть правила и выйти сухим из воды.

– Ты не грязный, – слова звучат яростно, почти жестоко. – Ты пытаешься помогать людям. Пытаешься останавливать монстров. Ты пытаешься помочь мне, а мой план ударил по тебе со всех сторон. Не тебя должны были остановить этим, Эдди. Это Майкл Девлин должен был оказаться в наручниках, а не ты – перед угрозой увольнения.

Горло сжимается.

– Прости. Мне так, блядь, жаль, и эти слова даже близко не описывают, насколько мне жаль.

Он подкрадывается ближе и обхватывает мою щёку ладонью, его прикосновение тёплое, твёрдое и до боли нежное.

– Перестань винить себя.

– Слишком поздно, – я склоняюсь к его прикосновению.

Моя свита. Моя прекрасная, обречённая попытка построить что-то сильное. Что-то, что могло бы противостоять Винсенту и всему этому гниющему городу.

И я это разрушила. Ранила человека, который этого не заслуживал. Человека, который всего лишь пытался меня защитить.

Со вздохом, похожим на капитуляцию, Эдди отстраняется. Его рука опускается, и он поворачивается к выходу.

– Ты придёшь сегодня вечером? – в моём голосе звучит нотка отчаяния, какой я никогда раньше у себя не слышала.

Он замирает посреди прохода, спиной ко мне, и тянется поправить пакет чипсов на торцевой стойке. Жест такой его – находить маленький порядок в хаосе, исправлять мелочи, когда большое уже не исправить.

– Меньше всего я хочу, чтобы всё это ударило по тебе, так что, возможно, будет лучше, если я на какое-то время залягу на дно, – говорит он, не оборачиваясь.

Затем исчезает за углом. Колокольчик над дверью звякает, провожая его уход, – весёлый, непристойный маленький перезвон, который издевается над моментом.

Ушёл.

Я стою, пошатываясь, и глаза жжёт. Будь я проклята, если позволю этому мужчине уйти из моей жизни. Хотя, возможно, я и так проклята. Нет, точно проклята. Но если я иду ко дну, то утяну с собой всех, кто причинил боль мне – нам.

Телефон вибрирует в кармане. Сначала я думаю, что это, наверное, сообщение от Джеймса. Проверяет, как я, но, когда достаю телефон, это Бэн, скорее всего, спрашивает про свою завтрашнюю утреннюю смену.

Я не читаю. Вместо этого открываю местное новостное приложение, чтобы посмотреть, нет ли новых тел. Новых жертв. Новых доказательств, что Алый Палач кружит ближе, затягивая петлю.

Заголовки расплываются. Заседание городского совета. Церковная лотерея. Дорожные работы на шоссе.

Потом, ближе к низу, одна новость цепляет взгляд.

Жительница Уичито госпитализирована после бытового инцидента.

Я нажимаю на неё.

Статья загружается и показывает типовую фотографию больницы. В тексте расплывчатые, осторожные формулировки о «травмах, соответствующих физическому нападению». Подозреваемый скрылся с места происшествия, потому что, конечно, скрылся. Полиция ведёт поиск. Имя женщины не разглашается из соображений конфиденциальности и безопасности.

Но адрес не скрыт.

Четырёхсотый квартал Мэйпл-стрит.

Улица Майкла Девлина.

Женщина с заправки. Та, что прошептала мне его имя.

Она в больнице.

Из-за того, что мы попытались ей помочь?

Мы подбросили отрубленную руку Фарли, чтобы подставить её мучителя. Чтобы сделать его видимым и уязвимым. Дать ей возможность дышать, пока расследование кружило бы вокруг него и в конце концов вырвало бы его из её жизни. Таков был план. Так это должно было сработать.

И вместо этого – что? Он запаниковал, когда полиция начала задавать вопросы? Стал жестоким? Выместил свой страх и ярость на ближайшей мишени?

На ней.

Потому что наш план, сука, дал обратный эффект.

Зрение расплывается. Что-то горячее и кислотное жжёт за глазами.

Я подвела её.

Хуже, чем подвела. Я сделала хуже всем. Ей. Эдди. Всем, кто оказался достаточно глуп, чтобы попасть в мою орбиту.

Мой блестящий план, весь из дыма и зеркал.

Экран телефона плывёт перед глазами. Я опускаю его, свободной рукой вцепившись в ручку холодильной дверцы.

Эдди ушёл, отстранённый и перед угрозой увольнения. Женщина госпитализирована, избита ещё сильнее, потому что мы заставили её мучителя почувствовать себя загнанным в угол. Алый Палач всё ещё охотится, вероятно, ближе, чем когда-либо теперь, когда он успешно убрал моего детектива с доски. Винсент всё ещё дышит.

А я стою здесь, на заправке у чёрта на куличках, Королева абсолютно ни хрена.

Телефон снова вибрирует, и на этот раз я смотрю.

Это сообщение от Джеймса:

Смотрю на слова, чувствую, как сквозь пиксели просачивается тревога. Джеймс, который убивал ради меня. Который подбрасывал доказательства ради меня. Который наблюдает за мной через скрытые камеры, потому что его преданность не имеет понятия о границах или нормальных человеческих пределах.

МойКулак, всё ещё верный, всё ещё смертоносный, всё ещё мой.

Но что хорошего в оружии безРазума, который им владеет? Что хорошего во всём этом, если каждый мой ход оставляет за собой руины?

Я заношу большие пальцы над клавиатурой. Что сказать? Как объяснить эту лавину катастроф?

Пишу в ответ:

Ложь. Самая старая ложь в женском арсенале. Ни одна женщина, говорящая, что у неё всё «в порядке», на самом деле никогдане в порядке. Но ложь – всё, что у меня осталось сегодня ночью. Ложь, вина и растущая уверенность, что я ввязалась во что-то мне не по зубам и быстро иду ко дну.

Я убираю телефон в карман и заставляю себя двигаться. Обратно к пополнению запасов. Обратно к бессмысленному ритму выживания за минималку плюс пятьдесят центов, который после всего остального кажется оскорблением. Будто вселенная издевается надо мной.

Думала, ты особенная? Думала, строишь что-то? Вот, выкладывай мерзкие энергетики за 7,75$ в час и заткнись нахрен.

Где-то там Алый Палач наблюдает, ждёт, кружит всё ближе теперь, когда мой детектив ушёл и отстранён от дела.

Где-то там Винсент улыбается своей самодовольной улыбкой, его жена, наверное, всё ещё сжимает мои фотографии, тонет в предательстве, пока он думает свои безмятежные мысли.

Где-то там женщина лежит на больничной койке, сломленная, потому что я решила, будто могу починить её мир отрубленной рукой и подброшенными доказательствами. Потому что я играла в Бога и ошиблась.

А здесь стою я, охотница и оружие, женщина, приехавшая в этот город с жгучей жаждой мести.

Вот только я больше не охочусь.

Я добыча.

И хуже всего та часть, из-за которой я стискиваю зубы, с большей силой, чем нужно, запихивая «Monster» на полку, в том, что я сама это с собой сделала.

Мои решения. Мои планы. Моя безрассудная, высокомерная вера в то, что я смогу контролировать хаос. Что я достаточно умна, достаточно осторожна, достаточно безжалостна, чтобы победить.

Я думала, что строю свиту, королевство монстров, верных мне, а на самом деле строила погребальный костёр.

И теперь он горит.

Тяжесть каждой ошибки, которую я когда-либо совершала, давит, как рука, сомкнувшаяся вокруг моего горла.

Снаружи злодеи перегруппировываются.

И внутри этой флуоресцентной клетки – я тоже.

Потому что это ещё не конец.

Не может быть концом.

Я не позволю ему быть концом.

Даже если я одна. Даже если моя свита разбита. Даже если каждый план, к которому я прикасаюсь, обращается в пепел.

Винсент уже однажды забрал у меня всё, включая чувство безопасности в собственной коже. Он нарушил меня способами, оставившими шрамы глубже, чем мог бы прорезать любой нож.

И я выжила.

Это я тоже переживу.

И когда я поднимусь из этого пепла…

Когда наконец, наконец проверну нож в его спине, он поймёт, какого именно монстра создал. Что происходит, когда ломаешь кого-то настолько полностью, что он собирает себя заново во что-то острое, голодное и абсолютно лишённое милосердия.

Телефон снова вибрирует от очередного сообщения Джеймса:

Я долго смотрю на слова и впитываю его преданность, а потом печатаю в ответ:

Потому что я не справлюсь с этим в одиночку, и, может, никогда не должна была.

Может, настоящий урок не в том, что мне нужно стать сильнее, а в том, что мне нужно позволить моим монстрам охотиться рядом со мной, вместо того чтобы пытаться командовать ими издалека.

Моя свита не разбита.

Она просто… эволюционирует.

ГЛАВА 12

ДЖЕЙМС

Пятью минутами ранее

Детектив Эдди входит на заправку как человек, который тащит на себе дверь, не желающую ни открываться, ни падать.

Я вижу очертания этого в его плечах. То, как его руки не знают, куда себя деть. Я не слышу его с Серой, да и не нужно. Я прекрасно читаю по губам по картинке с камеры на своём ноутбуке, но сегодня историю рассказывает именно тишина, то, как он стоит слишком уж собранно, то, как она вдруг замирает.

Кто-то облажался. Или кто-то облажал нас.

Он уходит, и колокольчик звякает своей бодрой маленькой ложью. Детектив не оглядывается, но я знаю, что он знает: я здесь.

А потом остаётся только она под мёртвенным светом ламп, её лицо – как часовня после пожара, почерневшие рёбра, сквозь которые видно небо. Она выглядит сломленной, и что-то у меня внутри болезненно сворачивается набок.

Айе, лучше бы это было не из-за меня. Я облажался? Я имею какое-то отношение к выражению её лица, которое вонзает нож мне в сердце?

Достаю телефон и набираю ей сообщение:

Чуть позже она отвечает:

Айе, а я тогда папа римский. Ни одна девушка не бывает просто в порядке.

Теперь телефон у неё в руке, большие пальцы зависли над экраном, челюсть сжата, пока она смотрит на него. До этого она выглядела сломленной; теперь выглядит так, будто её вырезали изнутри.

– отвечаю я.

Я гашу спереди весь свет, оставляю оборудование сзади в фургоне тихо гудеть и задвигаю шторку. Выхожу, прячу подальше все свои острые углы и захожу тихо.

Она поднимает взгляд, когда я появляюсь.

– Молитва, – говорю так мягко, как только могу.

Её рот не складывается в улыбку, но глаза расширяются от облегчения.

Я делаю шаг к ней, но не нависаю. Я держу при себе единственное, что у меня есть и что не сломает её ещё сильнее этой ночью.

Моё слово. Мою преданность.

– Расскажи мне, – говорю я.

Она рассказывает, и всё выливается наружу: про полимерный состав, запись с машиной Эдди, свидетеля и Алого Палача, который вплёл себя в нашу работу, как самодовольный паучок.

Айе, значит, я всё-таки облажался, просто не нарочно. Это был не я, кого видел свидетель, потому что на деле я – один лишь дым, и кожу я не ношу.

Но именно я дал полиции ниточку, да? Хороший полимерный состав с аккуратными краями, которым я работал с рукой Фарли. Откуда мне было знать, что Эдди тоже использует его? А теперь выходит, что Алый Палач просто потянул за эту ниточку, как ублюдок, которому нравится вязать на кишках, чтобы наложить свою историю поверх нашей.

– Проклятье, Молитва, – говорю я, когда она заканчивает.

– Да, – тихо отвечает она.

– Что ты хочешь сделать? – спрашиваю я. – Ты укажи. Я ударю. Я не сдвинусь, пока ты не скажешь. Я всего лишь человек, который ломает вещи по твоему приказу.

Её подбородок чуть приподнимается, и она вглядывается мне в лицо. Единственное, что она там найдёт, – это клинок, отточенный и протянутый ей рукоятью вперёд.

Что-то в её позвоночнике вспоминает и выпрямляется. Королева пустоши надевает свою корону, вместе со всей её потускневшей позолотой.

Она протягивает мне свой телефон, на экране которого открыт местный новостной сайт. Заголовок отдаёт у меня во рту металлом, когда я его читаю, а потом я читаю остальное – медленно, внимательно, будто всё изменится, если я моргну.

«Госпитализирована». «Бытовой инцидент». Улица, которую я знаю слишком хорошо.

Майкл Девлин.

Это имя ложится мне на язык, и мне хочется выдрать его оттуда плоскогубцами. Моя рука сжимает её телефон так сильно, что чехол скрипит. В голове поднимается старый гимн, тот самый, про кровь, грехи и смерть, и монстр внутри меня проводит когтями по моим рёбрам.

– Нам нужно покончить с ним, – говорит она. – Правильно.

– Айе, – говорю я. – Сегодня ночью?

– Завтра, – отвечает она.

Шестерёнки за её глазами входят в зацепление и вращаются. Она строит виселицу из идей и верёвки.

Я вдыхаю. Идеально – то, как облегчение и ярость могут жить в одном и том же выдохе.

– Но начнём мы с Фарли, – продолжает она. – Нам нужно нанести ему визит и вырвать зубы из истории Алого Палача, прежде чем она прокусит нас насквозь.

– Мы могли бы ещё и уничтожить улики, – предлагаю я.

Вот та самая улыбка, которой я добивался.

– Серьёзно?

– Айе, – говорю я. – У меня есть растворитель, который заставит этот модный полимерный состав забыть собственное имя, и я могу замутнить поверхность так, что полисы...12 – заметив её недоумение, я поправляюсь: – прости, лаборатория полиции получит неубедительный результат и головную боль. Они будут спорить об этом неделями, пока мы будем водить их за нос кругами. Сделаем так, будто они сами всё испортили. Чуточку конденсата здесь, неправильно помеченный лоток там.

– Ты знаешь, где они хранят улики? – спрашивает она.

– В хранилище вещдоков, айе, – говорю я, уже по памяти выстраивая замки и камеры, чувствуя в горле привкус старого кондиционерного воздуха и пыли. – Подвальный уровень департамента шерифа, две точки доступа по жетону, одна камера со слепой зоной там, где провисает вентиляционный короб. Ночной сменщик, дуболом по имени Ритчи, который по три часа за смену сидит в телефоне и делает вид, будто бросает вэйпы. Кодовая панель, которая заедает на четвёрке, если нажимать медленно. И один старомодный засов, который обожает поцелуй моего маленького отмычечного крючка.

– Да, я поняла, наверное, только половину из этого, – уголок её рта дёргается с одобрением. – Но я вижу, ты такими вещами уже занимался.

– Я часто рву цепь, не разрывая цепь, – бормочу я.

– Да, это я тоже не понимаю, что это значит, – говорит она с лёгким смешком, – но мы не хотим делать ничего, что выглядело бы как умысел. Мы не можем втянуть Эдди в ещё большие неприятности.

– Всё что угодно, – говорю я и подхожу ближе. – Всё что угодно ради тебя.

– Хорошо, – кивает она. – Тогда замутим воду. Сделаем так, чтобы вешать Эдди на это стало рискованно. Винсент не сможет качнуться, если именно эта верёвка начнёт расползаться.

Когда она произносит это имя, её губы поджимаются. Я замечаю, как её рот держит его, словно яд, который она позже собирается выплюнуть в свою святую чашу.

– А Девлин? – спрашиваю, потому что монстр внутри меня уже мечется, но я всё ещё держу каблук у него на шее.

Взгляд Серы скользит к двери заправки, к темнеющему дню, в сторону улицы, где женщина истекала кровью, потому что мы думали, будто можем её спасти. Таким взглядом можно содрать краску.

– Сначала нам нужно найти его, – говорит она.

– Я накрою этот стол, – говорю я. – А потом мы сначала отнимем у него уверенность, а потом лицо. Тихо или громко – как пожелаешь.

– Держи меня в курсе, – кивает она.

Я опускаю голову в едва заметном поклоне.

– Айе, моя Королева.

Она снова улыбается и выдыхает, ниточкой звука, которая дрожит, а потом выравнивается.

– Спасибо, – говорит она, и это слово делает что-то нелепое у меня в груди. – За то, что не пытаешься всё исправить сам. За то, что просто… здесь.

Я не создан для мягкости, но ради неё нахожу способ. Я тянусь к ней и убираю прядь чёрных волос ей за ухо, едва касаясь костяшками щеки в благоговейном прикосновении.

– Всегда, Молитва, – говорю я, и низкий звук цепляется за крючок у меня в горле. – Пока не сгорит мир или я сам.

Она льнёт к моей ладони, и я ощущаю это как рассвет сквозь тюремные прутья, но моя Молитва тоже не слишком умеет нежничать. Она выпрямляется, и её броня вновь встаёт на место, пряжка за пряжкой.

– Но, Джеймс.

– Айе?

– Никакой крови в департаменте шерифа. Оставим её для Девлина.

– Айе, – зверь дуется, потом успокаивается. – Девлину достанется вся музыка. Я подожду до конца твоей смены, когда частный детектив Эдди будет за тобой присматривать.

Она кивает.

– Куда бы он побежал? – спрашивает она скорее себя, чем меня.

– Такие мужчины не бегут. Они оседают и бросают тебе вызов, – говорю я. – Я возьму его след.

Поворачиваюсь, чтобы уйти, но замираю с рукой на двери и оглядываюсь.

Её прекрасное лицо всё ещё руина, но руина с лесами. Из тех, из которых можно выстроить кафедрал, если хватит терпения истечь ради этого кровью.

Мой любимый вид.

Я выхожу в темноту. Фургон распахивается вокруг меня, знакомый, как мои грехи.

Монстр во мне вытягивается и мурлычет на своей цепи, хлеща хвостом, довольный предстоящей работой.

Скоро мы развалим одну историю. А после этого покончим с человеком.

Спи, пока можешь, Девлин. Рассвет идёт жестокий, а моя Королева снова надела корону.