Текст книги "Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)"

Автор книги: Холли Райан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 39 страниц)

ГЛАВА 5

ДЖЕЙМС

Я планирую эту ночь, как взлом замка, который проделывал тысячу раз, – тихо, терпеливо и уверенно. Без геройства, без размахивания кулаками. Сера хочет чисто, значит, я оставляю монстра внутри себя спать в клетке и надеваю человека, который пробирается внутрь, прибирается и выбирается обратно.

Мой набор для взлома проверен дважды. Перчатки, маска, чёрные бахилы поверх ботинок, чтобы не оставлять следов, и мой маленький кейс с хорошими отмычками, которые никогда не болтают лишнего. Отмычки мне не понадобятся, но никогда не знаешь. И самое главное – запечатанный в пластиковый пакет свёрток: кисть Фарли, аккуратная, как по заказу.

Я держу его на ладони ещё мгновение, и его вес что-то осаживает у меня в груди. Вот как выглядит любовь, когда она моя и я могу её отдать. Не цветы. Не сладкие слова. А тихое устранение препятствий, переписывание чужой истории, чтобыеё история могла дышать.

– Для тебя, Молитва, – бормочу я, и слова затуманивают холодный воздух в задней части фургона. – Сегодня по-твоему.

Она, правда, ненавидела расставаться со своим подарком, но я пообещал ей ещё отрубленных частей, по одной на каждый день недели, если это сделает её счастливой.

– Айе, – сказала она с маленькой улыбкой, и моё сердце почувствовало это куда сильнее, чем если бы она сказала «да».

Одно слово от моей Молитвы почти поставило меня на колени.

Я глушу двигатель за три улицы и остаток пути иду пешком, руки в карманах, плечи расслаблены, несмотря на вес набора в рюкзаке. Просто ещё один парень вышел прогуляться ночью, смотреть не на что. Луна – тонкая усмешка в небе, такая же, как моя.

Эта часть Уичито – сплошная безликая американская бежевость: одинаковые домики с крыльцами, флагами и мусорными баками, вытащенными к бордюру. Район из тех, где люди не лезут не в своё дело, пока не завоют сирены, а потом вдруг каждый становится свидетелем.

Вот он. Девлин. Короткое, ничем не примечательное имя на почтовом ящике. То самое имя, которое избитая девушка с пластырями, спрятанными в рукавах, прошептала Сере. Скучное имя, опасный мужчина. Так всегда и бывает, разве нет? Монстры не заявляют о себе рогами и вилами. Они улыбаются тебе и включают обаяние, прежде чем пройтись кувалдой по твоей душе.

Я растворяюсь в темноте и позволяю дому рассказать мне свою историю. Какие комнаты дышат, какие окна потеют, на каких полах больше всего теней, интервалы между проезжающими машинами. Бродячий кот патрулирует живую изгородь рядом с домом и ссыт на неё так, будто владеет всем миром.

Когда он сваливает, я подбираюсь ближе. Из открытого окна наверху бормочет телевизор – какой-то ситком с закадровым смехом. Я считаю паузы между консервированными смешками, ритм аудитории, которой там нет.

Когда я двигаюсь к задней части дома, всё проходит призрачно-гладко: через забор мягко, как шёлк, через сад – ни хруста. Трава пятнистая и полумёртвая. Упавшее дерево прижимается к ржавому барбекю у двери. Задний фонарь не горит, значит, этот тип Девлин небрежен. Они всегда такие, пока не грянет выстрел.

Покачать тут, покачать там – и задняя дверь издаёт тихий вздох, когда открывается.

Внутри пахнет застарелым дымом и чем-то, что слишком старается притвориться лимонным ароматом. Почта сложена на столе рядом с листовкой церковной лотереи «Мы спасём вас!». Я останавливаюсь, чтобы запомнить дату, время и место, потому что не могу отрицать свою любовь к лотереям. Может, загляну, брошу десятку, посмотрю, что за люди считают, будто этого ублюдка стоит спасать.

Я медленно вдыхаю воздух, измеряю его. Затем раскладываю ложь, которую нам нужно заставить мир проглотить.

Мы не обсуждали, куда положить кисть Фарли, так что я немного осматриваюсь. Не в морозилку – слишком очевидно. Куда-нибудь, что споёт нужный нам гимн ровно на том куплете, который мы выберем.

Наконец я нахожу идеальное место. В гараже стоит почти пустой ящик для инструментов, задвинутый под верстак, покрытый пылью. Место из тех, которое торопящийся мужчина мог бы счесть хитрым. Место из тех, которое детективы обожают «обнаруживать», когда уже что-то подозревают, а подозревать они начнут достаточно скоро.

Я работаю быстро и чисто, закрепляя запечатанный свёрток именно так, как нужно. Сцена оседает, словно всегда была здесь, словно сама гравитация притянула её на место.

Дальше – шёпот истории, другие призраки, которых не увидишь, если не знаешь, как смотреть. Чек, засунутый под другой чек на столе, из места, где Фарли раньше пил. Это мой чек, оплаченный наличными, но никому не обязательно это знать. Кровь Фарли по всей рубашке, в которой я был, когда забирал у него кисть, теперь в корзине для стирки Девлина.

Она у меня только благодаря какому-то безумному везению – нашёл в пакете для сожжения, который забыл сжечь.

Теперь полиция увидит ровно то, что мы хотим, чтобы она увидела. Мужчину, который запаниковал. Мужчину, который пытался что-то спрятать. Мужчину с секретами.

Наверху телевизор продолжает смеяться. Я представляю его без единой заботы на свете: носки на ногах, пульт в руке, другая рука в штанах, жена или девушка в отключке рядом, со шрамами на сердце глубже, чем те, что на теле.

Монстр гремит в своей клетке, хочет подняться наверх, хочет заставить его понять, каково это – быть маленьким и напуганным.

Не сегодня.

У меня ноет челюсть. Я проглатываю шум внутри себя и заставляю комнату снова научить меня спокойствию.

На каминной полке в гостиной я нахожу семейное фото. Пара в воскресных нарядах, его улыбка слишком широкая, а рука на плече выглядит как знак собственности. Фотография из тех, что раньше висели на холодильниках в моём прошлом – прямо перед тем, как начинались крики. У моего папаши была такая же улыбка. Такая же хватка.

Что-то внутри меня скалит зубы.

– Думаешь, ты тут вроде как святой, айе? – бормочу я стеклу. – А ты всего лишь святой мудозвон.

Мне хочется разбить его. Хочется втолочь стекло ему в дёсны и спросить, насколько святым он себя чувствует. Но это старый гимн. Я лишь едва касаюсь деревянной рамки большим пальцем в перчатке, легчайшим движением, почти ничем, шёпотом. Контроль, не бойня.

Я делаю последний круг по дому, как человек хлопает себя по карманам перед выходом из паба. Телефон, ключи, бумажник. Улики, история, выход.

Затем дом без лишнего шума отдаёт меня обратно ночи.

Тьма складывается вокруг меня, будто ждала, но нормально вдохнуть я позволяю себе только через улицу, когда где-то неподалёку по рельсам стонет поздний поезд. Монстр внутри меня бьётся головой о кость, скучая и голодая по удару, убийству или траху.

Не сегодня, приятель. Сегодня вечером мы джентльмены.

Я скольжу в фургон, отрезаю мир дверью, и перчатки, маска и бахилы отправляются в пакет для сожжения. Всё на своих местах, всё учтено. Я пользуюсь антисептиком для рук, хотя на руках ничего нет, тру их друг о друга, пока кожа не начинает скрипеть. Суеверие – это ведь просто оценка рисков, айе? Просто здравый смысл, переодетый в ритуал.

Затем я открываю ноутбук, и мои маленькие незаконные окошки в «Gas N' Go» оживают. Всего три трансляции по заправке. Одна широкая – на парковку, где в машине сидит незнакомец, парень, нанятый детективом, чтобы присматривать за нашей Молитвой. Я заметил его раньше, отметил его перекуры, то, как он наклоняет голову, когда ему скучно. Он не угроза. Просто ещё одна пара глаз, чтобы защитить её.

Одна трансляция – в глубине подсобки, и ещё одна – сбоку здания, под ленивым низким углом, который захватывает местечко, где Молитва прислоняется, когда у неё болит спина.

Вот она, руки упёрты за спиной в стойку, на губах маленькая улыбка, которая обманывает людей, заставляя думать, будто она мягкая. Мой взгляд скользит к синяку, распускающемуся у неё на шее там, где её достали теневые зубы. Метки, которые оставил не я, и это прекрасно, и это меня корёжит.

Часть меня хочет заменить их своими. Часть меня хочет добавить свои рядом, чтобы она была покрыта притязаниями, любовью, которая оставляет доказательства, чтобы она никогда не забывала, что ей поклоняются.

Наверное, я буду её делить, пока она остаётся моей Молитвой.

– Ох, только посмотри на себя, – говорю я, и идиотская улыбка тянет мне рот. – Ты богиня разрушения.

Она тянется за ручкой, не глядя, и прокручивает её в пальцах, и, клянусь, что-то святое вспыхивает у меня в рёбрах. Пара придурков забредает за чипсами, и она надевает то лицо для обслуживания клиентов, которое я ненавижу. Я смотрю, пока они платят и сваливают, пока её рот не отстёгивается от притворной вежливости и не возвращается к настоящему.

Вот тогда она прекраснее всего.

Я прижимаю большой палец к стеклу поверх её изображения – благословение, которого она не может почувствовать.

– Сделано, Молитва, – шепчу я. – Ты никогда не узнаешь, какую цену я заплатил за чистые руки.

И я не про кровь. Я про сдержанность. Я про мужчину со скучным именем, который спокойно дышит в своей постели наверху, потому что Молитва сказала: «тела шумят». Потому что она попросила точность вместо насилия. Потому что сегодня ночью я позволил плохой вещи сохранить своё лицо и всё равно согнул мир под её волю.

Это труднее, чем убить, понимаешь. Любой ублюдок может махнуть кулаком. Нужна любовь, чтобы его удержать.

– Спи, пока можешь, придурок, – говорю я ночи, имея в виду мужчину в доме, который только что покинул. – Завтра будет жарко.

ГЛАВА 6

СЕРА

Едва проходит пять секунд после того, как я возвращаюсь домой с работы, как кто-то стучит в мою входную дверь. Три резких удара прорезают низкое гудение холодильника и далёкий шёпот присутствия Теневого Папочки в вентиляции, потом в трубах, потом в стенах.

Это точно не Джеймс, который стучит всего один раз, зато громко. Алый Палач решил дерзко вернуться, даже с частным детективом, которого Эдди нанял присматривать за мной, припаркованным прямо перед домом?

Сомнительно.

Затаив дыхание, я иду к двери. Лампа на крыльце не горит, потому что всё ещё сломана. Через глазок я вижу Эдди: он стоит в слабом лунном свете, его мрачное лицо плохого парня вырезано резкими плоскостями тени. Осанка жёсткая, плечи скованы, эмоции сдержаны, как скороварка, готовая сорвать крышку одной лишь зажатой до предела волей.

Я отпираю дверь и открываю её.

– Нам нужно поговорить.

Он заходит внутрь, запах свежих листьев и холодного ночного воздуха цепляется за его чёрную кожаную куртку.

Он осматривает тусклый коридор в поисках Теневого Папочки или кого угодно ещё, кого сочтёт угрозой, а потом переводит на меня напряжённый взгляд. Пряди его тёмных волос падают на один голубой глаз, пока он смотрит на меня.

Я закрываю за ним дверь с контролируемым щелчком.

– Уже за полночь. Я как раз собиралась ложиться.

– Ну, ты не спишь, – его взгляд скользит по мне и цепляется за метку на моей шее. – Это не подождёт.

Я прислоняюсь к двери, скрещивая руки. Движение натягивает тонкую хлопковую рабочую рубашку у меня на груди.

Его глаза на долю секунды отслеживают это, прежде чем резко вернуться к моему лицу.

– Тогда говори, – велю я.

Он делает вдох.

– Вся эта история с Джеймсом.

– Какая именно вся история с Джеймсом, Эдди? – приподнимаю я бровь.

– Ты играешь с огнём. Позволяешь ему втягивать тебя в его… хаос, – он выплёвывает это слово. – Камеры? Тебя это не беспокоит? Взлом дома этого типа Девлина сегодня ночью? Подбрасывание улик? Господи, Сера. Я детектив. Я не должен знать, что это дерьмо происходит.

– Мужчинам постоянно сходит с рук, когда они избивают своих жён и девушек. Мы просто проследим, чтобы этот заплатил.

– Став судьёй, присяжными и… кем? Палачом? – его челюсть напрягается. – Ты думаешь, Джеймс остановится на подброшенных уликах? Потому что, мать твою, очень похоже, что он подарил тебе отрубленную кисть Фарли как какой-то извращённый подарок.

Я думаю о мёртвом теле Рика в уборной «Gas N' Go». О руках Джеймса, скользких от крови, сжимающих мои бёдра. О сыром, первобытном заявлении прав. О том, как насилие перетекло в секс, став неотличимым от него.

– Джеймс добивается результата, – говорю я. – Он сделает то, что я скажу. Он уже доказал свою преданность.

– Преданность? – Эдди делает шаг ближе и убирает волосы с глаз. Сдержанная ярость исходит от него почти физическим жаром. – Он хищник, Сера. Он заворачивает это в преданность, в защиту, но он тебя поглотит. Утащит вниз, во тьму, вместе с собой. Я кое-что раскопал, и «Джеймса» даже не существует. Он дым. Он прикрывает только себя, и он тебя использует.

Теперь он близко. Достаточно близко, чтобы я видела золотые искры в его голубых глазах, напряжённые морщинки у рта. Достаточно близко, чтобы чувствовать, как в нём вибрирует злость. Его слова жалят. Не потому, что они полностью ошибочны. А потому, что они скребут по той части меня, которая жаждет тьмы, предлагаемой Джеймсом, по той части, которая уже запятнана.

– Ты правда думаешь, что используешь его? – давит Эдди, его голос низкий и настойчивый. – Думаешь, ты всё контролируешь? Он играет тобой, Сера. Использует твою боль, твою ярость, чтобы оправдывать собственное насилие. А ты ему позволяешь. Ты становишься…

– Становлюсь кем, детектив? – мой голос – шёпот, острый как бритва. – Одной изних? Одним из плохих парней?

Слова повисают в воздухе, обвинение и подтверждение одновременно.

Что-то мелькает у него в глазах. Страх? За меня? Или за себя?

– Да, – отвечает он.

Я отталкиваюсь от двери, и один шаг прижимает меня вплотную к нему. Его тело напряжено, собрано в пружину и излучает жар.

– Ты всё повторяешь себе, что пытаешься меня спасти, – моё дыхание шёпотом касается его губ. – Благородный детектив, ведущий праведную борьбу. Защищающий невинных, – поднимаю руку, почти касаясь его груди. – Но ты лжёшь.

Его дыхание сбивается. Его глаза прикованы к моим, голубые омуты отражают тусклый свет коридора и что-то более глубокое, голодное.

– Ты здесь не для того, чтобы спасти меня, Эдди, – мой голос опускается ниже, становится холоднее. – Ты здесь, чтобы смотреть. Увидеть, как далеко я зайду. Как глубоко я буду гореть, – провожу кончиком пальца по центру его груди. – Ты ждёшь разрешения, ждёшь, позволю ли я тебе коснуться пламени.

Его контроль истончается. Я вижу это по пульсу, бьющемуся у него в горле, по тому, как его руки сжимаются по бокам. Он не отступает. Он подаётся ближе, притянутый к инферно, которого, как он утверждает, боится.

– Это то, чего ты хочешь? – спрашиваю я, склоняя голову. – Гореть вместе со мной?

Его ответ – в рваном вдохе, в жаре, льющемся от него. Его взгляд падает на мой рот.

Испытание задано.

Я преодолеваю последний сантиметр.

Я врезаюсь ртом в его рот, требованием грубым, голодным, подпитанным напряжением, гудящим между нами. Эдди низко стонет в горло, звук капитуляции и нужды. Его руки сжимают мои бёдра, притягивая плотнее к себе.

Поцелуй углубляется, становится жестоким. Наши зубы сталкиваются. Наши языки сражаются. Это меньше похоже на близость, чем на бой – борьбу за доминирование, которую ведут губами, дыханием и грубой силой, оставляющей синяки.

Я первой разрываю поцелуй, отстраняясь ровно настолько, чтобы увидеть ошеломлённый голод в его глазах. Его зрачки расширены, поглощают золотые искры. Губы припухли, влажные от моих. Я провожу большим пальцем по нижней.

– Наружу, – приказываю я, голос хриплый от намерения.

Мой Теневой Папочка ведёт себя хорошо, собравшаяся темнота в коридоре, которая всегда наблюдает, но улица – наше с детективом место. Место, где я могу доказать ему, как далеко во тьму он способен зайти.

И я знаю, что он жаждет этой тьмы, потому что именно он ведёт меня через входную дверь. Шершавое дерево перил впивается мне в поясницу, когда Эдди прижимает меня к ним. Его тело запирает меня в клетке, жар исходит из-под его одежды.

– Не волнуйся, – рычит он. – Я отправил частного детектива домой.

– Как будто мне не плевать, – смеюсь я.

Его рот снова находит мой, теперь уже отчаянный. Его руки везде: путаются в моих волосах, скользят по бокам, сжимают мою задницу, чтобы прижать меня к твёрдому бугру его эрекции, натянутой под джинсами.

Трение электрическое, разряд прямо в самую сердцевину. Я выгибаюсь к нему в безмолвном требовании.

Он понимает. Его пальцы тянутся к пуговице на моих рабочих брюках. Молния с шорохом ползёт вниз, и холодный ночной воздух касается моей кожи. Его рука скользит под тонкую ткань моих трусиков, находит меня мокрой и жаждущей. Он снова стонет, звук сырой, а его пальцы гладят, кружат, вдавливаются глубже – всё, что мне нужно от него, и именно так, как надо.

Удовольствие сворачивается внутри, острое и срочное.

Я задыхаюсь у его рта, хватаюсь за его широкие плечи и обвиваю ногами его бёдра, сцепляя лодыжки у него за спиной.

– Трахни меня.

Он рвёт собственные джинсы, стаскивая их ровно настолько, насколько нужно. Член выскакивает на свободу, толстый и готовый в его руке. Он пристраивается. Его глаза встречаются с моими – яркие, спрашивающие, всё ещё ищущие разрешения, даже теперь, после того как мы трахались каждую ночь с той самой первой ночи.

Мой ответ – резкий укус за его нижнюю губу.

Он входит.

Глубоко, жёстко, заполняя меня одним толчком. Растяжение восхитительное, трение идеальное, потому что он сдвинул мои трусики в сторону, и сбившаяся ткань трётся о мой клитор.

Эдди сразу задаёт безжалостный ритм, его бёдра врезаются в мои, он вбивается глубоко и отстраняется только затем, чтобы снова с силой вернуться внутрь. Каждый толчок встряхивает меня о неподатливые деревянные перила, их укус удерживает меня на земле, даже когда он грозит расплести меня на части. Его руки сжимают мою задницу, пальцы впиваются, чуть приподнимая меня, чтобы принять его глубже, чтобы подогнать под тот жестокий угол, который ему нужен.

Его имя срывается у меня из горла. Он зарывается лицом мне в шею, дыхание горячее и рваное на моей коже.

Он трахает меня с сосредоточенной яростью, будто пытается изгнать собственных демонов, вгоняя их в меня. Его руки сжимают мою задницу, приподнимают, меняют угол, вбиваются глубже и жёстче. Каждый толчок, каждое последующее скольжение трусиков по моему клитору вырывает из меня сдавленный звук. Удовольствие нарастает, неумолимое давление сворачивается всё туже и туже.

Я запускаю руки под его куртку, мои ногти впиваются ему в спину.

– Сера… – рычит Эдди в ответ, проклятие на губах. Его бёдра врезаются в мои, грубо и идеально. – Блядь…

Он уже звучит уничтоженным.

Одна его рука скользит вверх по моему позвоночнику, зарывается в волосы, сжимая их в кулаке. Он запрокидывает мне голову, обнажая горло. Его рот опускается, и губы, зубы и язык присваивают точку пульса, изгиб моей шеи. Он сосёт жёстко, оставляя клеймо, которое, я знаю, к утру расцветёт лиловым рядом с меткой Теневого Папочки. Заявленное право на помятой синяками плоти.

Острая боль смешивается с глубокой ломотой от него внутри меня, с неумолимым давлением, нарастающим низко в животе. Удовольствие сворачивается туго и срочно. Я близко, так близко. Темнота, шершавое дерево, прохладный воздух, отчаянная, собственническая ярость его толчков захлёстывают меня. Я подаю бёдра, принимая его глубже, вжимаясь и в него, и в трущиеся об меня трусики.

Его толчки становятся всё более рваными, жёстче, глубже, попадая в ту точку внутри с безошибочной точностью, от которой я вскрикиваю. Звук проглатывает ночь, проглатывает его рот, снова врезающийся в мой. Поцелуй грязный, отчаянный, со вкусом общего дыхания и медным привкусом крови – там, где я его укусила.

Эдди разрывает поцелуй, тяжело дыша, прижавшись лбом к моему лбу. Его глаза – дикие голубые омуты, отражающие слабый лунный свет и что-то сорвавшееся с цепи.

– Смотри на меня, – хрипит он.

Я заставляю себя открыть глаза и встречаю его горящий взгляд. Я вижу войну внутри него – долг, порядочность, закон, которому он служит, всё рушится под тяжестью сырой, яростной нужды, которую я вытащила из самой его сердцевины. Нужды вомне. В этой тьме.

Видеть это – значит разбить мой собственный контроль. Спираль рвётся. Удовольствие взрывается, проносится сквозь меня неумолимыми волнами. Моё тело содрогается вокруг него, выжимая, затягивая глубже в воронку. Моя спина выгибается от перил, беззвучный крик застревает в горле, пока мир растворяется в чистом, сокрушительном ощущении.

Разум в моей свите определённо умеет трахаться.

Он следует за мной мгновением позже. Его тело застывает, гортанный стон рвётся из горла, когда он погружается глубоко и пульсирует, наполняя меня не только своей спермой, но и своей капитуляцией.

Эдди обрушивается на меня и грубо целует, его вес прижимает меня к перилам. Мы остаёмся так, всё ещё соединённые и спутанные, и единственные звуки – наше тяжёлое дыхание, бешеный стук сердец и далёкий шорох мёртвых листьев.

Медленно мир возвращается, просачиваясь обратно. Прохладный ночной воздух поднимает мурашки на моей перегретой коже. Шершавое дерево глухой болью давит в спину.

Детектив отстраняется, и его глаза затуманены, расфокусированы, золото почти поглощено чёрным. Он смотрит на меня так, будто я откровение и проклятие в одном. Нечто, чего он одновременно боится и чему поклоняется.

Он медленно выходит из меня, и потеря оборачивается внезапной пустотой, затем отступает, заправляя себя обратно в джинсы.

Когда мы заканчиваем одеваться, ошеломлённый голод исчезает, сменяясь мрачным, пустым пониманием – внутри Эдди разверзлась пропасть, и он не знает, как через неё перебраться.

– Ты его уничтожишь, – наконец говорит он.

Его голос низкий, хриплый, содранный до живого насилием нашего траха.

Я склоняю голову.

– Которого?

Его челюсть сжимается, когда он отводит взгляд в тёмный двор. Молчание растягивается, густое от тяжести того, что только что произошло. Того, чему он только что сдался. Того, кем он только что стал. Того, кем я его сделала.

Я поворачиваюсь и ловлю своё отражение в тёмном оконном стекле, и лунный свет цепляет размазанные остатки моей помады. Мои глаза – тёмные, бездонные омуты, совершенно демонические и пугающие.

Я улыбаюсь своему отражению, женщине, которая смотрит в ответ. Лгунье. Манипуляторше. Оружию, заточенному о точильный камень человеческой гнили.

Королеве, правящей своей свитой Монстров.