Текст книги "Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)"

Автор книги: Холли Райан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 39 страниц)

ГЛАВА 9

СЕРА

За час до работы у меня по полу спальни разложены фотографии, как колода карт Таро, и каждая предсказывает одну и ту же неизбежную гибель.

Шериф Винсент Хэрроу, пойманный в пикселях и временных метках: разные города, разные бары, разные парковки отелей в два часа ночи, разные женщины, которые думали, что они особенные. Его рука на чужой пояснице, не на пояснице его жены.

Воздух замирает.

Не стихает, а именно замирает, будто дом задерживает дыхание.

Затем – хлопок. Электрический гул, который был постоянным фоновым шумом этого гниющего викторианского дома, умирает. Темнота врывается, как паводковая вода.

Я продолжаю сидеть на полу, скрестив ноги, окружённая грехами Винсента в темноте.

Моё дыхание туманится во внезапном холоде. Температура обрушивается не постепенно, а разом, будто кто-то открыл дверь в зиму.

Папочка всегда знает, когда я вот-вот перейду черту.

Первый шёпот проскальзывает мне в череп, как игла, находящая нерв.

«Осторожно».

– Не сейчас, Теневой Папочка, – бормочу, растирая виски.

Мне больше нравится говорить с ним через доску Уиджи, потому что так меньше боли, но сейчас у меня нет времени.

Дом содрогается. Каждая розетка искрит – бело-голубые вспышки освещают комнату рваными стробоскопическими рывками. Окна дребезжат в рамах. Половицы стонут. Ледяные кристаллы расползаются паутиной по стеклу, расходясь, как трещины в кости.

Игнорируя всё это, я снова опускаю взгляд к фотографиям. Лицо Винсента улыбается мне с дюжины застывших мгновений предательства. Это моя последняя порция боеприпасов после порций горящего собачьего дерьма на его крыльце.

Когда я ещё жила в Канзас-Сити, я наняла частного детектива следить за ним в Уичито, заранее прекрасно зная, какие именно вещи он выяснит о Винсенте раньше, чем Винсент выяснит их.

Конверт лежит наготове рядом со снимками, простой манильский, адресованный аккуратными печатными буквами Эвелин Хэрроу. Не к ним домой – там Винсент может его перехватить. А в магазин «Hallmark» в торговом центре, где его жена работает неполный день со вторника по субботу, продавая поздравительные открытки и фарфоровых ангелов людям, которые всё ещё верят в счастливые финалы.

Когда я впервые приехала в Уичито, между своими вылазками в парк для собак за свежим дерьмом и сменами в «Gas N' Go» я провела расследование. Я следила за ней три дня, пока не выучила её привычки: что она паркуется на одном и том же месте, уходит на обеденный перерыв ровно в полдень и заказывает один и тот же салат на фуд-корте, хотя, когда ей хочется безрассудства, она идёт в «Chick-fil-A».

Я стала её сталкером, точно так же, как Джеймс стал моим.

Значило ли это, что мы с ней в итоге убьём кого-нибудь, а потом трахнемся в его крови?

Думаю, скорее всего, нет.

Каждая фотография с временной меткой отправляется в конверт, и я заклеиваю клапан, вдавливая большой палец в клей.

Твой идеальный мир вот-вот треснет, Эвелин.

Трудно понять, что я чувствую к ней, не зная её. Возможно, она действительно понятия не имеет, за каким мужчиной замужем, но, если бы мужчина, которому я поклялась посвятить свою жизнь, был обвинён в изнасиловании, а дело дошло бы до суда, у меня появились бы вопросы и сомнения, независимо от приговора. Очень много.

Жаль ли мне её? Вопрос с подвохом. Может, немного, но недостаточно, чтобы остановить то, что я собираюсь сделать.

Шёпот возвращается, низкий и яростный, вибрируя вверх сквозь половицы.

«Не надо».

Папочка знает, что каждый акт мести в рамках моего плана делает меня мишенью, но в этом и смысл. Я хочу, чтобы Винсент знал: это я разбираю его жизнь на части прямо у него на глазах.

Из всего, что я хочу с ним сделать, это ничто. Ничто по сравнению с тем, что он сделал со мной.

– Ладно, – говорю я темноте, из которой Папочка наблюдает за мной из стен. – Я не отнесу его сегодня.

Я точно отнесу его сегодня.

Фургон Джеймса стоит у бордюра с работающим двигателем, когда я выхожу на улицу, спрятав конверт в сумку. Он прислоняется к водительской двери, скрестив руки на груди, и на его губах играет знакомая волчья улыбка.

– Хороший день, Молитва?

Добравшись до него, я прижимаюсь губами к его губам.

– Теперь да. Не хочешь сначала проехаться за мной до торгового центра, прежде чем отправиться за мной до работы?

Последнюю часть я шепчу, чтобы мой Теневой Папочка не услышал и не попытался снова выйти из дома, чтобы меня остановить.

Джеймс фыркает, даже когда его взгляд опускается к моему рту и снова поднимается с такой напряжённостью, что осенний холод становится горячее.

– Ты же знаешь, я пойду за тобой куда угодно. Что в торговом центре?

– «Hallmark».

Его брови хмурятся над его безумными ярко-синими глазами.

– Это где сопливые открытки и вонючие коричные свечи повсюду?

– Ага, то самое место.

– Не думал, что ты из тех девчонок, кому по душе «Hallmark», но ты каждый день меня удивляешь. Поехали.

Когда мы приезжаем, то паркуемся рядом, и я чувствую его вопросы сквозь окна, когда надеваю длинный светлый парик и большие солнцезащитные очки.

Но, когда выхожу, он не задаёт ни одного, кроме:

– Хочешь, я пойду с тобой?

– Нет. Это моё.

Его глаза ищут что-то на моём лице, находят и заставляют его медленно кивнуть.

– Айе. Справедливо. Но если тебя не будет через пять минут, торгового центра больше ни у кого не будет. Трагическая потеря для великого города Уичито.

– Именно. Но я вернусь меньше чем через пять, – улыбаюсь я.

Я всё равно не слишком волнуюсь, потому что мы припарковались близко ко входу, а для середины дня здесь довольно людно. Алый Палач вряд ли станет действовать в таком многолюдном месте… хотя, с другой стороны, он забрался в мою машину средь бела дня.

Как только я прохожу через двери торгового центра и замечаю охранницу – крепкую женщину, которая выглядит так, будто ради развлечения жуёт стекло, – мне становится чуточку легче дышать.

Магазин «Hallmark» находится между «Cinnabon» и обувным магазином, его витрины полны пастельных крестов и вдохновляющих надписей вроде «LIVE. LAUGH. LOVE»10 курсивом над стоковой фотографией заката. Мне хочется пробить это кулаком.

Я захожу внутрь, небрежно держа конверт сбоку, уверенность читается в каждом моём шаге. Я просто ещё одна покупательница, покупательница с убийством в мыслях и конвертом, полным компромата.

Две сотрудницы кучкуются у кассы – девочки студенческого возраста, наверное, на полставки. Эвелин Хэрроу сейчас на обеденном перерыве.

Я подхожу к стойке и кладу конверт.

Девочки поднимают глаза.

– Чем могу помочь? – спрашивает одна.

– Просто передаю кое-что для миссис Хэрроу, – моя улыбка ощущается как клинок, спрятанный в шёлке. – Она ждёт это.

Ложь выскальзывает гладко и легко.

– Хорошо, я прослежу, чтобы она получила, – берёт конверт девушка.

Я разворачиваюсь и выхожу.

Когда возвращаюсь к фургону Джеймса, он приподнимает бровь.

– Готово?

Я снимаю парик и солнцезащитные очки.

– Готово.

Джеймс едет за мной до работы, а в зеркале заднего вида я смотрю, как торговый центр уменьшается, и представляю, как Эвелин находит этот конверт, когда возвращается с обеденного перерыва. Её дрожащие руки, когда она его открывает. Её возможное отрицание – это не может быть правдой, наверняка какая-то ошибка. А потом медленное, холодное осознание, оседающее в её костях, как иней. То, как её мир треснет и расколется.

Это приятнее, чем я ожидала.

Это похоже на контроль.

После моей смены в «Gas N' Go» частный детектив, которого нанял Эдди, провожает меня до дома. Эдди и Джеймс составили целое расписание – кто, что и когда делает, чтобы меня защитить. От этого у меня теплеет в груди. И мне ещё сильнее хочется впустить моих монстров внутрь.

Когда захожу, мой дом гудит – низкая вибрация в стенах, будто само здание выдыхает.

Воздух всё ещё прохладный, но не враждебный. Скорее… ожидающий.

Наверху я запрыгиваю в душ, а когда выхожу, зеркало затянуто конденсатом. Сквозь влагу, будто выведенное пальцем, проступает одно слово:

ЛГУНЬЯ

Я смотрю на него, на обвинение, медленно стекающее по поверхности зеркала.

Потом стираю его ладонью, оставляя чистую полосу в тумане.

– Ладно, – говорю я своему отражению, присутствию, зависшему где-то за пределами видимости. – Я солгала. А теперь иди сюда и трахни меня.

Свет в ванной мигает раз, другой, затем гаснет. Негорящая свеча на столешнице внезапно вспыхивает. Пламя взмывает высоко и ярко, отбрасывая танцующие тени на стены.

Безмолвное признание.

Ответ в огне и тьме.

Я улыбаюсь и опираюсь на столешницу, отставив задницу, уже чувствуя, как холодное присутствие собирается у меня за спиной, словно крылья, складывающиеся вокруг добычи.

Темнота сгущается. Холодный воздух прижимается к моей голой коже – не как ветер, а как руки, формирующиеся из отсутствия света. Он скользит вверх по задней стороне моих бёдер, ледяной и намеренный, и я вздрагиваю, покрываясь мурашками. Мои соски мгновенно напрягаются, становясь болезненно твёрдыми от холода.

Пламя свечи дико колеблется, вытягивая длинные и острые тени по плитке ванной.

– Собираешься меня наказать? – выдыхаю я, слегка выгибая спину.

Низкое рычание вибрирует в воздухе, гулом отдаваясь у меня в зубах, глубоко в полостях за ушами. Это неодобрение и собственничество, туго сплетённые вместе.

Холод собирается между моих ног, сосредоточенная точка ледяного давления, которая настойчивой невидимой силой раздвигает мои складки. Я задыхаюсь. Плотный столб тени, прожилкованный огнём и местами обугленный, невозможным образом горячий и совершенно реальный, прижимается к моему входу и проталкивается внутрь.

Ох, ебать.

Я наполовину ожидала, что он просто трахнет меня своими тенями, или моим дилдо, или моим пистолетом, но, с тех пор как он спас меня от Алого Палача, Папочка стал более телесным, по крайней мере в некоторых местах, вроде его члена.

Растяжение наступает сразу, ошеломляющее. Расплавленное трение жжёт, пока он наполняет меня, глубже, невозможно глубоко, насаживая меня на раскалённую тьму. У меня подкашиваются колени. Я крепче цепляюсь за край столешницы, костяшки пальцев белеют.

Зеркало передо мной отражает мои широко распахнутые глаза, приоткрытые губы, затуманивающие стекло с каждым возбуждённым выдохом. За мной нет ничего, кроме извивающейся тени, живой тьмы, обвившей моё обнажённое тело, ледяных щупалец, скользящих вокруг моей талии и удерживающих на месте.

Жар внутри меня невыносим, проникающий ожог, который крадёт дыхание. Он просачивается в кости, в самый костный мозг, и прощупывает все мои тайные места.

Его член пульсирует низким, ритмичным гулом, который вибрирует сквозь мой центр, пока обожжённые участки грубыми краями задевают мой клитор. Это именно то наказание, которого я хотела.

– Жёстче, – подаюсь назад на твёрдый член, пронзающий меня, и задыхаюсь. – Ну же, Теневой Папочка. Заставь меня это почувствовать.

Гул усиливается, превращаясь в рычание, от которого дрожат стены и опрокидываются бутылки в душе и на столешнице в ванной. Давление внутри меня возрастает. Его толстый член почти полностью выходит, оставляя меня мучительно пустой и сжимающейся вокруг одного лишь холодного воздуха. А потом он вбивается обратно.

Я вскрикиваю, и звук поглощает густеющая тьма. Он трахает меня жестокими, точными толчками, заставляя кричать на саму себя в зеркало. Край столешницы впивается мне в тазовые кости с каждым рывком. Мои груди тяжело раскачиваются, скользя по столешнице, соски такие твёрдые, что болят.

Ещё одно щупальце тени отделяется от массы и обвивается вокруг моего горла, как холодный, собственнический ошейник. Оно слегка затягивается с каждым новым погружением этого члена внутрь, заставляя мою голову запрокидываться, открывая горло голодной тьме.

Ещё одно щупальце дразнит и теребит мои соски, превращая их в пульсирующие точки. Теневой Папочка проявляется ровно настолько, чтобы схватить со столешницы бутылку лосьона для тела без запаха, и щедро выдавливает его мне на грудь. Белый крем стекает по коже, и его щупальца пользуются возможностью, скользят по мне, дразнят соски до твёрдых пиков, пока сами извиваются, превращая мою грудь в площадку для его тёмных прихотей.

Ещё одно щупальце свивается, как живой дым, поднимаясь из тьмы, скользит по лосьону на моей груди и настойчиво прощупывает мою задницу. Оно проникает туда, холодное и неумолимое, растягивая тугое кольцо мышц, пока я не начинаю задыхаться, теперь заполненная в обоих отверстиях.

Холод его теней и жар члена смешиваются. Холод уже не просто холод, это химический ожог, онемение, переходящее в нечто опасно близкое к удовольствию. Боль вспыхивает по нервам, яркая и электрическая, встречаясь с глубоким, перемалывающим давлением внутри моей киски.

Мои внутренние стенки трепещут, пытаясь впитать моего Теневого Папочку, сделать его своей частью. Его ледяное и пылающее вторжение вырезает меня изнутри со всех сторон. Это ощущается так, словно меня трахают лёд и огонь – две безжалостные силы, способные уничтожать.

Его член внутри меня пульсирует сильнее, выжигая все мысли одной лишь абсолютной, всепоглощающей чувствительностью. Ритм меняется, превращаясь в более короткие, резкие толчки, нацеленные прямо в то нежное, набухшее место глубоко внутри.

Теневое щупальце в моей заднице уходит глубже и трахает меня жёстче. Ещё больше лосьона выдавливается мне на грудь, из-за чего щупальца скользят и затягиваются вокруг моих затвердевших сосков ещё сильнее.

Удовольствие взрывается, резкое на фоне всепроникающего жара и холода. Оно вырывает из моего горла рваный крик. Моя киска яростно спазмируется вокруг вторгающейся тьмы члена Папочки, пытаясь выдоить его, затянуть глубже. Оргазм разносит меня вдребезги, оставляя дрожащей и задыхающейся.

Но его член и щупальца не останавливаются. Они продолжают поршнем вбиваться в мою сверхчувствительную, сжимающуюся киску и задницу, вытягивая остаточные судороги в дрожащие волны.

Щупальце вокруг горла затягивается, оставляя мне лишь тонкую нить воздуха. Другое теневое щупальце, скользкое от моей собственной влаги, находит мой набухший клитор. Оно кружит вокруг ноющего бугорка, посылая свежие разряды мучительного удовольствия сквозь моё измученное тело.

От этой абсолютной, подавляющей силы, от того, насколько полностью мной овладевают, насколько без остатка наполняет тьма, у меня на глазах выступают слёзы.

Его член яростно пульсирует внутри, глубоким, собственническим толчком отдаваясь в каждом уголке моего существа, пока он кончает. Его удовлетворённое рычание проходит дрожью сквозь мои зубы и уходит в пол.

Щупальце вокруг горла ослабевает, и я втягиваю огромный, рваный вдох.

Теневой Папочка медленно выходит, вытягивая из меня хныканье, когда на смену приходит холодная пустота. Я чувствую себя растянутой, использованной, восхитительно опустошённой. Мои ноги яростно дрожат.

Масса теней позади меня отступает, забирая с собой все свои многочисленные щупальца, утекая обратно в углы ванной, оставляя после себя только холод. Пламя свечи выравнивается, уменьшаясь до обычного размера.

Я обмякаю на столешнице, моё отражение в зеркале раскрасневшееся и разбитое. Мои глаза – тёмные омуты, зрачки огромные, и из них течёт… что-то. Что-то тёмное, как тушь… но не она. Как самые чёрные чернила – густые, маслянистые и такие тёмные, что я выгляжу чудовищной. Тонкая струйка такой же жидкости на моих щеках сочится вниз по внутренней стороне бёдер.

Я касаюсь её на лице и подношу к губам. На вкус она как соль, земля и гниль. Я стону и сильнее сосу палец, потом провожу им по струйке на бёдрах и слизываю всё до последней капли.

Выпрямившись, встречаю собственный взгляд в зеркале. Медленная, довольная улыбка изгибает мои губы.

Что бы из меня ни текло, на вкус я чертовски восхитительна.

ГЛАВА 10

ЭДДИ

Повестка приходит по электронной почте.

Я читаю письмо дважды, потом удаляю его и смотрю на часы.

13:44.

Достаточно времени, чтобы туда добраться. Недостаточно, чтобы подготовиться к тому, что задумал Винсент.

Путь по коридору к его кабинету кажется длиннее, чем должен. Мои ботинки слишком громко стучат по линолеуму, и каждый шаг отдаётся эхом. Офицеры поднимают взгляды от своих столов, когда я прохожу мимо, их глаза следят за мной с любопытством, которое ощущается, как насекомые, ползущие по коже.

Никто не проходит этот участок коридора потому, что ему так захотелось. Сюда идут, потому что их вызвали.

Когда я добираюсь до двери Винсента, она уже открыта.

Он сидит за столом, сложив руки.

– Детектив. Садитесь.

Я сажусь. Спина остаётся прямой, руки свободно лежат на бёдрах. Каждый мой инстинкт вопит об опасности, но лицо я держу нейтральным. Я допрашивал достаточно подозреваемых, чтобы знать цену молчанию, умению ждать, пока другой человек заполнит пустоту.

Винсент вздыхает.

– Я бы хотел, чтобы этот разговор не был необходим.

Он пододвигает по полированному столу тонкую папку, и она шепчет по дереву, как змея в траве.

– Что это? – спрашиваю, не касаясь её.

– Открой.

Я протягиваю руку к папке. Внутри страницы аккуратно разложены, каждая – гвоздь, вбитый в гроб, который я не строил, но в который, по-видимому, должен залезть.

Первая страница – лабораторный отчёт, подробно описывающий анализ химического полимерного состава на отрубленной руке Фарли из ящика для инструментов Майкла Девлина.

Полимер № 412-L, вероятность совпадения – 99,7 %.

В перекрёстных ссылках указаны предыдущие случаи его применения, и моё имя выделено жёлтым во всех трёх перечисленных делах. Даты и номера дел – верные.

Желудок у меня проваливается.

Вторая страница…

Сердце останавливается.

Это стоп-кадр с записи камеры наблюдения. Временная метка: 02:47, в ночь взлома Джеймса в дом Девлина. Тёмный седан, припаркованный на жилой улице, освещённый соседским фонарём с датчиком движения. Марка и модель видны на увеличенном улучшенном изображении. Номерной знак частично скрыт тенью, но видимые цифры совпадают идеально.

Моя машина, припаркованная на улице, где я был лишь однажды, но не ночью. Это улица Майкла Девлина, в то время, когда меня там не было. Та самая ночь, когда я проснулся, запутавшись в простынях, пахнущих Серой, с головой, всё ещё затуманенной кошмарами о следах на стенах и потолках. Ночь, когда я вышел в коридор и увидел неопровержимое доказательство того, что в этом доме вместе с ней живёт нечто нечеловеческое.

Вот только моей машины там не было. И рядом тоже не было, потому что я припарковал её почти в квартале от дома Серы, под прикрытием деревьев, чтобы никто меня не увидел. Моя машина оказалась на улице Девлина, без меня внутри.

– Это пришло ко мне анонимно, – говорит Винсент гладким голосом.

– Конечно, – хрипло выдавливаю я.

– Я бы хотел, чтобы этого не случилось, – он слегка наклоняется вперёд, опираясь локтями на стол. – Соседка говорит, что видела, как кто-то твоего роста и телосложения направлялся к дому Девлина, в чёрной кожаной куртке, и эта наводка пришла не анонимно.

О господи, ёбаный в рот.

Я тяжело сглатываю.

– Ты отличный детектив, Эдди, – продолжает шериф. – Хорошая статистика арестов. Чистая служебная история. Но доказательства…

Он замолкает, позволяя подтексту повиснуть в воздухе.

Я поднимаю глаза. Его выражение идеально – обеспокоенность, наложенная на служебный долг, и всё это поверх чего-то более жёсткого.

Он верит в это. Действительно верит, что я нечист.

Осознание почти смешит.

– Меня там не было, – говорю я. – Это был не я.

– Доказательства говорят об обратном.

– Доказательства можно сфабриковать. Вы это знаете.

– Можно? – Винсент откидывается назад, сложив пальцы домиком. – Полимерный состав специализированный. Ограниченный доступ. Ты один из трёх человек в этом округе, кто вообще когда-либо запрашивал его. А свидетельница, запись… – он постукивает по фотографии. – Это твоя машина, Эдди. Твой номерной знак. Как ты это объяснишь?

Мои мысли мечутся. Моя машина не была ошибкой Джеймса – это кто-то добавил доказательства после того, как он ушёл. Наслоил их. Сделал так, чтобы их было невозможно игнорировать. Ужасное, спланированное «совпадение», из-за которого я выгляжу виновным как сукин сын.

Но моя машина… Как кто-то перегнал машину на ту улицу без моего ведома? Я всегда держу ключи при себе, как и пистолет с жетоном. Просто паранойя, взращённая годами полицейской работы. Даже когда я сплю, они лежат на тумбочке на расстоянии вытянутой руки.

Кто-то вскрыл её, перегнал туда, а потом вернул обратно? Если так, значит, за Джеймсом тоже следили и поняли, что он делает. Может, знали про клеевой состав. Может, нет.

– Не знаю, о чём ты думал, когда это делал, Кроу, – голос Винсента возвращает меня в настоящее. – Может, считал, что служишь справедливости. Может, кто-то убедил тебя, что системы недостаточно, – в его глазах на долю секунды мелькает что-то, возможно, настоящее любопытство. – Но ты только что разрушил свою карьеру. И ради чего?

Он не ждёт ответа, потому что он ему не нужен.

– Сдай жетон и пистолет. Ты отстранён до завершения официального расследования. Отдел внутренних расследований назначил твоё собеседование на завтра, ровно в восемь утра. Если всё пойдёт плохо, и, если ты умён, то уволишься до того, как это станет достоянием общественности. Сбережёшь себе унижение суда.

Слова бьют, как удары в корпус, но я не вздрагиваю. Мои руки двигаются механически, отстёгивая жетон от ремня. Его тяжесть – тяжесть, которую я носил восемь лет, – внезапно кажется огромной. Я кладу его на стол с тихим металлическим щелчком. Следом идёт табельное оружие. Я извлекаю магазин, проверяю патронник, кладу пистолет со сдвинутым назад затвором, профессионально и по уставу даже сейчас.

Особенно сейчас.

– Мне жаль, что до этого дошло, – говорит он, и ужасно то, что какая-то его часть действительно это имеет в виду.

Какая-то его часть искренне верит, что выкорчёвывает коррупцию, наводит порядок, поступает правильно.

Именно это делает его таким опасным. Монстров, которые знают, что они монстры, можно предсказать. Монстры, считающие себя героями, – воплощённый хаос.

Я встаю. Ноги держат меня ровно, но внутри я падаю в пустоту.

– Вы совершаете ошибку. Действующий серийный убийца до сих пор на свободе. Плюс, если бы это я ходил к Девлину, а это былне я, было бы довольно тупо парковаться на той же улице, где произошло преступление, зная, что повсюду камеры.

– Закон всё ещё действует, – просто говорит он.

Но это не так. Он знает это лучше всех, потому что сам стоит над законом. Вердикт по делу Серы против него это доказал. Закон гнётся и ломается вокруг таких мужчин, как он.

– Я этого не делал, шериф.

– Тогда докажи.

Я выхожу из его кабинета и из здания как в тумане. Моя машина, моя предательская, невозможная машина, стоит в трёх местах от входа, ровно там, где я припарковал её сегодня утром.

Я стою возле водительской двери, держа в руке брелок, и смотрю на знакомые вмятины и царапины. Наклейка на бампере с надписью «To Protect and Serve»11 отслаивается по краям, буквы выцвели от солнца. Всё выглядит нормально.

Я открываю дверь. Внутри пахнет неправильно – слабо, почти неуловимо, но запах есть, как свежая земля. Не мой запах. Не привычный для этой машины запах кофе и материалов дел.

Руки дрожат, когда я проверяю одометр. Прошлой ночью было примерно 75 668. Я заметил это только потому, что мне пора менять масло. Теперь он показывает 75 692.

Двадцать четыре километра, которые я не проезжал.

Двенадцать километров от дома Серы до района Майкла Девлина. И двенадцать обратно.

Ледяной ужас ползёт вверх по позвоночнику. Кто-то взял мою машину. Не чтобы угнать, а чтобыиспользовать. Чтобы создать историю, где я злодей, продажный коп, тот, кто подбросил доказательства и развалил дело.

Почему я не заметил этого утром? Наверное, потому что прошлой ночью кошмар выбил меня из колеи так же сильно, как и пробуждение с осознанием, что не всё в нём было кошмаром.

Я добрался до машины в тумане, доехал до участка на автопилоте, мыслями всё ещё наполовину застряв в том доме с его кровавыми, невозможными следами.

Я не проверил одометр. Не заметил слабый запах. Не подумал поискать следы проникновения, потому что был слишком занят попытками осознать то, что видел.

Надев резиновые перчатки из кармана куртки, я опускаюсь на водительское сиденье и пытаюсь думать. Но всё, что я слышу, – собственный пульс, бьющий молотом, и всё, что чувствую, – этот слабый остаточный запах земли. Мне нужно обработать машину на отпечатки и поискать волокна или волосы. Мне нужно рассказать Сере.

Взлом был не просто попыткой подставить Майкла Девлина за отсечение руки Фарли. Он стал чем-то бо̀льшим. Он стал топливом для моего систематического устранения. Полимерный состав был всего лишь случайным крючком. Соседка, видевшая мужчину моей наружности, была леской, а моя машина – окончательным грузилом.

Кто-то украл её, пригнал к месту преступления, убедился, что она попала на камеру, и вернул до того, как я вообще понял, что она исчезала.

Это само определение терпения, философии, которая быстро всё разберёт на части.

Фрагменты складываются с тошнотворной ясностью, каждый встаёт на место, как пуля, досылаемая в патронник.

Алый Палач.

Он был в моей машине, как был в машине Серы.

Вот что делает Алый Палач. Что он делал всегда. Он не просто убивает – он разоблачает. Срывает маски. Заставляет людей столкнуться с тем, кто они на самом деле.

И теперь он обратил эту философию на меня.

Он не пытается меня убить. Он пытается меня убрать. Разобрать структуры, на которые я опираюсь, – мой жетон, мой авторитет, мою законную власть, – чтобы оставить меня уязвимым и открытым.

Так же, как он поступает со своими жертвами, прежде чем прикончить их.

Но цель не я. Не по-настоящему.

Сера.

Я просто стою на пути. Детектив, который подобрался слишком близко, увидел слишком много и, возможно, действительно способен её защитить.

Так он меня нейтрализовал.

И теперь она открыта как никогда.

Без жетона. Без пистолета. Без законных полномочий расследовать или вмешиваться.

Я снят с доски.

А Алый Палач всё ещё где-то там, с каждым вдохом сжимая круг всё ближе.

Я стискиваю руль, дыхание вырывается короткими судорожными вдохами.

Завожу двигатель. Машина оживает с рокотом, той знакомой вибрацией, которую я чувствовал тысячу раз. Только теперь она запятнана, осквернена. Кто-то другой сидел здесь, трогал эти элементы управления, дышал этим воздухом.

Это нарушение ощущается нутром, интимно. Хуже, чем если бы он ворвался в мою квартиру. Машина – личное пространство так, как люди об этом не думают: твой запах впитывается в обивку, а твои привычки формируют пространство. Когда кто-то другой ведёт её, это ощущается так, будто кто-то другой носит твою кожу.

Выезжаю с парковки, шины слегка взвизгивают. Я не знаю, куда еду.

Нет, знаю.

К дому Серы. Даже несмотря на то, что там монстр Серы, даже несмотря на то, что призрак ненавидит меня, в лучшем случае терпит, – по крайней мере, в этих стенах она защищена.

Дом – её крепость из гнили, тени и ревнивой, собственнической ярости, её тюрьма, её оружие. И прямо сейчас это единственное, что стоит между ней и тем, что Алый Палач задумал дальше.

Но что случится, когда она выйдет? Что случится в следующий раз, когда она пойдёт к своей машине с ключами в руке, ничего не подозревая?

Что случится, когда Алый Палач решит, что его терпение иссякло?