Текст книги "Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)"

Автор книги: Холли Райан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 39 страниц)

ГЛАВА 13

ДЖЕЙМС

За зданием департамента шерифа я стою между чёрным ходом и мёртвым торговым автоматом и жду.

Я подгадываю свой вход под перекур одного из офицеров, и довольно скоро дверь открывается, а вместе с Ритчи наружу выползает струя сладкого фруктового дыма. Судя по всему, его стригла сама обида. Он стоит под камерой, которая не видит ни его, ни меня, и пускает клубы, как паровоз.

Он снова в телефоне, громкость едва выкручена.

– Ну же, Chiefs, – бормочет он. – Не подведите меня так. Мне нужно ещё два. Два, чувак. Всего два. Только не облажайтесь – только не… да ладно, ну!

Айе, футбол… наверное? Хотя в американском футболе я ни черта не смыслю.

Он слишком отвлечён, чтобы заметить, как я проскальзываю у него за спиной.

Один вдох. Два. И вот я уже за порогом, прежде чем дверь успевает захлопнуться, в прохладных внутренностях этого места, и никакой кодовой панели, заедающей на цифре четыре, не требуется. Этот казённый гул ползёт по стенам, и минуту спустя я уже в подвале, среди пыли.

Хранилище вещдоков – это бетонная пасть, полная проволочных клетей и стальных стеллажей. Я натягиваю перчатки, щелчок нитрила отдаётся у меня в ухе маленьким барабанным боем, и замечаю камеру наверху. Айе, вот ты где, милая. Я ускользаю от её ленивого взгляда, потому что под вентиляционным коробом у неё слепая зона.

Спроси ты меня, откуда я это знаю, и я не скажу. Я уже бывал здесь раньше. Вот и всё, и этого достаточно.

Там есть журнал на цепи и компьютерный терминал, который выглядит так, будто он не из этого века. Журнал – вот что важно. Посветив ярким маленьким фонариком, я перелистываю страницы к самым свежим датам, номерам дел и адресам. К счастью, там есть и короткие описания. Фарли. Я нахожу его… или часть его. Ящик 4H-12, полка G, шкафчик 3.

Я иду по проходу медленно и без труда нахожу шкафчик. Засов на месте, старомодный, благослови его господь. Наклоняюсь ближе, и от небольшого поворота с нужной силой он вздрагивает и открывается.

Внутри пакеты и коробки, и я достаю то, что принёс с собой. Маленькую бутылочку забвения, тепловой пакет, который превращает стекло в мутную бессмыслицу. Ничего такого, что кричало бы о вмешательстве. Всё только шепчет: «Кто-то из дневной смены всё тут похерил».

Образец полимерного состава, который я использовал на руке Фарли, лежит в отдельном маленьком контейнере, весь аккуратно подписанный. Маленькая бутылочка забвения, которую я принёс, дышит рядом со швом контейнера, не касаясь, просто намёком. То же самое я делаю с рукой Фарли в пакете для вещдоков. Потом оставляю тепловой пакет на полке. Десять минут – и шкафчик вспотеет, как грешник в церкви. Перед уходом я заберу тепловой пакет с собой.

Я не меняю ничего… и меняю всё.

Достаточно, чтобы у лабораторных парней разболелась голова размером с книгу Левит13 и чтобы они остались спорить, кто тут, блядь, накосячил, а кто нет.

Цепь, не разрывая цепь. Никто не видит руки на верёвке, видит только, как верёвка расползается.

Монстр во мне хочет трофей – если не руку Фарли, то хотя бы один его палец, чтобы сунуть в карман и перекатывать, как чётку. Но пока я даю своему монстру только хотеть. Я дал клятву своей Молитве. Ты укажи, я ударю. Я делаю это по-еёшнему14, чтобы не втянуть в беду кого-то ещё, кто ей дорог.

Через десять минут я тянусь за тепловым пакетом, и, когда поднимаю его, он задевает край шкафчика. Проклятье. Для здравомыслящего человека это ничто, но для лабораторного парня с лупой, временем и собственной жопой на кону – целая проповедь.

Быстрый взгляд – и вот она, тончайшая волосинка волокна от теплового пакета, прилипшая к внутреннему краю. Я снимаю её с выдохом и ругательством и убираю в карман, чтобы она ушла вместе со мной.

А потом я слышу шаги, тяжёлые ботинки на лестнице, спускающиеся вниз.

Ох, ублюдок ты этакий.

Я проскальзываю боком в слепую щель между клетями, плечом касаясь сетки. Она дребезжит, шёпотом, и я замираю.

Дверь лестничной клетки открывается, и голос Ритчи отскакивает от стен, слишком громкий для этого помещения.

– Да-да… хранилище вещдоков. Я в подвале. Чего тебе?

Щелчок. Рация, не телефон.

– Чувак, вам всем вечно что-то надо, когда я пытаюсь посмотреть игру. Нельзя было позвонить в архив? Нет? Ладно. Ладно…

Его ботинки сворачивают в мой проход.

Я сползаю ниже, втискиваясь в тень передвижной лестницы.

Теперь он ещё и напевает себе под нос.

– Защита Chiefs уж точно должна выбить хоть один грёбаный сэк15. Один. Карр не может… Эй, кто это оставил открытым?

Он остановился у шкафчика через два от моего – 4H-10, – у которого защёлка не до конца вошла в паз. Кто-то из дневной смены крепко, крепко облажался, благослови его господь.

Ритчи цокает языком.

– Ты хочешь, чтобы мне за это влетело? Потому что именно так это и бывает, – говорит он в никуда и захлопывает шкафчик.

Потом делает ещё три шага и оказывается у моего ряда, подняв фонарь. Луч скользит по полкам и замирает на шкафчике, который я оставил открытым, – теперь он весь покрыт испариной.

– Фу, – он трёт его рукавом и принюхивается. – Пахнет как… дождь.

Айе, потому что тепловой пакет сделал своё дело и потом вёл себя тихо, как хорошая девочка.

Прямо надо мной одна жирная капля воды отрывается от вентиляционного короба и с невежливым плюхом падает на бетон. Луч Ритчи дёргается влево – как раз туда, где я.

Я втягиваюсь, поджимаю член и яйца и изо всех сил пытаюсь стать как можно у̀же, как можно незаметнее, слиться со стеной.

Молитва сказала – никакого убийства. Чтобы это выдержать, мне, пожалуй, понадобится чудо.

Я нащупываю в кармане маленькую шестигранную гайку, которую взял из фургона, и низким, коротким броском посылаю её в сторону. Она подпрыгивает и с цокотом укатывается двумя проходами дальше.

– Эй! – вздрагивает Ритчи.

Он разворачивает фонарь на звук, задержав дыхание, будто это поможет ему лучше видеть. Делает туда два больших, важных шага, потом останавливается и смеётся над самим собой.

– Чувак, ночью это место жуткое до усрачки.

Рация трещит.

Он подпрыгивает, ругается, потом отвечает:

– Да, уже беру. Расслабься. И эй, если увидишь там наверху Майка…? Скажи ему, пусть уже посадит защиту Chiefs на скамейку. Сегодня они отстой.

Когда он поворачивается ко мне спиной, я уже на ногах и ухожу в другую сторону – смазанное пятно, которому подвалов на сегодня хватило с головой.

Снаружи ночь заглатывает меня целиком.

Оказавшись снова в фургоне, я с минуту просто сижу, прижав ладони к рулю, и позволяю адреналину спускаться по моим костям, перекладина за перекладиной.

Есть особая сладость в том, чтобы сделать дело как надо, и насилие с ней не сравнится. Удержать человека от петли – это другой вид убийства.

«Gas N' Go» стоит тихим и тёмным, и моя Молитва уже ушла домой, где ждёт и рассвет, и меня.

Когда она проснётся, мы придём за Фарли и за лицом Майкла Девлина.

ГЛАВА 14

СЕРА

«Как же мы рады, что вы пришли!»

Так объявляет коврик у двери Фарли, когда мы с Джеймсом ранним утром следующего дня поднимаемся на крыльцо.

Что-то подсказывает мне, что этот позитивный настрой вот-вот изменится.

Мы в полу-уединённом районе к северу от города, и этот дом – единственный полностью достроенный на тупиковой улице.

Джеймс пробует дверную ручку, и, когда та не поддаётся, его руки превращаются в размытое пятно, быстро прощупывая и обычный замок, и засов. Через пять секунд, если не меньше, дверь приоткрывается.

Я поворачиваю голову, чтобы пронзить его недоверчивым взглядом, но он только пожимает плечами и одаривает меня той самой улыбкой, от которой замирает сердце.

Мы входим внутрь.

В доме пахнет подгоревшим тостом, и сквозь безумный хохот Губки Боба из гостиной до нас доносятся голоса, кажется, из кухни:

– Мне теперь всё в этом доме приходится делать одной грёбаной рукой! Думаешь, это легко? Думаешь, я сам этого хотел?

Я замираю. Джеймс замирает рядом со мной, достаточно близко, чтобы я чувствовала его тепло, его сдержанную неподвижность.

Это, очевидно, ноет Фарли, хотя причин ныть у него маловато. Дом у него шикарный, и, судя по фотографиям на стенах, он не заслуживает такой сногсшибательно красивой жены.

Ему отвечает женский голос:

– Я знаю, милый. Прости. Я…

– Что – ты? Исправишь это? Да ни хрена ты не исправишь!

Ребёнок начинает плакать.

Челюсть Джеймса дёргается. Я чувствую, как от него исходит насилие на поводке, умоляющее выпустить его. В полумраке прихожей его глаза находят мои.

Я едва заметно качаю головой. Я знаю, что он хочет наброситься прямо сейчас, но ещё не время. Не раньше, чем жена Фарли с ребёнком выйдут из комнаты.

Джеймс один раз кивает и снова замирает в ожидании.

– Мне нужно на работу, – говорит женщина тихим, сжавшимся голосом. – Я заеду позже.

– Ага, блядь, заезжай, – цедит Фарли.

Мы ускользаем в затенённую прачечную у лестницы, прячась, но с хорошим обзором на гостиную. Потом в коридоре появляется жена Фарли – худая, измотанная на вид, с малышом на бедре и маленьким рюкзаком в свободной руке.

Она нас не замечает, вообще никуда не смотрит, кроме как на входную дверь, на свой путь к спасению. Торопливо выносит ребёнка наружу, шепча ему успокаивающую бессмыслицу, пока тот продолжает плакать, и дверь за ними закрывается с тихим щелчком.

Опускается тишина – густая, выжидающая.

С кухни:

– Наконец-то. Хоть немного ёбаного покоя.

Я выхожу вперёд. Джеймс идёт за мной, моя тень, наделённая мускулами и клыками.

Мы видим Фарли раньше, чем он замечает нас. Он сидит, положив перебинтованный обрубок на кухонный стол, а в здоровой руке у него дымится кружка кофе.

Он поднимает глаза, когда мы приближаемся. На его лице вспыхивает растерянность, потом раздражение.

– Вы ещё кто, нахрен, такие? И как вы сюда попали?

Я вытаскиваю стул напротив него и сажусь – медленно, неторопливо, будто у меня впереди целая вечность.

За моей спиной Джеймс встаёт между Фарли и единственным выходом – стена мышц и едва сдерживаемого насилия, перекрывающая путь наружу.

Глаза Фарли мечутся между нами, и в них не вспыхивает ни тени узнавания. Он понятия не имеет, кто мы такие. Не помнит женщину, о которой солгал в суде, дав Винсенту алиби, позволившее хищнику остаться на свободе. Не узнаёт мужчину, который забрал его собственную руку.

Он ставит кружку с кофе на стол и тянется за телефоном.

– Я вызываю копов…

Я резко выбрасываю руку, хватаю телефон со стола и кладу себе на колени, вне пределов его досягаемости.

– Нет, – тихо говорю я. – Не вызываешь.

Он бледнеет. Его здоровая рука сжимает кружку с кофе – оружие, наверное, если он настолько туп, чтобы попытаться. Его взгляд скользит к Джеймсу, переоценивает, а потом понимает, что он в жопе.

– Чего вы хотите? – его голос слегка срывается.

Я наклоняюсь вперёд, упираясь локтями в стол, и складываю руки.

– Ты потребуешь опознание, и, когда оно состоится, ты укажешь на того, кто отрезал тебе руку.

– Я не знаю, кто это был, – сглатывает он, кадык дёргается.

– Знаешь, – достаю свой телефон и пролистываю до фотографии с сайта департамента шерифа. Это официальный портрет детектива Эдди Кроу: серьёзное выражение лица, пылающие электрически-синие глаза, лицо закона и порядка. Я поворачиваю экран к Фарли. – Но это был не он.

Его глаза слегка расширяются.

– Детектив Кроу? Но я не… я никогда… Я не понимаю.

Я убираю телефон и опускаю его в карман.

– Укажи на кого угодно другого, – продолжаю я, и мой голос становится ниже, мягче, опаснее. – На уборщика. На случайного человека с улицы. Буквально на кого угодно, только не на детектива Кроу.

Дыхание Фарли учащается, становится поверхностным и быстрым. Его взгляд скользит к Джеймсу, всё такому же молчаливому, всё такому же пугающе неподвижному.

– Ты потребуешь опознание, как только мы уйдём.

– А если нет? – его голос едва громче шёпота.

Я встаю и отворачиваюсь от него.

– Тогда у нас будет ещё один разговор, – я останавливаюсь в дверях кухни и оглядываюсь через плечо. Улыбка ощущается на моём лице холодной, клинком из губ и зубов. – И в следующий раз мы не будем ждать, пока твоя жена и ребёнок уйдут.

Краска полностью сходит с его лица.

Я ещё мгновение удерживаю его взгляд, чтобы убедиться, что он понял, чтобы убедиться, что смысл провалился ему прямо в костный мозг.

– А у нас, выходит, и правда нервы крепкие, да, дружок? – спрашивает Джеймс. – Двое незнакомцев заходят к тебе в дом средь бела дня, словно так и надо. Но лица мы тебе показали не просто так. Если ты хоть как-то это запорешь, наши лица будут последним, что ты увидишь. Подумай об этом. И ещё подумай, почему ты ведёшь себя как пацанёнок, который обоссался на глазах у жены.

Фарли не шевелится, не дышит.

Мы выходим и покидаем дом через парадную дверь. Ни один из нас не произносит ни слова, пока не оказываемся в фургоне Джеймса.

– Айе, он это сделает, – говорит Джеймс.

– Да, – смотрю в окно на дом Фарли и на окружающий его тихий район. – Но хватит ли всего этого, чтобы спасти Эдди?

Ладонь Джеймса накрывает мои руки, стиснутые у меня на коленях, но он ничего не говорит. Наверное, не хочет вселять в меня ложную надежду.

Я смотрю на него, а его профиль жёсткий, в шрамах, прекрасный в своей жестокости.

– А ты учишься, знаешь.

– Чему учусь? – спрашивает он.

– Тому, что иногда ножу не обязательно пускать кровь, чтобы резать.

Он бросает на меня взгляд, в котором в его диких глазах вспыхивает что-то тёмное и понимающе.

– А ты ёрзаешь на сиденье в ожидании нашей следующей остановки точно так же, как и я.

Я тихо смеюсь.

– Я ведь не говорила, что мне нравятся ножи, которым не нужно пускать кровь.

Джеймс прикусывает губу, глядя на меня, с этой своей безумной ухмылкой на лице, с глазами, сияющими обещанием смерти и хаоса.

Я тру бёдра друг о друга, внезапно задыхаясь.

– Гони, Джеймс. Быстро.

Он с визгом срывается от обочины, оставляя Фарли на кухне с его обрубком, кофе и ужасом.

Если он не будет вести себя как надо и не сделает, что мы сказали…

Что ж.

Мы знаем, где он живёт.

И в следующий раз мы не будем такими вежливыми.

ГЛАВА 15

СЕРА

Где Джеймс нашёл Майкла Девлина после того, как тот сбежал от полиции, отправив жену в больницу? Ну конечно, у него дома.

Честно, полиция вообще там проверяла? Без детектива Эдди департамент шерифа состоит из одних обезьян с жетонами? Логически я понимаю, что у департамента и так руки заняты серийным убийцей, да ещё и без одного отличного детектива, но всё же.

Тупость. Она жжёт.

Джеймс творит свою магию с дверью, на этот раз с чёрного хода, чтобы избежать любопытных соседей, и вот мы уже внутри. Здесь тихо и неподвижно, и каждое наше движение звучит как выстрел.

Рядом со мной Джеймс открыто держит свой любимый нож – толстое, зловещее лезвие с потёртой рукоятью, которая сидит в его хвате так, будто выросла там. Точно не инструмент для тонкой работы.

Мой пульс остаётся ровным, пока мы крадёмся по дому и прислушиваемся к любым признакам Девлина. В животе не свивается ни тени колебания, только холодная, твёрдая цель.

Когда мы поднимаемся по лестнице, запах пота становится удушающим, таким сильным, что оседает на задней стенке горла. Одна из спален наверху – пустошь из выброшенных коробок от замороженной еды, банок из-под газировки и заляпанной, продавленной кровати.

И вот он.

Именно такой, каким я его себе представляла: одутловатое лицо, жирные редеющие волосы и клочковатые татуировки, будто их набивал малыш. Он заснул на животе под утреннее ток-шоу, беззвучно идущее в углу.

Джеймс проводит лезвием ножа по подошве босой ноги Девлина.

Тот рывком садится и моргает в замешательстве, потом его свиные глазки яростно сужаются в щёлки, когда он сначала видит меня.

– Какогохуя? – рычит он, с трудом поднимаясь на ноги. Рот кривится в похотливой усмешке. – Ты ещё кто такая, сладкая? Потерялась? Ищешь, где хорошо провести время?

Его взгляд опускается к моей груди и задерживается.

Джеймс входит в поле его зрения, в два шага пересекая грязный ковёр. Его кулак, с костяшками как камни, врезается мужчине в челюсть.

Звук влажный, мясистый, с хрустом, и почему-то он напоминает мне, как наступаешь на гнилую дыню. Голова Девлина дёргается назад. Брызги крови и слюны описывают дугу в воздухе.

Он валится обратно на кровать, словно марионетка с обрезанными нитями, потом соскальзывает и заваливается набок на пол. Приземляется тяжело, издавая булькающий, захлёбывающийся звук. Его челюсть висит под гротескным углом, уже сломанная от одного-единственного удара.

А мы только начинаем.

Я прохожу глубже в комнату и встаю над ним. Он смотрит вверх, глаза теперь широко распахнуты, полны животного ужаса и непонимания. На разбитом рту пузырится кровь. Он пытается заговорить, но наружу выходит только бульканье.

– Ты отправил её в больницу, – мой голос ровный и мёртвенно спокойный. Голос, выносящий приговор.

Он пытается отползти назад, по-крабьи, но координация уже ушла.

– Мы пришли, чтобы ты больше так не делал, – говорю я.

Он бешено мотает головой, лихорадочно, умоляюще, слабо скребя по грязному ковру. Теперь он понимает. Понимает в точности, что это такое.

Я киваю Джеймсу.

Он хватает его дёргающуюся левую руку и прижимает коленом к полу. Мужчина визжит – высокий, приглушённый звук сквозь сломанную челюсть.

Джеймс поднимает нож, и тот тускло поблёскивает в свете телевизора. Затем опускает его по жестокой, точной дуге на локтевой сустав.

Хруст выходит громче, чем треск его сломанной челюсти. Кость поддаётся. Сухожилия и мышцы рвутся. Мужчину сводит судорогой всем телом, его крик сминается во влажный, захлёбывающийся хрип.

Джеймс переходит дальше, и следующей его взгляд выбирает коленную чашечку Девлина. Тяжёлый удар ботинком, нанесённый с ошеломляющей силой. Ещё один тошнотворный хруст. Мужчину выгибает над полом, глаза закатываются, потом он оседает, хныча и неконтролируемо дрожа.

– Я оставлю себе твой череп, – говорит ему Джеймс. – Знаешь, что я люблю делать с черепами, старина Деви? Я трахаю их в глазницы, пока кости орбит не трещат и не крошатся. Иногда, пока глаза ещё внутри. Обычно хватает одного толчка. Ты знаешь, каково это – трахать что-то так сильно, что ломается кость? Знаешь это чувство, когда острые осколки кости скребут по твоему члену, пока не пойдёт кровь?

Ебать. Я выдыхаю, достаточно громко, чтобы Джеймс это заметил.

– Тебе это пришлось по вкусу, Молитва? – спрашивает он с лукавой улыбкой.

– Угу, – говорю сбивчиво и трусь бёдрами друг о друга. – Покажешь мне как-нибудь?

Его взгляд вспыхивает жаром, когда он окидывает меня с головы до ног – от пылающих щёк к тяжело вздымающейся груди, к бёдрам, ищущим трения в пустом воздухе.

– Это я сейчас открыл в тебе новый кинк?

– Похоже на то, – ухмыляюсь я.

– Айе, тогда мне придётся с этим поторопиться.

И Джеймс продолжает, в более быстром, жестоком ритме, добивая Девлина.

Кровь брызжет, описывает дуги, густыми тёмными лужами растекается по грязному ковру. Медный запах заполняет комнату, перебивая вонь немытого тела.

Я стою и смотрю, отстранённо, но заворожённо, мысленно всё отмечая, пока моё тело вспыхивает нуждой. Удовлетворение становится почти осязаемым, разливается по моим венам пульсирующим жаром, сходящимся у меня между ног.

Я знаю, что будет после того, как Джеймс закончит с жестоким финалом Девлина. То же самое, что случилось после Рика, когда убийство перетекло в еблю, размывая грань между ними и делая их неотличимыми.

Я опускаю руку в трусики, пока он делает своё дело, и обнаруживаю, что уже насквозь мокрая и вся пульсирую.

Это не просто наказание. Это стирание. Этого жалкого, жестокого подобия мужчины разбирают по кускам. Это правосудие, доставленное моимКулаком.

Сила Джеймса пугающе прекрасна. Он – чистое, сосредоточенное насилие.

Моё насилие.

Джеймс останавливается и смотрит, как я медленно ласкаю клитор, наблюдая за ним – уже покрытым кровью и ошмётками, – и он стонет, проводя ладонью по твёрдому члену поверх джинсов.

– Только попробуй кончить без меня, – рычит он.

– И не собиралась, – шепчу я, хотя мне хочется, чтобы он поторопился.

Окинув меня почти благоговейным взглядом, он стягивает чёрную футболку и швыряет её на пол, обнажая огромные, перевитые мышцами мускулы. А потом снова принимается за дело.

Жизнь покидает Девлина медленно, неохотно, впитываясь в ковёр под ним. Его глаза стекленеют, застыв на потолке, отражая мерцающие кадры: две женщины на утреннем ток-шоу обсуждают уход за кожей.

Наконец дрожь прекращается. Бульканье стихает. На комнату опускается тишина – густая, тяжёлая, нарушаемая лишь рваным дыханием Джеймса.

Он стоит над телом, тяжело вздымая грудью. Он забрызган кровью, его лицо, шея, руки и грудь расписаны багровыми полосами. Костяшки у него содраны. Глаза дикие, зрачки расширены, и они впиваются в меня.

Жар в его взгляде – не просто адреналин. Он звериный, первобытный. Он разжигает что-то глубоко у меня в животе, искру, которая взрывается лесным пожаром.

Я смотрю в ответ на эту сырую, пугающую силу. На абсолютную, непоколебимую преданность, превратившую его в этот двигатель разрушения.

Для меня.

Смертоносная красота этого ошеломляет, и желание снова ударяет в меня – горячее, срочное, неоспоримое. Это сила, разделённая тьма, полная завершённость этого акта.

Он преодолевает расстояние между нами одним длинным шагом. Его рука, липкая и тёплая от кровавого месива, обхватывает моё лицо. Я льну к ней, прижимаясь щекой к липкому теплу. Запах меди, пота и насилия заполняет мои ноздри. Другая его рука ложится мне на бедро, пальцы собственнически впиваются.

– Ну как я? – спрашивает он с этой своей манящей, безумной ухмылкой.

– Ужасающе, – ухмыляюсь я в ответ.

Его рот врезается в мой. Зубы царапают мою губу, и медный привкус крови наполняет рот. Его ли это кровь, моя или мертвеца – я не знаю, но это неважно. На вкус она как победа.

Он с силой вжимает меня в стену рядом с дверью, и сверху сыплется гипсовая пыль. Его тело давит на моё, твёрдые мышцы к мягкой плоти, а кровавое месиво между нами становится скользкой, скрепляющей пастой. Его рука зарывается в мои волосы, оттягивая голову назад и обнажая горло. Его дыхание горячее и рваное на моей коже.

В другой руке у него всё ещё нож. Холодная сталь упирается мне в бок через тонкую рубашку. Ощущение его, ножа, этой плотской силы между нами вырывает у меня стон.

Он чуть отстраняется, ровно настолько, чтобы посмотреть на меня, и его глаза полыхают. Медленно, нарочно он поднимает нож, а затем проводит им дорожку вниз по моему горлу, по бешено бьющемуся там пульсу, поверх уже оставленных на мне меток моегоТени и моегоРазума.

Контраст обжигает – холод металла, жар тела, липкое тепло крови. Угроза и обещание, неотличимые друг от друга.

У меня сбивается дыхание, и я выгибаюсь навстречу его прикосновению, требуя большего.

– Сделай это, – шепчу я, голос хриплый. – Пометь меня.

Его глаза вспыхивают, когда он поворачивает лезвие и легко прижимает его к коже чуть ниже моей ключицы. Потом давление усиливается. Острая боль, пробуждающая каждую клетку моего тела.

Я резко втягиваю воздух. Там, где расходится кожа, расцветает тепло. На поверхность выступает тонкая, идеальная алая линия. Джеймс смотрит на неё заворожённо. Его дыхание сбивается, когда он опускает голову, и его язык – горячий, шершавый – слизывает мою кровь.

Жжение усиливается, когда он вдавливает лезвие глубже, смешиваясь с жаром, скапливающимся низко у меня в животе, превращаясь во что-то совершенно иное. Боль и удовольствие сливаются в одну белую, раскалённую точку.

Он продолжает сосать и лизать рану, пока мои бёдра инстинктивно подаются вперёд.

Но потом я слегка отталкиваю его назад и хватаю скользкую от крови руку, в которой он держит нож. Я направляю лезвие, прижимая остриё к твёрдой, как камень, мышце у него на груди, прямо над сердцем. Его идеальная, прекрасная кожа проминается, а затем расходится. На поверхность выступает одна тяжёлая капля крови, тёмная на размазанном по нему кровавом месиве.

Я подаюсь вперёд и слизываю её, и его стон вибрирует во мне, отдаваясь прямиком в моей киске. Звук, который я издаю в глубине горла, толкаясь бёдрами ему навстречу – это гортанная мольба.

Затем его руки оказываются на мне, он разрывает мою одежду, пока я не остаюсь полностью обнажённой и такой же покрытой кровью, как и он. Он поднимает меня и с силой прижимает к стене, а я обхватываю ногами его талию.

Он возится с ремнём, с ширинкой, и вот он уже здесь – толстый и горячий, давящий на меня. Входит в меня одним брутальным толчком. Я вскрикиваю, звук вырывается из горла – наполовину боль от растяжения, наполовину чистое облегчение.

Он вбивается в меня, и каждый толчок сотрясает мой позвоночник о стену. Я отвечаю ему ударом на удар, мои ногти прорывают кровавые борозды на его спине, а зубы впиваются в жилистую мышцу его плеча.

Жжение от пореза вспыхивает при каждом движении. Запах крови и секса дурманит меня и вводит в транс.

Он снова находит мой порез своим ртом, посасывая, сильно кусая, посылая через меня новые разряды боли-наслаждения. Я тянусь вниз, пальцы находят рану, которую я нанесла на его груди, смешивая его кровь с моей и кровью Девлина.

Затем просовываю свои скользкие пальцы между нами и ласкаю клитор, преследуя пылающую спираль, закручивающуюся внутри меня. Джеймс рычит у моей кожи – звук дикий и собственнический. Его темп становится неистовым, наказывающим. Стена за моей спиной дрожит.

Он всё ещё держит нож и медленно, осознанно ведёт остриём к моему соску. Кончик замирает прямо под ним, в волоске от того, чтобы проткнуть кожу.

Я ахаю, выгибаясь навстречу. Опасность возбуждает – обещание боли, так близкое к экстазу.

– Сделай это, – умоляю я, мой голос сорван и надломлен. – Порежь меня там. Пожалуйста, Джеймс. Заставь меня истекать кровью для тебя.

– Ты этого хочешь, девочка? Хочешь, чтобы я вскрыл тебя, пометил эту хорошенькую сиську как свою? – его дыхание вырывается с хриплым шипением, этот шотландский акцент становится густым и грязным. Он придавливает кончик ровно настолько, чтобы на чувствительной коже появилась ямка, пока не прорезая её. Его бёдра резко толкаются вперёд, загоняя член глубже и заставляя меня стонать. – Ты такая порочная маленькая Королева, вымаливаешь лезвие, пока я трахаю тебя досуха. Я дам тебе то, чего ты жаждешь. Истекай кровью для меня, а я выпью тебя до дна, как причастное вино.

Эти слова прошивают меня огнём.

– Да. Режь меня. Сейчас, – неистово киваю, вцепившись в его плечи.

Он не колеблется. Нож впивается – неглубокий, точный разрез сбоку соска. Боль взрывается, резкая и яркая, смешиваясь с нарастающим удовольствием. Кровь проступает мгновенно, тёплая струйка бежит по груди.

Я вскрикиваю – звук наполовину крик, наполовину стон. Он наблюдает за этим, его голубые глаза затуманены жаром, затем он опускает голову, языком слизывая кровь с соска, втягивая её в рот. Боль пульсирует в такт его толчкам, подталкивая меня выше, ближе к краю.

Разрядка разбивает меня. Моё тело зажимает его, яростно выгибаясь. Необузданный, гортанный крик вырывается из моего горла, разлетаясь эхом в маленькой, пропитанной кровью комнате. Он следует за мной мгновения спустя, его рёв приглушён, пока он всасывает мой кровоточащий сосок в рот. Затем он вбивается глубже и изливается в меня горячими толчками.

– Ох, ебать, Молитва, – стонет он, и я думаю, что это самый сексуальный звук, который я когда-либо слышала.

Мы оседаем у стены, сползая на пол в кучу, скользкие от пота и крови. Всё ещё соединённые, мы дышим в рваном унисоне.

Я смотрю на тело рядом, на обмякшее лицо, развороченную челюсть, неестественные углы конечностей и чувствую лишь глубокое, пробирающее до костей ощущение правильности. Ощущение чистоты в этом больном, насквозь прогнившем мире.

Вот кто мы такие. Что мы делаем. Кем мы стали вместе.

Джеймс шевелится рядом со мной, тянется к своей рубашке, находит относительно чистый край и осторожно, почти нежно стирает самую густую кровь с моего лица. Его большой палец мягко проводит по припухшей отметине, оставленной его зубами на моём плече, рядом с отметинами моегоТени и моегоРазума. Контраст между этой нежностью и насилием, случившимся несколько минут назад, резок, но в то же время идеально уместен.

– Это наше причастие, айе, Молитва? – тихо говорит он. – То, как мы преклоняемся у алтаря чужих грехов в нашей собственной частной церкви.

Я киваю и прислоняюсь головой к его плечу. Кровь липнет к нашей коже и смешивается со спермой, стекающей между моих ног.

– Это наше причастие, – говорю я, – и наше правосудие, оплаченное кровью.

От этих слов Джеймс улыбается, его голубые глаза светятся изнутри. Мы сидим так долгие минуты, вдыхая последствия случившегося и обозревая нашу «церковь».

Наконец Джеймс достаёт из кармана коробок спичек «Gas N' Go» – тот самый, на котором я записала имя Девлина.

– Готова?

Я киваю.

Он встаёт, поднимая меня за собой, и заправляется обратно в джинсы и футболку, пока я тоже натягиваю свою одежду. Подбирает свой нож, вытирает начисто о майку мертвеца и убирает в кобуру, спрятанную в джинсах.

Пока он достаёт пилу для костей из своего рюкзака и принимается за голову Девлина, я держу открытым пластиковый пакет.

– Ты сохранил голову Рика? – спрашиваю я.

– А ты как думаешь? – улыбается и подмигивает Джеймс.

– Думаю, я хочу увидеть, как ты её трахнешь.

Это приносит мне ещё одну ослепительную улыбку.

Когда мы заканчиваем, он зажигает спичку, чтобы уничтожить улики.

Мы смотрим, как пламя распространяется и пожирает всё вокруг, и Джеймс берёт меня за руку. Его хватка крепкая и уверенная.

Когда огонь подбирается к нам совсем близко, мы разворачиваемся и выходим, рука об руку, оставляя наше смертоносное святилище позади.