Текст книги "Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)"

Автор книги: Холли Райан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 39 страниц)

ГЛАВА 18

ДЖЕЙМС

Они звонят, пока я отмываю кровь с костной пилы. Невежливо, что уж.

Неизвестный номер, как всегда. Тот же безликий голос, та же рубленая оперативная речь.

– Новый график. Вылет через сорок восемь часов. За границу. Продолжительность засекречена.

– Сорок восемь? – говорю я. – Айе. Вот мой новый график. Я увольняюсь.

Тишина.

Потом тон становится жёстче:

– Ты подписал грёбаный контракт…

– Сожри его, – говорю я. – Сначала отвари, чтобы мягче был.

– Ты совершаешь ошибку.

– Может быть, – говорю я, улыбаясь кухонному окну Серы, где больше нет ни пластика, ни фанеры, и ночь дышит сквозь занавески. – А может, свобода заразительна.

Они начинают про последствия. Доступ отозван. Номера мертвы. Активы заморожены. Я сбрасываю звонок на полуслове, потом убираю телефон обратно в карман. Мне плевать на доступы и номера, а мои активы нельзя заморозить, потому что я вдвойне об этом позаботился.

Дом выдыхает, и холодные тени лижут мою шею. Одобрение, вот что это.

Я иду искать её.

Молитва сидит на полу в гостиной со своим убийственным лицом, скрестив ноги, в съехавшем худи, с волосами цвета полуночи, вокруг неё россыпь стикеров и половина пакета мармеладных бобов, рассортированных по цветам, будто она планирует войну с помощью конфет.

Она поднимает взгляд, когда я вхожу, и эти глаза… Ох, они разберут парня на части, если он не сделан из проволоки и поклонения.

– Привет, красавчик, – говорит она. – Кто звонил?

– Прошлое звонило, – говорю я. – Я сказал ему утопиться в море.

– То есть? – моргает она.

– То есть они хотят, чтобы я убрался из Уичито, – я позволяю мальчишеской ухмылке проявиться, всей из зубов и церковных ступеней. – Так что я не уезжаю.

Уголок её рта дёргается. Горло едва заметно вспыхивает движением.

– Джеймс.

– Айе.

– Твоя… работа.

– Была оправданием для выслеживания и убийств, которое я по ошибке принял за призвание, – подхожу ближе, опускаюсь на колени среди бумажного беспорядка, осторожно обходя её кучки мармеладных бобов. Беру её руку так, будто клянусь одновременно на Писании и складном ноже. – Ты и есть призвание. Глупец я, что так долго не говорил этого вслух. Я остаюсь. С тобой.

Тишина становится глубокой. Домашняя тишь, кладбище между ударами колокола.

Сера изучает меня, и я позволяю ей, с открытыми запястьями, с протянутым поводком. Она могла бы оттолкнуть меня одним словом, и мы оба знаем, что я, улыбаясь, сложился бы в форму этого слова.

– Что ты будешь делать, – спрашивает она, – со всем этим разрушением внутри себя, если больше не сдаёшь его в аренду правительствам?

– Построю часовню, – смеюсь я.

– Объясни, – говорит она, но её глаза блестят, как бритвы, поймавшие свет свечи.

– Я встретил тебя в даркнете, – мой голос теплеет от воспоминания об этом, о её постах, похожих на гимн и вызов, о том, как она пахла бедой и отпущением грехов. – В месте, где люди шепчут правду, потому что все огни погашены. Я хочу сделать там дверь. Для женщин, которых никто не слушает. Для малышей, которые растут в кошмарах. Они пишут. Мы отвечаем. Никаких копов, никаких комитетов, никаких форм. Просто… счастливые решения.

– Какие именно «счастливые решения»? – её улыбка не красивая. Она – святая.

– Ты уже знаешь, какие. Те, от которых могилы заняты, – говорю я. – Мы будем принимать молитвы и превращать их в результаты. Тихо. Чисто. Без случайных жертв. Берём плату за каждого мёртвого мужчину.

Она наклоняется ближе, и мягкая, сладкая часть её, которую больше никто не получает, проступает сквозь твёрдость костной пилы.

– Нам понадобятся доказательства, – говорит она. – Мы не убиваем по рассказам. Мы проверяем. Защищаем своих. Никакой кровавой бани ради развлечения.

– Может, совсем немного кровавой бани ради развлечения, – говорю я. – Может, мне стоит вышить это на кухонном полотенце.

Она смеётся, коротким мрачным звуком, потом кивает, как Королева, дарующая рыцарство плоской стороной клинка.

– Хорошо. Что тебе нужно?

– Ты, – я беру её руку и целую основание ладони. – Чтобы снова сказала «айе», даже если всё станет уродливым. И Эдди, чтобы хмуро выровнял острые края. Папочка, чтобы преследовал провода так же, как преследует стены.

Температура падает, и свет становится на оттенок тусклее. Вентиляция над нами вздыхает, словно зима наклонилась ниже, чтобы лучше слышать. Папочка одобряет волнами, и это прокатывается по моим костям, как низкая органная нота.

Эдди появляется в дверях, будто мы призвали его богохульством. Он весь чистые линии и теневая разруха по швам, рукава рубашки закатаны, словно он готов взяться за работу.

Он смотрит на раскладку Серы из мармеладных бобов и стикеров.

– Это наш план по захвату мира?

– Почти, – говорит она, отправляя мармеладный боб в свой сладкий рот. – Я придумываю следующую креативную выкладку для энергетиков «Monster» и «Crown Royal». Может, огромный трон из того и другого.

– А ещё мы открываем лавку, – добавляю я.

– Пожалуйста, не называй это лавкой, – говорит Сера с тихим смешком.

– Министерство? – предлагаю я. – Нелицензированное решение проблем имени святой Бригитты?

– Категорически нет, – качает головой Сера.

– Ладно, – говорю я. – Святые с грязными руками. Невидимый хор. Ночная исповедальня. Бархатный канат. Или…

– Нет, нет, нет и нет, – Сера закидывает в рот ещё один мармеладный боб, глаза у неё сияют от смеха.

– Ладно, названия придумаем потом, – говорю я. – Мы создаём дверь в даркнете, а может, даже и в обычной сети, которую смогут найти только правильно отчаявшиеся, и, когда они постучат, мы зададим три вопроса. «Ты в опасности?», «Ты хочешь выбраться?», «Ты поможешь нам убедиться, что никто больше не истечёт кровью так, как истекала ты?».

Сера кивает.

– И если ответы «да»…

– Мы приходим, – говорю я. – При полном параде.

– Вы серьёзно? – Эдди трёт челюсть.

– Айе, я могу починить мужчину, который ломает женщину или ребёнка, – говорю я, и улыбка исчезает с моего лица. – В этом я очень, очень хорош.

Сера двумя пальцами приподнимает мой подбородок, возвращая улыбку для своего личного пользования.

– Ты правда уволился ради этого.

– Я правда уволился ради этого, – эхом повторяю я.

– Что они сказали?

– Что я пожалею. И пожалею, немного. Каждый день, когда не смогу смотреть, как какой-нибудь государственный министр падает лицом вперёд на лестничной клетке, – пожимаю плечами, пожирая взглядом свою Молитву. – Но потом посмотрю на тебя и забуду… всё.

Она выдыхает, и это не смех, но задевает те же кости.

– Ты безумный.

– Безжалостный, – торжественно поправляю я. – Похожие буквы, впрочем.

Вентиляция снова вздыхает, и я принимаю это за «аминь» от Папочки.

– Я помогу с логистикой. Тихой, – говорит Эдди, бросая на меня взгляд. – Без названий. Без брендинга. Нам это не нужно.

– Айе-айе, – говорю, с ухмылкой чертя двумя пальцами маленький крест у себя на груди. – Крест на сердце и чтоб мне… ну, не это.

Сера встаёт, утягивая меня за собой за перед рубашки. Она целует мои костяшки, жестоко-мягко.

– Найди мне имя того, кому нужна наша помощь, – говорит она.

– Айе, – говорю я, и горло сжимается от сообщений, криков о помощи, которые я уже видел в даркнете, тех, что живут у меня под языком, как шипы. – Я принесу тебе имя.

Мы стоим так: Королева, Разум, Кулак иТень, которые научились любить, пока ночь прижимает ухо к обшивке дома, чтобы услышать, как мы замышляем милосердие. Старая работа отслаивается от меня, как струп, который я наконец перестал сдирать. Под ним розовеет новая кожа.

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать её, мою Молитву, и даю личную клятву в церкви её рта.

Шли нам своих чудовищ, мир. У нас зубы острее.

ГЛАВА 19

АЗРАЭЛЬ

Дом дышит, и я дышу вместе с ним.

Медленное расширение и сжатие старого дерева, оседающего в своих основаниях, шёпот пыли, перемещающейся сквозь пространства, слишком тесные для света. Я во всём этом. В стенах, в полу, во тьме между тьмой. Я был частью этого дома так долго, что разделить нас было бы всё равно что отделить реку от её русла. Возможно, но то, что останется, уже не будет рекой.

И я не буду тем, кто я есть.

Конечно, я могу уйти. Печати Растворения больше нет.

Дверь, которая была заперта, теперь открыта. Граница, которая была абсолютной, теперь проницаема. Семиконечная клетка, удерживавшая меня внутри этого дома, лежит обломками на полу подвала, а коридор, который она перекрывала, тянется наружу во всех направлениях, безграничный, воющий от возможностей.

Я мог бы покинуть этот дом. Мог бы пролиться сквозь фундамент в землю и расползтись по миру. Мог бы отправиться куда угодно. Стать чем угодно.

Я не стану.

Она здесь. Она в своей постели, спит в простынях, которые пахнут её свитой. Всеми нами троими. Её сердцебиение – метроном, вокруг которого я выстроил своё существование, и мысль о расстоянии от него вызывает ощущение, которое я могу описать только как провал.

Я не уйду.

Но что-то знает, что я могу.

Что-то огромное, терпеливое и очень, очень древнее обратило свой взгляд к Уичито, Канзас, и этот взгляд несёт тяжесть, какой я не чувствовал со времён до Печати.

Дом.

Это слово – гравитационное притяжение, приливная сила. Глубокий, костно-резонирующий гул места, откуда я пришёл прежде, чем оказался здесь, места, которое существует под каждым подвалом, за каждой тенью и внутри каждой тишины, когда-либо заставлявшей человека чувствовать, что за ним наблюдают.

Ад не такой, каким они его представляют. Да, это огонь, наказание и Дьявол на троне. Но Ад – это ещё и тяжесть. Ад – это давящая, лишённая света плотность существования без цели, без связи, без маленьких, тёплых, невозможных хрупких вещей.

И Ад хочет меня обратно.

Я отсутствовал слишком долго.

Охотник близко. По моим расчётам, дни, возможно, меньше.

Я не уйду. Я выбираю этот дом. Я выбираю эту женщину. Я выбираю клетку её рёбер вместо свободы пустоты, и я не откажусь от своего выбора только потому, что нечто старше времени пришло меня искать.

Но я должен подготовиться.

Дом отвечает на моё намерение так же, как всегда, с верностью вещи, которой владели так долго, что она забыла, что когда-то была просто деревом и камнем. Я вгоняю холод в стены, укрепляя их. Сгущаю тени в подвале, накладываю их слоями, наращиваю плотность. Тянусь в землю под фундаментом и якорю себя глубже, вбивая корни ледяной тьмы в коренную породу.

Если охотник придёт, он найдёт меня здесь. Он найдёт мою свиту вокруг меня: Кулак, Разум иКоролеву, – каждый несёт частицу моего огня в своей крови. Он найдёт дом, который любили, преследовали, перестраивали, ломали и снова перестраивали, дом, который больше я, чем стены, что его заключают.

Охотник обнаружит, что я уже не то существо, которое он помнит.

Когда-то я был огромным и пустым. Теперь я не пуст.

Сердцебиение Серы пульсирует сквозь пол, ровное, доверчивое, ритм женщины, которая спит без страха, потому что знает, кто живёт в её стенах. Она знает, что её свита сделает ради неё, чтобы защитить её.

Я позволяю холоду углубиться.

Позволяю тьме сгуститься.

Я жду охотника.

ГЛАВА 20

СЕРА

Она входит первой.

Блондинка, кудрявые волосы собраны в пучок. Огромная футболка со Спанч Бобом, жёлтый выцвел от слишком частых стирок, улыбка Спанч Боба облупилась по краям, будто он устал быть таким чертовски жизнерадостным. Джинсы с дырой на одном колене. Берцы. А в хаос её пучка, как шпилька для волос, продета штука, которую я почти совершенно точно считаю костью.

Костью.

Волосы у меня на загривке встают дыбом ещё до того, как она успевает переступить порог.

За ней входят мужчины.

Лохматый блондин, очки сползают на нос, белая рубашка на пуговицах заправлена в выглаженные брюки. За ним – тот, что повыше, с сухой мускулатурой, короткими тёмными волосами и ухмылкой, мерцающей в золотых глазах. А за ним, заполняя дверной проём так же, как Джеймс, только ещё крупнее, – огромный мужчина с бронзовой кожей и чёрными кудрявыми волосами, его руки и грудные мышцы покрыты татуировками с солнцами и лунами, которые уходят ниже пояса джинсов. Ему приходится пригнуться, чтобы войти.

Он явно нарушает правило «Без рубашки не обслуживаем», но я это пропускаю.

Они не отсюда. И даже близко нет. Они двигаются как люди, которые бывали в местах, которые карта отказывается обозначать.

Женщина подплывает к моей стойке, и у неё такие же золотые глаза, как у остальных. Она улыбается, но улыбка недружелюбная. Это запугивание за слишком большим количеством зубов.

– Привет, – говорит она. – Милый магазин. Обожаю освещение. Очень навевает тревожность.

– Спасибо, – ровно говорю я. – Мы усердно работаем, чтобы наши покупатели знали: внутри мы все умираем.

Она улыбается, на этот раз по-настоящему, быстро и удивлённо, будто я застала её врасплох.

– У меня вопрос, – говорит она, опираясь локтем на стойку.

Кость в её волосах смещается, и я стараюсь на неё не смотреть. Она замечает, что я на неё не смотрю, и её улыбка становится шире.

– И вопрос странный, но обещаю, я не коп.

Я не говорю ни слова, но волосы на загривке ощетиниваются ещё сильнее.

Она постукивает ногтями по стойке, на них облупившийся чёрный лак и обкусанные кутикулы. Я ловлю себя на облегчении, что они не накрашены красным.

– Итак. Твой дом.

Позвоночник у меня леденеет. Я перевожу лицо в режим пустоты и жду.

– Я заходила, стучала, но дома, похоже, никого не было, – говорит она, дружелюбная, как мышьяк. – В твоём доме много лет была одна штука. Она всё ещё там, но теперь другая. Она может уйти и вернуться к себе домой, но не уходит.

Я молчу.

– Видишь ли, обычно, – продолжает она, – мне не приходится заниматься частью работы с поездкой через три штата, но один самовлюблённый тип с рогами и крайне паршивым стилем управления заметил, что один из его, э-э, долгосрочных сотрудников уже век как не на смене, и он хотел бы поговорить со штукой из твоего дома.

Я сохраняю лицо неподвижным и перебираю варианты.

Вариант первый: соврать. Сказать ей, что я понятия не имею, о чём она говорит. Прикинуться дурочкой. Прикинуться нормальной. Прикинуться скучающей кассиршей на заправке, которая просто хочет домой и смотреть плохое телевидение.

Вариант второй: назвать её сумасшедшей. Рассмеяться. Мэм, это «Gas N' Go».

Вариант третий…

Свет мигает, затем становится глубже, гул опускается на октаву ниже. Тень за пивным холодильником отрывается от стены. Тень в углу у роллера для хот-догов вытягивается вверх. Тень под стойкой у моих ног ползёт по моим ногам, как знакомая кошка, потом выше талии, выше плеч, вливаясь в воздух за моей спиной, как дым от невидимого огня.

Папочка идёт.

Он даже не утруждается телом. Он является столбом холодной черноты, который поднимается от пола до потолочных плит и выгибает их, а иней ползёт по панелям фрактальным кружевом. Температура на заправке падает на пятнадцать градусов за один вдох. Окно за аппаратом со слашем запотевает, потом покрывается льдом. Люминесцентные лампы жужжат, как осы.

Женщина не вздрагивает.

Трое её мужчин тоже не вздрагивают, но их глаза делают кое-что. Все четыре пары, в одно и то же мгновение, вспыхивают красным, быстрым, ярким, артериальным красным, и тут же гаснут. Блондин поправляет очки на носу. Мускулистый перекатывает плечами и хрустит шеей. Бронзовокожий скрещивает огромные руки на груди и устраивается так, будто собирается удобно провести долгий разговор.

Вампиры.

Мозг тут же подсовывает это слово, сразу же отвергает его, а потом медленно подтягивает обратно. Если существуют теневые папочки, почему бы не существовать и вампирам?

Папочка рычит.

Вся заправка вибрирует. Пакеты с чипсами шуршат на стойках, «Slim Jim» дрожат в пластике, кофе в кофейнике идёт рябью, будто в него бросили камень. Рык прокатывается сквозь стены, вырывается на парковку и дальше по улице, и где-то вдалеке начинает лаять собака, потом ещё одна, и ещё, цепная реакция животных, заметивших, что нечто явило себя. Из соседнего здания воздух прорезает сирена полицейской машины.

Эдди работает над делом где-то на другом конце города, а Джеймс сейчас продаёт свой фургон, чтобы купить машину получше, не такую педофильскую на вид, по моей просьбе.

Тут только я и Папочка, но я не слишком переживаю.

Одно слово, продавленное сквозь кости здания, вырывается из Папочки:

– ОСТАЮСЬ.

Женщина смотрит на него холодно. Наклоняет голову, оценивая, с лёгким интересом, но без особого впечатления.

– Что ж, – говорит она, – я передам это, Азраэль. Но обещать ничего не могу, и тебе стоило просто открыть дверь, когда я звонила в твой дом. Это сэкономило бы нам обоим время. Уверена, скоро ты ещё обо мне услышишь.

Он знает её. Или она знает его. Она произнесла его имя, егонастоящее имя, так, будто уже говорила его раньше или говорила имена тысячи таких же существ, как он, и ни одно из них её не напугало.

– Онмой, – слова вырываются из меня прежде, чем я успеваю решить, что скажу их.

Женщина уже наполовину повернулась к двери. Она останавливается и оборачивается, изогнув одну бровь.

– Он помог мне сделать этот город безопаснее, – слышу собственный голос. Он звучит не как мой. Он звучит как голос, которым я говорила в подвале, когда убила Алого Палача и Винсента. – И я не позволю ему уйти.

Тени отзываются и тянут за края моих рёбер, холод, живущий в моём собственном костном мозге с момента сделки, с тех пор как я впустила его в себя, а он решил остаться. Нити отделяются от столба Папочки и обвиваются вокруг меня, чёрные щупальца, которые ложатся на мои запястья, талию, горло, как призрачные украшения. Холод поднимается к глазам, и я чувствую, как они полностью чернеют.

Женщина смотрит на меня равнодушно, но её мужчины смыкают ряды вокруг неё.

– Безопаснее, значит? – говорит она.

Папочка обвивается вокруг меня, весь его столб складывается вниз и внутрь, холод льётся мне на плечи, как плащ.

– МОЯ, – говорит он сквозь стены.

– Я принадлежу Папочке, – голос у меня одновременно его и мой.

– Что ж, – беспечно говорит она, – может, Адскому Папочке и не нужно знать.

За её спиной блондин издаёт звук, похожий на то, как кот давится комком шерсти. Мускулистый смотрит на покрытый инеем потолок так, будто умоляет его дать сил. Огромный бронзовокожий закрывает лицо массивной ладонью.

– Иисусе, Белль, – бормочет блондин.

– Это фраза, – говорит мускулистый. – Это фраза, которую ты действительно сказала.

– Вслух, – рокочет великан бархатным голосом, способным укрощать змей. – На людях.

– Что? – говорит женщина. – Адский Папочка вполне мог бы быть его титулом. Ему бы понравилось. Он бы повесил это на табличку и заставил всех так его называть.

– Ему бы точно понравилось, – мускулистый зажимает переносицу.

– Ради любви ко всему нечестивому, ты не можешь ему об этом рассказать, – предупреждает её великан.

– Мне понадобится минутка, когда мы вернёмся в машину, – говорит блондин, поправляя очки. – Ну, чтобы выскрести это из ушей.

– По-моему, это довольно гениальное прозвище, – сообщает им женщина, а потом снова поворачивается к стойке.

Её взгляд падает на банку для солений, которую я поставила рядом с кассой, ту, что я отмыла хлоркой и приклеила к ней распечатанную фотографию одной улыбающейся женщины. На табличке написано:

ДЛЯ ЭМИ.

ЛЕЧЕНИЕ + ПЕРЕЕЗД.

ПОМОЖЕТ ЛЮБАЯ СУММА.

Эми, бывшая девушка Майкла Девлина, уже выписалась из больницы, но ей всё ещё нужна физиотерапия. Её парень в земле, сгорел в пожаре, который мы с Джеймсом устроили в доме. После смерти Винсента я навещала её дважды, и мы часами говорили о прошлом, но в основном сосредоточились на будущем и на том, каким оно может быть для неё и для меня.

Женщина с костью в волосах читает табличку, и её рот смягчается так ненадолго, что я почти это пропускаю. Потом она лезет в задний карман джинсов, достаёт тонкий кошелёк, вытаскивает сложенную купюру и просовывает её в прорезь в крышке.

Это стодолларовая купюра.

– Хорошего вечера, Сера, – говорит она, опуская взгляд на бейджик на моей рабочей рубашке.

Она поворачивается, чтобы уйти. Мужчины строятся вокруг неё. Блондин справа, мускулистый слева, великан за спиной. Они двигаются как единое целое, которое делает это уже очень давно.

– Подожди, – говорю я.

Она останавливается у двери и смотрит через плечо, держа руку на ручке.

– Кто ты?

Она улыбается, по-настоящему, и эта улыбка острее всего, что я видела в своём зеркале.

– Маленькая девочка на побегушках у Адского Папочки.

– Истребительница, – поправляет мускулистый. – Она истребительница.

Истребительница… То есть… истребительница вампиров, которая самавампир?

Колокольчик над дверью звенит, когда они выходят. Они вытекают из заправки на парковку, четыре силуэта, садятся в чёрный внедорожник, который я не слышала подъезжающим и не слышу уезжающим.

Папочка всё ещё обвивает меня. Я чувствую его холод в ямке у ключицы, в своде стопы, в пространствах между зубами.

Истребительница.

Истребительница вампиров. То есть та, кто охотится на них. То есть та, кого Адский Папочка, судя по всему, держит на поводке и отправляет через границы штатов, когда очень старый сотрудник уходит в самоволку на очень долгое время.

Она знала его имя и не боялась его. Её мужчины были вампирами, а она была чем-то хуже, или лучше, или другим, и ей хватило одного взгляда на нас двоих, на меня и мой столб тьмы, чтобы отправить проблему обратно вниз.

Может, Адскому Папочке и не нужно знать.

Это значит, она не расскажет? Значит, мой Папочка может остаться?

По какой-то необъяснимой причине я верю, что она сохранит наш секрет.