Текст книги "Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)"
Автор книги: Холли Райан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 39 страниц)
ГЛАВА 13
СЕРА
ОСТОРОЖНО!!!
В данной главе описаны подробные сцены пыток. Очень подробные! Включая сексуальное насилие – но онзаслужил, айе? Читайте с осторожностью, – вас предупредили.
Горячо будет тоже;)
Лезвие не колеблется.
Оно разрезает его кожу так же, как правда разрезает ложь. Линия раскрывается от уголка его левого глаза до сустава челюсти, достаточно глубоко, чтобы впиться в мышцы, достаточно глубоко, чтобы залить всё кровью. Кровь хлещет, горячая и послушная, окрашивая его щёку скользкой красной завесой, которая капает с подбородка и шлёпается на утоптанную землю.
Алый Палач кричит, высоким, рваным звуком, который скребётся из его горла и отскакивает от стен подвала.
Вот она, правда, которой он поклонялся, и она куда грязнее, чем он когда-либо воображал.
– Ты любишь вскрывать вещи, – говорю я, наклоняясь ближе. Запах его крови, железо и соль, такой резкий, что оседает на языке. – Теперь я тоже. Посмотрим, что у тебя под кожей. Папочка, теперь твоя очередь.
Тени, удерживающие его, сжимаются, как тиски. Затем от общей массы отделяются щупальца, тоньше бритвенной проволоки, поблёскивающие холодным, влажным голодом. Они не лезвия, но режут. Они скользят под ворот его рубашки, вдоль рукавов, вниз по штанинам, и там, где проходят, одежда расползается лоскутами. Ткань рвётся, нити лопаются. Через несколько секунд он уже голый на земле, бледная кожа покрывается мурашками в склеповом холоде.
Теперь такой уязвимый. Просто мясо, как он всегда и говорит, дрожащее и обнажённое.
– Первая маска, – говорю я. – Костюм повседневности. Снят.
Джеймс встаёт справа от меня, сплошная стена жара и тени. Он смеётся над Алым Палачом, его глаза с угольными искрами горят тем мальчишеским, диким восторгом.
– Это у тебя между ног член? – спрашивает он. – А то я не разберу.
Теневые щупальца не останавливаются на одежде. Они обводят выступ ключицы, впадину пупка, мягкую податливость живота, и да, даже эту жалкую, вялую штуку между его ног. Они обвиваются вокруг его запястий и лодыжек, не просто удерживая, а вгрызаясь, прокалывая кожу игольчато-тонкими остриями, которые вытягивают кровь.
Дыхание Алого Палача превращается в быстрые, поверхностные вдохи.
– Что сделало тебя таким? – нож в моей руке лежит уверенно, привычно, уже липкий от его крови. – У тебя проблемы с мамочкой? Думаешь, твоя носит маску? Она недостаточно тебя любила? С этого всё и началось? М-м-м?
Он хнычет, но мне на самом деле похуй, что он не отвечает. Важен он, а не то, что сделало его им.
Щупальца превращаются в крючья.
Они впиваются в его кожу сразу в десятке мест, глубокими, рвущими проколами в мясо бёдер, плеч, подошв ступней. Плоть разрывается с мокрыми, чавкающими звуками. Кровь брызжет тонкими дугами, забрызгивает мои ботинки и согревает лицо.
Он выгибается против теней, теперь крича громче, гортанным воем, который вибрирует у меня в костях. Его тело бьётся, но тьма держит крепко, пришпиливая его, как образец на доске.
– Ты уже прозреваешь сквозь собственную ложь, которой себя кормил? – спрашиваю, медленно обходя его кругом, мои шаги неторопливы в растекающейся крови. – Что говорит тебе правда? Какое глубокое откровение снисходит на тебя прямо сейчас, пока ты орёшь?
Он мотает головой, стиснув зубы, сопли и слёзы смешиваются с кровью на его лице.
Я подхожу ближе. Кончиком ножа Джеймса поддеваю один из разрезов на его груди, приподнимая край разорванной кожи, будто сдираю корку. Она отлипает с вязким треском, обнажая сырую мышцу, которая дёргается и блестит.
– Правда говорит тебе, что тебе страшно? Что ты не хочешь умирать? Что вся твоя философия была красивой сказочкой, которую ты рассказывал себе, чтобы накормить пустое место внутри? – прижимаю плоскость лезвия к свежему проколу на внутренней стороне его бедра, поворачивая ровно настолько, чтобы скрежетнуть по кости.
Он вздрагивает, свежая кровь горячим потоком хлещет мне на руку.
– Правда под тобой пиздец какая скучная, – мой голос опускается до регистра, который не целиком принадлежит мне. В нём звучит шёпот Папочки, хор холодного камня и погребённых вещей. – Но мы всё равно будем ею питаться.
Джеймс снова смеётся и делает шаг вперёд, тени свиваются с его кулаков, как живые плети. Он хватает правую руку Алого Палача. Его теневой латник твердеет, превращаясь в когти, которые цепляются под кожу у свежего прокола. Он тянет, медленно и намеренно, сдирая длинную полосу плоти вниз по бицепсу, через локоть, до запястья. Кожа отрывается со звуком, похожим на рвущуюся мокрую парусину, кровь льётся пластами, обнажая блестящие мышцы и белую вспышку сухожилия.
Крик Алого Палача взлетает на новую высоту, сырой и бесконечный, его тело бьётся в судорогах, пока Джеймс трясёт окровавленным лоскутом, как трофеем, прежде чем отбросить его в сторону.
Я поворачиваюсь к его левой ноге. Начиная от бедра, провожу неглубокую линию, чтобы направить сдирание, затем зарываю пальцы под край. Дёргаю, сдирая кожу рваными полосами, через колено, вдоль зафиксированной икры, где сочится пулевая рана. Плоть расходится с присасывающими хлопками, вены лопаются, кровь брызжет.
Алый Палач бьётся, его крики превращаются в булькающие рыдания, пока Папочка, Джеймс и я сдираем с него кожу, слой за слоем.
Эдди не присоединяется, и я его за это не виню. Он не такой тёмный и сорвавшийся с цепи, как остальные из нас, но, очевидно, останавливать нас он тоже не пытается.
Он знает, что должно быть сделано. И знает, что именно так мы должны это сделать.
Одну вещь я поняла о детективе: он любит смотреть.
Следующей я берусь за грудь Алого Палача, оседлав его бёдра. Мой нож вырезает контур от ключицы до пупка. Лезвие погружается глубоко, скребёт по рёбрам, кровь пузырится наверх, как нефть из скважины. Я откладываю нож в сторону и пускаю в ход руки, ногти впиваются в разрезанные края, оттягивая кожу назад, будто разворачиваю подарок.
Сначала она сопротивляется, потом поддаётся с долгим, мокрым разрывом, сходит одним толстым пластом, обнажая дрожащее месиво под ним. Мышцы дёргаются, жир блестит, и кровь тёплым водопадом заливает его живот, впитываясь в землю.
В какой-то момент, за всей этой резнёй и раздиранием плоти, Алый Палач отключился. Какая жалость.
Но он всё ещё дышит.
Я встаю, вся покрытая его кровью, и Джеймс подходит ко мне сзади, тоже тёплый и липкий.
Он обнимает меня и накрывает ладонью мою киску через штаны. Я ахаю, когда моё тело мгновенно переключается с насилия на потребность.
– Уже веселишься, Молитва? – шепчет он мне на ухо.
Застонав, я откатываю бёдра назад, в него, и чувствую огромную выпуклость его члена.
– Детектив, – говорит Джеймс и кивает на меня, пока массирует мою киску. – Я хорошенько намочил её для тебя. Мне нужно кое-что сделать, прежде чем наш гость испустит последний вздох.
Эдди скользит ко мне в два шага. Его глаза тёмные, зрачки расширены от желания. Он хватает меня за запястье, скользкое от ошмётков Алого Палача, и рывком тянет к лестнице, его хватка оставляет синяки самым лучшим образом.
Моя спина ударяется о грубую стену у лестницы, от удара из лёгких выбивает воздух. Я жду, что боль вспыхнет в моём всё ещё заживающем теле, но огонь, ревущий в венах, заглушает всё остальное.
Эдди набрасывается на меня в одно сердцебиение, его тело вжимает моё в стену, его рот обрушивается на мой, будто он умирает от голода. В этом поцелуе только зубы и кровь, потому что я вся в ней. Она размазывается между нами, металлическим привкусом ложится на его язык, пока он силой прорывается мне за губы.
Я кусаю достаточно сильно, чтобы пустить кровь и ему, смешивая её с остальной. Он стонет мне в рот, руки грубы, когда он задирает мою рубашку, обнажая грудь перед холодом. Его пальцы впиваются в мягкую плоть, сжимают мои соски, пока я не выгибаюсь к нему, боль смешивается с жаром.
– Сера, – рычит Эдди, голос шершавый, как гравий. – Ты – Королева, мать твою.
Его руки возятся с моими штанами, стаскивая их по бёдрам вместе с бельём, ткань рвётся по швам. Холодный воздух касается обнажённой кожи, но это ничто по сравнению с его жаром, когда он освобождает свой член, толстый и твёрдый, уже влажный на головке. Он поднимает одну мою ногу, закидывает её себе на бедро и врывается в меня, погружаясь одним жестоким движением.
Я ахаю, растяжение обжигает, мои стенки сжимаются вокруг него, когда он заполняет меня полностью. Стена впивается мне в спину, щепки царапают кожу до сырой боли, но мне плевать. Я обвиваю руками его шею, ногтями процарапываю его плечи, оставляя кровавые линии сквозь рубашку.
Он трахает меня жёстко, каждый толчок вколачивает меня в стену, ритм карающий, будто он присваивает каждый сантиметр насилия, которое мы только что здесь сотворили. Его член скользит по моим внутренним стенкам, ударяя в ту точку глубоко внутри, от которой звёзды взрываются за глазами, удовольствие туго сворачивается внизу живота.
А потом присоединяется Папочка.
Его присутствие густеет, тени поднимаются с пола подвала, как дым, обвиваются вокруг моих ног, моей талии. Щупальце, холодное и скользкое, как масло, скользит между моими ягодицами, дразня тугое кольцо мышц. Оно давит, настойчивое, пока не входя, только кружит, прощупывает, посылая по позвоночнику дрожь тёмного наслаждения.
Холод контрастирует с жаром Эдди, заставляя каждый толчок ощущаться сильнее, будто меня трахают с обеих сторон огонь и лёд.
– Блядь, да, – стону я, запрокидывая голову к стене.
Эдди вколачивается в меня быстрее, его дыхание горячее на моей шее, одна рука сжимает моё бедро так сильно, что останутся синяки, другая путается в волосах, рывком заставляя меня повернуть голову в сторону. Он впивается зубами мне в горло, засасывая метку, которая, я знаю, к утру расцветёт фиолетовым.
Теневое щупальце теперь давит сильнее, медленно прорываясь внутрь меня, холодный сантиметр за холодным сантиметром, растягивая мою задницу этим неестественным, вторгающимся холодом. Оно движется в такт толчкам Эдди, заполняя меня ещё полнее, и двойное проникновение заставляет моё тело дрожать на грани.
Смех Джеймса эхом долетает до нас, низкий и порочный. Я смотрю мимо плеча Эдди, и от этого зрелища новая волна жара летит прямо в мой центр.
Джеймс стоит в центре лужи крови и нависает над Алым Палачом, его сырые мышцы дёргаются и дрожат, грудь всё ещё втягивает воздух в это изуродованное тело. Джеймс сбрасывает штаны, и его член выскакивает на свободу, твёрдый и в венах, головка уже блестит каплей предэякулята. Он хватает Алого Палача за челюсть, силой открывая ему рот.
– Ты хотел правды, больной ублюдок? – рычит он. – Посмотрим, как ты примешь её в глотку.
Сжав волосы Алого Палача в кулаках, он вталкивает свой член в его разинутую пасть, загоняя глубоко, его горло вздувается вокруг толщины Джеймса. Из глотки вырывается булькающий крик. Кровь пузырится вокруг ствола Джеймса, когда Джеймс начинает трахать его рот, бёдра врезаются вперёд с жестокой силой. Его почти лишённое кожи тело выгибается в тщетном сопротивлении, приглушённые крики вибрируют вокруг члена Джеймса.
Вид наказания, которое Джеймс вершит, посылает новую волну жара прямо в мой центр, заставляя мою киску сжаться вокруг члена Эдди ещё крепче. Он чувствует это, низко рычит и вбивается в меня сильнее, его бёдра с такой силой впечатывают меня в щербатую стену, что царапины на моей спине снова начинают кровить.
Каждый толчок – это заявление права, его толстая длина раздвигает меня, скользит по моим стенкам в ритме, который целиком состоит из потребности, его яйца влажно шлёпают по моей коже, скользкой от наших смешанных жидкостей и крови, разбрызганной по мне.
Теневое щупальце Папочки толстеет в моей заднице, холодное и неумолимое, растягивая меня до грани боли, пока движется в противотакт толчкам Эдди, заполняя меня так полно, что мне кажется, словно я сейчас разорвусь. Тёмное наслаждение бьёт вверх по позвоночнику, моё тело дрожит между ними, пойманное в их двойной натиск. Рука Эдди скользит вниз, к моему клитору, пальцы грубые и измазанные кровью, кружат по набухшему бугорку, сжимают, пока я не всхлипываю, и грань экстаза заостряется во что-то свирепое.
Пока Джеймс трахает рот Алого Палача, он тянется вниз одной рукой с теневыми когтями, пальцы твердеют, превращаясь в острые наконечники. Он впивается в его левую глазницу, пальцы с хлюпаньем погружаются во влажную полость, вычёрпывая глазное яблоко кровавым месивом.
Алый Палач бьётся и воет вокруг члена Джеймса, звук мокрый и сдавленный. Его глаз выскакивает наружу, повисая на нитях, прежде чем Джеймс рывком отрывает его и отбрасывает в сторону, как мусор.
Кровь и прозрачное желе сочатся из дыры, смешиваясь с ошмётками, уже покрывающими его член, а он продолжает двигаться, глубже, жёстче. Кровь и слюна вспениваются с каждым зверским погружением.
Джеймс переключается на правый глаз, выковыривая его с поворотом, глазное яблоко лопается под давлением. Жидкость брызжет ему на грудь. Крики Палача превращаются в отчаянные, булькающие хрипы вокруг вторгшегося ствола.
– Посмотри на себя теперь, – насмехается Джеймс, его голос напряжён от удовольствия, угли вспыхивают в глазах. – Больше никакого наблюдения. Больше никакого видения изнанки.
Я скалюсь, наблюдая за ним, и притягиваю Эдди к себе ещё крепче. Эдди кусает мою шею сильнее, всасывая свежую метку, пока его член поршнем вбивается в меня, глубоко вжимаясь на каждом движении вверх, трение затягивает ту спираль у меня в животе всё туже, всё жарче. Я громко стону. Щупальце Папочки скручивается внутри моей задницы, свиваясь холоднее, глубже, дразня нервы, о которых я даже не знала, что они могут так кричать.
Удовольствие граничит с перегрузкой, зрение мутнеет по краям, но я не могу отвести взгляд от Джеймса, пока он трахает рот Алого Палача свирепыми рывками бёдер, каждый толчок обрывает крики мужчины, превращая их в мокрые, приглушённые вибрации, которые гудят вдоль члена Джеймса.
Джеймс трахает быстрее, с громкими стонами, тени рябят по его коже, яйца шлёпают по подбородку Палача. Кровь смазывает всё, пока толчки не становятся неровными, зверскими.
Освежёванное тело Алого Палача содрогается и обмякает.
Тело сводит судорогой, когда Эдди вбивается в меня быстрее, его пальцы без пощады трут клитор, тень Папочки трахает мою задницу в идеальный такт, холодные пульсации заставляют внутренности сжиматься и трепетать. Я задыхаюсь, бёдра подаются навстречу им, стена лестничного пролёта впивается мне в плоть, каждый нерв горит болью и удовольствием.
Ритм Джеймса сбивается, становится диким. Хотя Алый Палач наконец обмяк, Джеймс не останавливается, делает ещё несколько зверских толчков, прежде чем с рёвом кончить, заливая изуродованную глотку спермой, которая выплёскивается наружу густыми, кровавыми струйками.
Осквернение, сырое насилие, вид его брызгающего члена срывают меня за грань. Эдди вбивается в меня в последний раз, вжимаясь глубоко, его член пульсирует, когда он кончает с гортанным стоном, заливая меня жаром. Теневое щупальце Папочки полностью входит в мою задницу.
Оргазм обрушивается на меня, как разбитое стекло. Моя киска спазмами сжимается вокруг члена Эдди, а задница сжимается вокруг щупальца Папочки, удовольствие разрывает меня жестокими волнами, от которых я кричу, выгнувшись и дрожа у стены.
Эдди следует за мной с гортанным ругательством, погружается глубоко и заливает меня жаром, пока тени Папочки пульсируют во мне последней ледяной волной, вытягивая каждую дрожь, пока я не остаюсь выжатой, обмякшей между ними. Подвал воняет кровью и сексом.
Джеймс выходит, его член капает, и он отшвыривает тело ногой в сторону.
Остальное делает Папочка. Тени налетают, как саранча, цепляясь за каждый нетронутый сантиметр Алого Палача. Они тянут в унисон, в симфонии рвущейся плоти. Кожа сходит жуткими лоскутами, где-то целыми кусками, которые хлопают и свисают, прежде чем оторваться, где-то клочьями, оставляя рваные края, с которых капает кровь.
Его лицо уходит последним: тени поддевают кожу под веками, вдоль губ, сдирая обычную маску и открывая кровавый череп под ней.
Теперь Аллен Уэбб – освежёванный труп, с него содран каждый сантиметр кожи, остались только сырые мышцы, сухожилия и кости, блестящие в тусклом свете. Кровь собирается вокруг него, густая и тёмная, а сперма Джеймса всё ещё капает из того, что осталось от его рта.
Я шагаю к нему через его кровь, по пути стягивая с себя остатки одежды, и пинаю его в бок. Как я и ожидала, он не двигается.
Алый Палач сдох.
Рука Джеймса находит моё обнажённое плечо, его прикосновение гудит общей тьмой.
– Отличная работа, моя Королева, – шепчет он, губы у моего уха, дыхание горячее на моей коже. – Все королевы заслуживают достойного свежевания.
Эдди кивает, подходя ко мне, его член уже убран обратно в штаны, синие глаза темнеют чем-то, что может быть справедливостью, а может, просто удовлетворением. Воздух гудит от одобрения Папочки, холодного и необъятного.
Алый Палач хотел откровения. Мы дали ему его. Слой за кровавым слоем.
И тогда я понимаю, в какой он позе. Он застыл между коленопреклонением, как его жертвы, и поклоном. Колени подогнуты под него, одна ладонь прижата к полу, другая лежит на коленях.
Наконец он научился кланяться Королеве.
Я улыбаюсь.
Эдди останавливается передо мной. Синие глаза скользят по моему лицу, и он подносит пальцы к моей щеке, размазывая по коже кровь, которая уже была там. Жест собственнический, первобытный.
– Ты дрожишь, – говорит он.
– Мне не холодно, – говорю я.
Это отголосок силы, голод такой глубокий, что кажется, будто мои кости полые.
– Айе, она дрожит, – говорит Джеймс, его руки ложатся мне на бёдра, притягивая назад, к твёрдой, мускулистой стене его торса. Я чувствую его эрекцию, хотя он только что кончил, твёрдую и настойчивую у моей поясницы. – И я точно знаю, что ей нужно.
Присутствие Папочки расширяется, становясь чувственным, удушающим одеялом. Воздух холодеет, но в этом холоде вплетено обещание, которое обжигает.
Большой палец Эдди проводит по моей нижней губе, проникает внутрь, заставляя меня ощутить вкус меди на коже.
– Это то, чего ты хочешь? – спрашивает он, тёмные волосы падают ему на один глаз. – Тебе нужно больше нас?
– Да, – слово срывается голым скрежетом звука.
Это всё разрешение, которое им нужно. Без намёка на обсуждение стратегии они меняются местами, так что Джеймс оказывается передо мной, а Эдди сзади.
Джеймс медленно опускается на колени и прокладывает языком путь вниз. Жар его ладоней, грубых и требовательных, очерчивает мои изгибы, сжимает грудь, щиплет соски, пока я не ахаю.
Эдди смотрит мгновение, глаза тёмные, затем прижимается ко мне сзади, поворачивает мою голову к себе и целует. Медленно, глубоко и всепоглощающе, он слизывает вкус крови из моего рта и делится им. Его рука скользит вниз по моей спине, по заднице, прижимая меня плотнее к рту Джеймса передо мной, пока тот прокладывает путь к моей киске.
Я поймана между ними, и никогда не чувствовала себя свободнее.
Руки Джеймса цепляются за мои бёдра сзади.
– Нужно попробовать тебя на вкус, – рычит он, и его рот оказывается на мне, язык проходит по моим складкам с безжалостным, сосредоточенным голодом.
Он пожирает меня, щетина скребёт внутреннюю сторону моих бёдер, язык пронзает меня изнутри, а потом кружит вокруг клитора с грубым, идеальным давлением. Я вскрикиваю, мои руки путаются в его волосах, удерживая его у себя. Вид его, стоящего на коленях, с угольными глазами, пирующего на мне посреди доказательств пытки и убийства, посылает удар чистой, тёмной похоти прямо в мой центр.
Руки Эдди разглаживают мои бёдра, и его член, снова освобождённый из штанов, снова очень твёрдый, прижимается к ложбинке моей задницы. Он слегка наклоняет меня вперёд, но Джеймса, кажется, новый угол ничуть не смущает, пока он пирует. Эдди входит в меня одним медленным, неумолимым толчком, заполняя, растягивая меня. Двойное ощущение – рот Джеймса, работающий над моим клитором, и Эдди, наполняющий мою киску сзади, – заставляет моё зрение расплыться.
– Охренеть… да, – стону я.
Джеймс втягивает мой клитор в рот и гудит, от чего у меня подкашиваются ноги. Эдди удерживает меня, одна его рука обхватывает мою талию, другая тянется вперёд, ложится на грудь и щиплет сосок в такт его толчкам. Они движутся в жёстком, идеальном ритме, используя меня, насыщая свой голод и мой.
Я кончаю яростно, крича во влажный, кровавый воздух, тело бьётся в судорогах вокруг члена Эдди, против языка Джеймса. Они не останавливаются. Они проводят меня через это, через сверхчувствительность, в новую волну сырой, ноющей потребности.
Джеймс поднимается, его рот блестит от моих соков. Он целует меня, позволяя почувствовать собственный вкус на его забрызганных кровью губах.
– Моя очередь, – говорит он мне в рот.
Эдди выходит, и Джеймс поворачивает меня, перегибая через холодный металл высокой, узкой скамьи, его член, более толстый, более тупой, проталкивается в мою уже хорошенько оттраханную, скользкую пизду. Он сразу задаёт карающий темп, каждый толчок вбивает меня в скамью.
Тени под скамьёй вздымаются вверх. Теперь они не холодные, а пронзительно, электрически ледяные, и это ощущается как удовольствие-боль. Они складываются в твёрдые, скользкие щупальца. Одно обвивается вокруг моего бедра, другое свивается вокруг талии. Третье, сужающееся и настойчивое, снова находит колечко моей задницы.
Это любимое место Папочки.
Он проталкивается внутрь, – медленное, неумолимое вторжение прохладной тьмы. Я снова кричу, переполненность ошеломляет. Джеймс вколачивается в мою киску, тень Папочки трахает задницу, и я распята между ними, принадлежащая обоим.
Эдди обходит скамью с другой стороны. Он сжимает рукой мне волосы, поднимая мою голову.
– Посмотри на себя, – хрипит он, другой кулак обхватывает член. – Принимаешь их обоих. Моя прекрасная, чудовищная Королева.
Он вкладывает свой член мне в рот, и я жадно сосу, мои стоны вибрируют вокруг него. Я заполнена в каждой точке, сосуд для их общего желания, для моего собственного бездонного аппетита.
Тень в моей заднице скручивается, расширяется, принимая форму члена, но с текучей, живой текстурой, которая смещается и пульсирует внутри меня. Джеймс тоже должен это чувствовать, по тому, как моё тело в ответ сжимается вокруг него, и он стонет, его толчки становятся рваными и жестокими.
Я кончаю снова, ещё одним сокрушительным оргазмом, который заставляет меня прикусить член Эдди. Он ругается, бёдра дёргаются, и он выходит.
– Прости, – выдыхаю я.
Он качает головой и улыбается.
– Не надо.
Джеймс тоже выходит, прежде чем кончить снова. Тень Папочки выскальзывает из моей задницы скользким, прохладным движением, оставляя во мне пустоту.
Но это ещё не конец.
Тени мягко ведут меня к центру подвального пола и подталкивают вниз, на окровавленную землю. Эдди и Джеймс следуют за мной, их глаза сияют разным светом.
Тени надо мной сливаются в человекообразный контур глубочайшей ночи, с глазами горящих углей. Он плотнее, чем я видела его за последнее время, с того самого раза, когда он пытался покинуть дом, чтобы спасти меня от Алого Палача. Он опускается на колени между моих разведённых ног.
Джеймс перемещается к моей голове, поднимая её себе на колени, его пальцы гладят мои волосы. Эдди встаёт на колени рядом со мной, его рука собственнически лежит у меня на животе, он смотрит.
Член Папочки из тени – твёрдая, прохладная длина живой тьмы, по которой тянутся потоки магмы и чешуя, усыпанная чёрной, как полночь, жидкостью. Он направляет его к моему входу, уже растянутому и скользкому. Входит в меня холодным огнём, который расходится по венам изнутри наружу. Он двигается в медленном ритме, и каждый толчок ощущается так, будто отпечатывается у меня на душе.
Джеймс наклоняется, целуя меня, делясь вкусом крови и секса. Пальцы Эдди скользят между моих ног, находят клитор, растирают его тесными кругами, пока Папочка трахает меня. Стимуляция повсюду, её слишком много, её недостаточно. Я проводник для чего-то огромного и тёмного.
– Сейчас, – шепчет Папочка, и его голос вибрирует в воздухе, в моих костях. – Все мы.
Джеймс смещается, его член касается моих губ. Я открываюсь, принимая его в рот. Эдди с тёмным, решительным взглядом двигается за теневую форму Папочки.
Какой тут план? Куда он собирается сунуть свой прекрасный член? Хочет, чтобы я перевернулась на живот, а Папочка оказался подо мной?
Долго гадать не приходится.
Угольные глаза Папочки мерцают, форма меняется, растворяется по краям, как дым на ветру. Твёрдая масса его тела истончается, становится скорее намёком, чем материей, но его теневой член всё ещё глубоко во мне, огненный и ледяной одновременно, пульсирующий тем неестественным ритмом, что отдаётся в моей крови. Я всё ещё чувствую его член внутри, но больше не вижу его самого.
Затем вокруг его члена открывается пространство, словно тьма расходится, приглашая принять в меня ещё больше.
Эдди устраивается, оседлав одну мою ногу. Он обхватывает свой член и направляет его к моему входу, прижимая к растянутым складкам там, где Папочка уже заполняет меня.
– Дыши, – бормочет он, голос хриплый от приказа, а затем входит, проталкиваясь рядом с теневым членом.
Моя киска растягивается, принимая их обоих. Лёгкое жжение восхитительно, а полнота заставляет меня резко вдохнуть. Стенки сжимаются вокруг двойного вторжения, горячая, пульсирующая плоть Эдди трётся о горячо-холодную твёрдость Папочки.
Джеймс вынимает член из моего рта и смещается, перестав поддерживать мою голову, его пальцы запутываются в моих волосах, пока он двигается, чтобы присоединиться к ним в переплетении конечностей и намерений. Теневые отростки отступают, обвиваются вокруг моих бёдер, удерживают меня раскрытой, освобождая место.
Джеймс обрамляет мою вторую ногу. Его член следующим упирается в меня, – толстый и настойчивый, проскальзывает в тесный жар с мокрым, непристойным хлюпаньем. Я выгибаюсь, крик вырывается из горла, когда все трое заполняют меня, тень, плоть и огонь, растягивая до предела, каждый сантиметр – вторжение, похожее на экстаз.
Давление ошеломляет, их ритмы сливаются в одно безжалостное движение вперёд и назад, их члены трутся друг о друга внутри меня, трение нарастает до лихорадочного пика, от которого нервы кричат от удовольствия.
Они трахают меня так, навалившись сверху, тела вдавливают меня в пропитанную кровью землю. Эдди хрипло стонет с каждым толчком, его рука прижимает моё плечо вниз, пот и кровь смешиваются на коже. Угли Джеймса вспыхивают ярче, бёдра двигаются с яростью, одна рука опускается, чтобы сжать мой сосок так сильно, что выступает капля крови.
Шёпот Папочки наполняет воздух, вибрации гудят через его член и уходят в самую глубину меня.
– Моя, связанная во тьме.
Холодный огонь расползается, леденя мои вены, пока жар их оттаивает, удовольствие сворачивается туже, острее, пока я не становлюсь одним только ощущением. Заполненная, присвоенная и пожираемая.
Я – трон из плоти для трёх моих Королей.
Единственная лампочка раскачивается надо мной, отбрасывая вытянутые тени, которые пляшут, как призраки. За смятой, безглазой оболочкой Алого Палача моя собственная тень вздымается огромной, спроецированная на потрескавшийся бетон. Это я, безошибочно я, распластанная и насаженная, но увенчанная короной. Зубчатый венец из костей покоится на моей теневой голове, бедренные кости и рёбра сплетены в шипы, черепа ухмыляются на концах, как драгоценные камни.
Наша тёмная коронация, вырезанная светом и пустотой. Королева сломанных, освежёванных, пожранных. От этого зрелища меня пробирает дрожь, киска пульсирует вокруг трёх членов, погребённых внутри, словно корона требует этой дани.
Эдди рычит глубже, его толчки становятся карающими, он вбивается в тесную глубину, где тень Папочки подстраивается, холодные отростки расходятся, как жидкая ночь. Джеймс смеётся, низко и порочно, и впивается зубами в мой сосок, выкручивая, пока боль не расцветает огнём и не несётся прямо в самую мою глубину.
Теневые клочья завиваются вокруг нас всех, связывая паутиной тьмы. Шёпот Папочки превращается в стоны, которые вибрируют в каждом моём сантиметре. Давление нарастает до сокрушительного, моё тело становится сосудом для них, толкая меня к бездне, где удовольствие и сила сливаются во что-то вечное.
Я распадаюсь, глядя на эту увенчанную костяной короной тень, кричу, когда оргазм разрывает меня, стенки сжимаются вокруг тройной наполненности, безжалостно выжимая их. Первым изливается Эдди, горячие струи заливают хаос внутри, следом Джеймс с рычащей разрядкой, его сперма смешивается в скользком жаре. Папочка не кончает жидкостью; он накатывает, чёрная волна сущности, заполняющая каждую щель, связывающая нас крепче, пока зрение не выбеливает.
Корона на стене, кажется, пульсирует в такт моему бешеному сердцу. Я кончаю бесконечно, накатывающими, сокрушительными волнами, у которых нет ни начала, ни конца. Моё тело не принадлежит мне. Оно их. Оно – оружие, алтарь, дом.
Когда я наконец возвращаюсь обратно, мы лежим кучей конечностей и теней, опустошённые и освящённые, а подвал стал нашим тронным залом крови и костей.
Никто не торопится выйти из меня или отстраниться, и меня это вполне устраивает. Я, развалина на полу подвала, покрытая кровью, по̀том и семенем.
В конце концов они всё же выходят, но далеко не отходят. Мои мужчины окружают меня. Джеймс ложится рядом, притягивая к жару своего тела. Эдди устраивается с другой стороны, его рука перекинута через мою талию. А присутствие Папочки – одеяло из теней, укрывающее нас всех.
В тишине, которую нарушает только наше рваное дыхание, я смотрю на пустую оболочку Алого Палача в нескольких метрах от нас. Он хотел увидеть правду под слоями.
А правда под ними вот она: Королева в объятиях своих Монстров, – насыщенная, могущественная и совершенно, пугающе настоящая.
