Текст книги "Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)"

Автор книги: Холли Райан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 39 страниц)

Я смахиваю к другому набору фотографий.

– После смерти он их позирует. Всегда тщательно, всегда с намерением. На коленях, в молитве, с мёртвой, обожжённой розой в сложенных руках. Положение для него важно. Это часть послания.

– И ногти, – тихо говорит Сера, не отрывая взгляда от крупного плана ярко-красных ногтей на бледной, мёртвой плоти.

– Верно. Лак для ногтей, – открываю несколько изображений с одним и тем же кричащим, карамельно-красным оттенком, нанесённым на одну жертву за другой. – Он наносит его посмертно. Всегда один и тот же оттенок, мы установили, что это дешёвая марка под названием «Crimson Kiss», продаётся в большинстве аптек и на заправках. Нанесён густо, неровно, будто он торопится или ему плевать на эстетику. Но выбор цвета намеренный. Красный, как правда, как кровь, как то, что он считает честностью под поверхностью.

Я приближаю руки Мелиссы Холлоуэй. Лак наляпан вокруг кутикул, пачкает кожу. На большом пальце правой руки лак сколот, должно быть, она царапала что-то в последние мгновения.

– Он красит каждый ноготь на руках, но не на ногах. Без исключений. Это часть его ритуала, его подпись, как и разбитое зеркало, которое он оставляет после себя, – я пролистываю фотографии с места преступления. – Он хочет, чтобы они видели себя во фрагментах. Для него цельность – ложь.

Сера наклоняется ближе, изучая изображения с холодной пристальностью.

– Он их изучает. Выслеживает. Узнаёт всё о том, кем они были раньше. Это часть его философии. Ты не можешь сбежать от того, кто ты на самом деле. Маски, которые мы носим, ложь, а он видит себя тем, кто срывает их.

Я открываю последний элемент подписи.

– А ещё отпечаток ладони.

Красный отпечаток ладони господствует на стене на каждой фотографии места преступления. Заявление права собственности на правду, которую он, как ему кажется, раскрыл.

– Это красная краска. Выглядит как отпечаток человеческой ладони, но отследить его невозможно. Он носит ультратонкие латексные перчатки, отлитые с типовыми узорами отпечатков пальцев. В его сознании отпечаток ладони представляет универсальную правду, не конкретно его, а правду, которая касается всех нас. Иногда он оставляет рядом с отпечатком послание красной краской, иногда нет.

Я указываю на снимок на телефоне.

ПРАВДА ГРОМЧЕ ЕЁ ГОЛОСА

– Он безумен, – бормочет Сера.

– Безумен и с философией, – поправляю я. – И это делает его опаснее. Он не убивает случайно или импульсивно. Каждая жертва выбрана тщательно. Каждая смерть преднамеренна. Каждый элемент места преступления – заявление.

Я откидываюсь назад.

– Он видит в тебе свой шедевр, Сера. Главную загадку. Женщину, сменившую имя, переехавшую в новый город при загадочных обстоятельствах, явно скрывающую травму и тайны. Он одержим тем, чтобы сделать тебя «настоящей», что бы это ни значило в его извращённой картине мира.

Глаза Серы сужаются, пока она смотрит на мой телефон, кулаки сжимаются ещё сильнее.

Я открываю поведенческий профиль ФБР.

– Он очень умён, вероятно, образован. Возможно, имеет опыт в медицине, анатомии или похоронном деле. Вероятно, ему от конца тридцати до середины сорока, судя по сложности его методов. Физически крепкий, раз способен подавлять и перевозить жертв. Предполагаемый рост от метра семидесяти одного до метра восьмидесяти шести, среднее телосложение. Ничего примечательного во внешности. Такой парень, мимо которого пройдёшь на улице и тут же забудешь.

– Значит, им может быть кто угодно.

– Почти. Именно это отчасти и делает его таким опасным.

Сера смотрит на фотографии, лицо непроницаемо.

– А что насчёт мест? Куда он их забирает? Где он делает свою… работу?

– Он ни разу не использовал одно и то же место дважды, – я откидываюсь назад, и в голос просачивается раздражение. – Но у нас есть патрули вокруг его обычных локаций: заброшенные здания, подвалы, складские боксы, старые склады. Где-то уединённое, где он может работать без помех часами, иногда днями. И после он скрупулёзно всё зачищает. Никакой ДНК, никаких отпечатков, никаких волокон, ничего, что можно отследить.

– Значит, Джеймс может быть где угодно.

– Да, может, – от этого признания плечи опускаются. – В Уичито полно пустых зданий. Всё равно что искать иголку в горящем стоге сена.

Сера долго молчит, пальцы барабанят по столу. Затем поднимает взгляд, острый и сосредоточенный.

– Что ещё? Теории, которые вы не отрабатывали. Предчувствия. Что угодно.

Я смахиваю к фотографиям, которые пришли сегодня днём, к тем, что не дают мне покоя с тех пор, как я их увидел.

– Осколки зеркала вокруг тела Мелиссы Холлоуэй были наполовину скрыты в земле, поэтому, когда мы их обнаружили, заметили кое-что, частично спрятанное под тем местом, где её уложили в твоём подвале. Больше нашли, когда один из офицеров поскользнулся на земляном полу.

Я протягиваю Сере телефон.

На фотографии семиконечная звезда, глубоко вырезанная в утрамбованной земле. В каждой вершине начертаны слова письменностью, которую я не узнаю. А в центре, имя, написанное теми же древними буквами.

Температура в комнате падает ещё на пять градусов, моё дыхание туманится.

– Ты знала, что это там? – осторожно спрашиваю я.

– Нет, – её голос едва громче шёпота. – Я была слишком отвлечена мёртвой женщиной в своём ёбаном подвале, чтобы изучать пол под ней.

Монстр проявляется плотнее, его форма мерцает, когда он наклоняется через плечо Серы, чтобы посмотреть на экран. Его реакция мгновенная и нутряная, шипение, как пар, вырывающийся под давлением, тени яростно извиваются по комнате, заставляя лампы мигать.

– Что это? – требует Сера, глядя сначала на него, потом на меня.

Я приближаю фотографию, показывая детали резьбы.

– Я отправил это эксперту. Доктору Камиле Рэйес, специалисту по древней символике и религиозной иконографии в Уичитском государственном университете. Получил её ответ сегодня днём.

Я открываю письмо и читаю вслух:

– Это Печать Растворения. Происхождение дошумерское, возможно, ещё древнее. Использовалась в ритуалах связывания, чтобы ловить и удерживать зло или того, кто был испорчен злом. Семь вершин представляют семь форм связывания: умалить, ограничить, истощить, забыть, связать, опустошить, заставить молчать. Каждое слово, приказ, ограничение. Имя, начертанное в центре, привязывает печать к конкретной сущности, делая связывание личным.

Рука Серы слегка дрожит, когда она приближает центр печати.

– Что за имя?

– Согласно переводу доктора Рэйес, фонетически это что-то вроде… Азраэль.

Звук, который издаёт теневой монстр, нечеловеческий. Это рёв чистой, первобытной ярости. Тени взрываются наружу, как детонация, растрескивая штукатурку на стенах, разбивая стакан на кухонной стойке. Мороз расползается по столу, по полу, взлетает по стенам, как живой лёд.

– Папочка! – резко бросает Сера, вскакивая. – Прекрати!

Но тени продолжают разрастаться, яростные и хаотичные, дом стонет под тяжестью его ярости. Потолочные балки скрипят. Окна дребезжат в рамах.

Я инстинктивно тянусь к пушке, зная, что она бесполезна, но нуждаясь в иллюзии контроля, пока по потолку над нами расползаются трещины.

Сера без колебаний идёт к нему, прямо в водоворот теней и ледяного холода.

Она тянет руку, её ладонь исчезает в тёмной, бурлящей массе его формы.

– Папочка. Прекрати. Пожалуйста.

Медленно, мучительно медленно, тени отступают. Его форма уплотняется во что-то отдалённо человекоподобное, глаза горят, как угли в умирающем огне.

– Это твоё имя, – тихо говорит Сера, её рука всё ещё погружена в его теневую грудь. – Ведь так? Азраэль. Вот кто ты на самом деле.

Имя повисает в воздухе, как проклятие.

Его форма мерцает, нестабильная.

– Почему ты не сказал мне? – спрашивает она. – Почему не сказал, что кто-то связал тебя здесь? Запер в этом доме?

Его тело содрогается. Когда он наконец говорит, слово едва выходит хрипом, вырванным откуда-то из глубины, из раны.

– Забыл.

Сера качает головой, глядя вверх, на теневое подобие лица.

– Кто-то связал тебя здесь, в моём доме, и поэтому ты не можешь уйти. Кто мог так с тобой поступить?

Он не отвечает, только льнёт к её прикосновению.

Не кажется подходящим моментом напоминать ей, что Печать Растворения используется, чтобы удерживать зло, так что я уверен, у того, кто её здесь поставил, были причины.

– Печать, – тихо вмешиваюсь я, возвращая её внимание. – Доктор Рэйес объяснила. Печати Растворения предназначены делать ровно то, на что указывает название: со временем растворять сущность. Сжимать её до ничто. Морить её без силы, без памяти, без личности, пока она едва остаётся в сознании. Духовная тюрьма, которая веками медленно казнит заключённого.

Сера смотрит на своего монстра, и на её лице вспыхивает что-то яростное и защитное.

– Её можно разрушить? Печать? Если мы её разрушим, ты сможешь покинуть этот дом? Сможешь помочь нам найти Джеймса?

Монстр неуверенно мерцает. Он не знает. Или тоже забыл.

– Я могу спросить доктора Рэйес, – предлагаю я. – Возможно, она знает, как разобрать Печать.

– Сделай это, – говорит она, поворачиваясь ко мне. – Нам нужно освободить Азраэля. Нам нужно каждое преимущество, какое мы можем получить.

Форма Азраэля пульсирует в согласии, тени защитно сгущаются вокруг Серы, как плащ.

Я начинаю писать письмо доктору Рэйес, тщательно подбирая слова.

Сера стоит у окна, смотрит в темноту, где машина Риверы несёт караул.

– Я зажата между двумя хищниками, – тихо говорит она. – Но добычей я больше не буду.

ГЛАВА 14

СЕРА

Каждая мышца в моём теле натянута до предела, пока я пробиваю покупательнице энергетики и сигареты. Улыбка автоматическая, мёртвая за глазами.

Женщина в медицинском костюме выглядит так, будто не спала минимум сутки. Тёмные круги залегли под глазами, движения вялые, пока она неловко ищет кошелёк в сумочке.

Она не замечает, что кассирша, пробивающая ей «Red Bull», буквально вибрирует. Она слишком занята, листая телефон, чтобы увидеть тьму, собирающуюся у меня под кожей, мою отчаянную потребность спросить, не видела ли она чего-нибудь, не знает ли чего-нибудь, не слышала ли чего-нибудь о пропавшем шотландце с перебором мышц и безумной улыбкой, которая могла бы осветить комнату.

Она уходит, так по-настоящему меня и не увидев.

Я снова остаюсь одна, если не считать Риверы, которая переместилась к стойке с журналами, откуда хорошо видны и вход, и я.

Я проверяю телефон в сотый раз за ночь. Никаких вестей от Эдди о Джеймсе. Никакого чудесного сообщения: «Нашёл его. Он в безопасности. Едет домой».

Только тишина.

Худший вид ничего.

Я бросаю взгляд на заряженный пистолет, спрятанный на полке под кассой, за пластиковыми пакетами и чековой лентой. Нож в сапоге давит на лодыжку при каждом переносе веса, холодное металлическое напоминание, что я вооружена, но не защищена бронёй.

Не целая.

Без Джеймса моя свита, как стол на трёх ножках. Функциональна, но неустойчива. Один хороший толчок без моего прекрасного, жестокого, верногоКулака, без моей силы, и всё рухнет.

Где он? Каково ему в руках человека, который сдирает кожу, словно обёрточную бумагу?

Я сжимаю край стойки так сильно, что костяшки белеют.

Стоп. Не проваливайся. Сосредоточься на том, что можешь контролировать.

Но в этом и проблема. Сейчас я ничего не могу контролировать. МояТень привязана к дому, заперта Печатью, о существовании которой я даже не знала. МойРазум без устали работает, чтобы обезопасить меня, вести расследование, держать Винсента на расстоянии, найти Алого Палача раньше, чем он найдёт меня.

Но без Джеймса я уязвима.

Осознание лежит в желудке камнем, холодным и тяжёлым. Я неделями выстраивала эту свиту, привязывала этих мужчин к себе кровью, ритуалом и нуждой. Заняла свой трон, играла в королеву с оружием, замаскированным под любовников.

Но королев можно свергнуть. Свиты можно разбить.

А сейчас всё, что я могу, это стоять здесь, нихрена не делая, и молиться, чтобы чудовища, кружившие вокруг, не выбрали для атаки эту ночь.

Снова звенит дверной колокольчик. Я мгновенно напрягаюсь, рука скользит к пистолету под стойкой.

Но это всего лишь пацан, восемнадцать, может, девятнадцать. На нём мешковатые джинсы, сползающие с бёдер, и огромная худи, а глаза красные от чего-то посильнее усталости. Он шаркает к холодильнику с пивом с той преувеличенной небрежностью, которая вопит: я тупой придурок.

Он хватает упаковку дешёвого пива и подходит к стойке, почти не встречаясь со мной взглядом.

– Удостоверение, – говорю я с более чем заметным оттенком «ты издеваешься, блядь?»

Он неловко роется в кошельке, пальцы не слушаются, и протягивает мне права, настолько очевидно поддельные, что это почти оскорбительно. Не тот шрифт, не та ламинация и дата рождения, по которой ему якобы тридцать два.

Я глубоко вздыхаю и пододвигаю права обратно через стойку.

– Не пытайся наебать того, кто сам умеет наёбывать.

У него отвисает челюсть, будто я только что раскрыла, что вижу сквозь стены.

– Ты о чём, блядь? Они настоящие…

– Нет, – моё терпение – тонкая нить, натянутая до предела.

– Да ладно тебе, чувиха. Лерой сказал, ты нормальная…

– Понятия не имею, кто такой Лерой, – я чуть наклоняюсь вперёд, и тень, которая всего на мгновение мелькает у меня в глазах, заставляет его отступить на шаг. – Но я нормальная. Настолько нормальная, что дам тебе фору в пять секунд, прежде чем вызову копов и позволю им объяснить тебе, почему поддельные документы – плохая идея.

Он смотрит на меня несколько секунд широко распахнутыми глазами, челюсть у него отвисает ещё ниже. Затем он оставляет пиво на стойке и пятится к двери, движения дёрганые от адреналина.

– Страшная сука, – бормочет он себе под нос.

Я позволяю ему уйти.

Ривера фыркает, провожая его взглядом.

– Поколение Z думает, мы вчера родились.

Ирония от меня не ускользает. Я планирую месть, совершаю убийства и привязываю себя и свою душу к Теневому Папочке, но да, конечно, проведём черту на продаже пива несовершеннолетним.

Телефон вибрирует, но это всего лишь погодное предупреждение.

Я пишу Эдди:

Появляются три точки. Исчезают. Появляются снова.

«Прости» его не найдёт. «Прости» не оторвёт пальцы Алого Палача от моегоКулака и не притащит его домой.

Минуты тянутся. Обычные люди заходят, чтобы совершать обычные покупки. Парад будничного человеческого существования, пока мой мир трескается по краям.

Нервы кричат под кожей. Сила, которую я делю с Азраэлем, наша тьма, беспокойно сворачивается внутри меня, как зверь в клетке, меряющий шагами свой загон. Я чувствую его там, в доме, постоянным присутствием на краю сознания. Его ярость отражает мою, усиливает её.

Он хочет охотиться. Хочет рвануть через город, вскрыть каждую дверь, каждый подвал, каждое заброшенное здание, пока не найдёт мужчину, посмевшего забрать то, что принадлежит нам.

Но он не может.

И я тоже.

В полночь я закрываю заправку, киваю Ривере и иду к машине под её пристальным взглядом.

Парковка кажется слишком открытой, слишком выставленной напоказ. В каждой тени между фонарями может прятаться Алый Палач. В каждой машине может сидеть Винсент с пистолетом, обидой, ведь ему больше нечего терять.

Я отпираю машину, скольжу на водительское сиденье и сразу запираю двери. Щелчок механизма до смешного успокаивает, тонкая преграда между мной и миром.

Ривера ждёт в своей машине, пока я выезжаю, затем занимает позицию позади меня.

Я одержимо проверяю зеркала, высматриваю хвосты, угрозы, любые признаки того, что именно сегодня ночью всё полетит к херам.

Но улицы тихие и пустые. Только я, фары Риверы позади и тяжесть ожидания, давящая, как крышка гроба.

Когда я заезжаю на подъездную дорожку, дом выдыхает. Азраэль проявляется прежде, чем я дохожу до двери. Когда я полностью вхожу, его руки обхватывают моё лицо, горящие глаза ищут в моих повреждения, раны, любые признаки того, что мир причинил мне боль за часы, которые мы провели порознь.

– Цела, – хрипит он, и это слово одновременно приказ, вопрос и выдох облегчения.

– Да, – припадаю к его холодному прикосновению, к теням, что окутывают меня, словно плащ. – Я в безопасности.

Его ладони скользят к моей макушке, теневые пальцы запутываются в волосах и толкают меня вниз.

– На колени, – хрипит он.

– Нет, Папочка, я сейчас не в том сост...

– На колени, – глубокий бас в его голосе сотрясает весь дом.

Мои колени ударяются о потёртый деревянный пол в прихожей. Удар отдаётся в бёдрах – резкий и отрезвляющий. Я знаю, чего он хочет. Очевидно, он желает отвлечь меня от моих тревог.

Надо мной его теневой облик пульсирует, воздух густеет от холода и запаха озона, сопутствующего силе. Его глаза горят в полумраке, словно угли, впиваясь в меня с интенсивностью, от которой перехватывает дыхание.

Его пальцы сжимаются в моих волосах, запрокидывая мою голову назад, пока горло не натягивается. Исходящий от него холод просачивается в кожу, вызывая мурашки вдоль шеи.

Его твёрдый теневой член прижимается к моим губам – колышущаяся масса тьмы и мерцающих углей, излучающая неестественный жар и холод одновременно. Головка блестит от чёрного предсемени.

– Откройся, – рычит он, и тени вокруг нас извиваются, отвечая на его нужду.

Я открываю рот, язык уже влажный и нетерпеливый, а моя собственная нужда закручивается тугим узлом внизу живота. Он не даёт мне времени приспособиться. Проталкивается за мои губы, в рот, достаточно глубоко, чтобы головка ткнулась в заднюю стенку горла. Я инстинктивно давлюсь, на глазах выступают слёзы.

– Принимай его, – рычит он, голос грубый, словно камень о камень. Его бёдра дёргаются, загоняя в моё горло ещё пару сантиметров. – Глотай меня.

Я заставляю себя расслабить горло, дышать через нос, его запах – напоминающий холодную землю и дым – заполняет все мои чувства. Слюна наполняет рот, пока я провожу языком по нижней стороне его члена, пробуя на вкус соль и это невозможное сочетание жара и холода.

Он стонет надо мной, его пальцы больно сжимаются в моих волосах, удерживая на месте, пока он трахает мой рот короткими, жёсткими толчками.

Он снова рычит – тёмный, рокочущий звук, и это посылает разряд прямо к моему клитору. Я стону, не выпуская его, и от этой вибрации его бёдра вздрагивают. Он слегка отстраняется, давая мне секунду вдохнуть, пока моя слюна смазывает его ствол.

Его глаза – чистый Ад, когда он снова толкается внутрь, на этот раз медленнее, позволяя мне принять глубже. Я втягиваю щёки, сильно засасывая его, обводя языком головку при каждом выходе.

Тени скользят под подол моих рабочих брюк цвета хаки, змеясь вверх по ногам, словно ледяные щупальца. Я ахаю, не размыкая губ, когда они находят кожу над моими ботинками – холодные и требовательные. Они ползут выше, под пояс трусиков, ища пульсирующий жар между моих ног.

– Пожалуйста, Папочка, – пытаюсь сказать, но получается лишь невнятный стон вокруг его плоти.

Щупальца теней находят мой клитор. Холодно, так чертовски холодно поначалу, что почти больно. Но затем – давление. Идеальное, настойчивое давление. Они описывают круги вокруг набухшего бугорка, имитируя движения умелого пальца, но они холоднее, более гладкие и пиздец какие неумолимые.

Я хнычу, мои бёдра непроизвольно дёргаются вперёд в поисках большего трения, большего количества этого невозможного прикосновения. Моя киска сжимается в пустоте, такая влажная и ноющая. Двойное ощущение – его член, заполняющий мой рот, и тени, работающие над моим клитором – ошеломляет меня. Зрение по краям затуманивается.

Его толчки в мой рот становятся глубже, ритмичнее.

Тени усиливаются, кружат, хлещут и пульсируют. Одно щупальце скользит ниже, прощупывает, ледяное и невозможно гладкое, легко проскальзывает между моих складок, находя вход. Оно толкается внутрь, растягивает меня, наполняет этим ошеломляющим, восхитительным холодом.

В то же время другое щупальце прижимается к моей заднице, а потом проникает и туда. Это уже не одно и не два щупальца, их четыре, и они работают слаженно. Одно трахает мою киску короткими, неглубокими толчками, другое изгибается глубоко внутри, давит на то место, от которого за веками взрываются звёзды, а первое щупальце продолжает ласкать мой клитор, хлестать, кружить и вибрировать.

И новое, то, что забирает мою задницу, входит глубже, растягивает меня невозможно широко, заполняет полностью, пока я не становлюсь ничем, кроме сосуда для его теней, раскрытая и перегруженная со всех сторон.

Удовольствие огромно. Невыносимо. Оно сворачивается всё туже и туже, пружиной внизу живота, грозя сорваться. Мои стоны теперь непрерывные, приглушённые его членом, слёзы текут из уголков глаз, пока я пытаюсь продолжать дышать, продолжать сосать его, а ощущения накатывают на меня волнами.

– Кончи, – рычит Папочка, низко и собственнически.

Его приказ, соединённый с безжалостным натиском теней внутри меня и на моём клиторе, оказывается слишком сильным. Пружина срывается.

Оргазм разрывает меня, яростный и всепоглощающий. Спина выгибается, бёдра сжимаются вокруг теней, вторгшихся в меня, киска дико пульсирует вокруг щупалец, трахающих меня так глубоко. Беззвучный крик вырывается из горла вокруг его члена, когда глаза закатываются.

Удовольствие, раскалённое добела и сокрушительное, заливает каждое нервное окончание. Оно бесконечно, волна за волной экстаза крадут моё дыхание, мысли, всё, кроме ощущения, что мной полностью владеют, что я полностью заполнена, полностью его.

Дрожь всё ещё сотрясает тело, когда он рычит, и его бёдра в последний раз резко подаются вперёд. Он вталкивает себя глубоко мне в горло, когда кончает. Горяче-холодные струи спермы заливают мой рот, густые и солёные. Он удерживает меня так, насаженную, пока изливается мне в горло, стонет моё имя, как проклятие.

Когда последние толчки стихают, я жадно сглатываю, выжимая его член языком, пока он не содрогается и не отстраняется, оставляя меня задыхающейся, со слюной и спермой, скользящими по подбородку.

Тени медленно втягиваются из пространства между моих ног, оставляя мучительно пустой и дрожащей. Его руки всё ещё собственнически запутаны в моих волосах, пока он смотрит на меня сверху вниз, распластанную на полу, разбитую и тяжело дышащую. В его горящих глазах, дикое удовлетворение.

– Моя, – хрипит он, и слово эхом отдаётся в тихом доме, в самих моих костях.

Я смотрю на него снизу вверх, тяжело дыша, вкус его всё ещё на языке, фантомные отголоски теней всё ещё покалывают внутри. Страх, ожидание, беспомощная ярость из-за Джеймса… Всё это до сих пор здесь.

Но в этот миг, похороненное под отголосками удовольствия и холодной, собственнической уверенностью притязания моего Теневого Папочки, оно кажется достаточно далёким, чтобы разум немного прояснился.

Я принадлежу чему-то могущественному. Тому, кто разорвёт мир на части, чтобы удержать своё.

– Твоя, – шепчу в ответ.

Я отстраняюсь от него и подхожу к окну, моё отражение заставляет сердце сбиться. Масляно-чёрная сперма пятнает мой подбородок и шею, и высохшие дорожки слёз на щеках того же цвета. Мои глаза – чёрные пустоты, смотрящие в ночь.

Я выгляжу испорченной своими грехами и желаниями.

Я выгляжу как Королева Монстров.