Текст книги "Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)"

Автор книги: Холли Райан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 39 страниц)

ГЛАВА 3

ЭДДИ

Руль скользкий от моей собственной крови, и я держу его обеими руками.

Обеими.

Левая теперь работает. Несколько минут назад она была мёртвым грузом, приделанным к плечу, которое превратилось в бесполезное месиво, а теперь я сжимаю руль на десяти и двух, включаю поворотники, проверяю зеркала, еду с разрешённой скоростью по улицам, которые не знают, что мужчина только что умер и вернулся на парковке на Бирч-стрит.

Пакеты из «Burger King» всё ещё лежат на пассажирском сиденье, и я уверен, что бургеры с картошкой внутри уже остыли. Как и я.

Холод похож на низкий, ровный гул под кожей. Это он. Азраэль. Вплетённый в мои вены и кости.

Ещё он снаружи моей машины. Я чувствую его в тенях, которые скользят рядом, под шасси, собираются в слепых зонах зеркала заднего вида. Следует за мной домой, к Сере, так, как течение следует за рекой.

Я сгибаю левую руку на руле. Пальцы откликаются мгновенно, без задержки, без дрожи. Сильнее, чем раньше, если уж быть честным.

Я должен быть в шоке. Физическом шоке, психологическом шоке, духовном шоке – выбирай на вкус. В меня дважды выстрелил мой бывший начальник, бывший ёбаный шериф.

Я почти уверен, что умер. Я помню тот момент, когда подо мной не осталось ничего, кроме серого. А потом что-то древнее, холодное и необъятное протянуло руку в это серое и вытащило меня обратно, потому что Винсент Хэрроу всё ещё дышит, а Сера ещё не закончила.

Я ещё не закончил.

Я оцениваю своё состояние. Рубашка уничтожена. Окно машины исчезло, ночной воздух кричит в проём, и кровь на сиденье, на консоли, на подголовнике, где вторая пуля пробила кожу. С машиной придётся что-то делать.

Но привычный шум в голове исчез. Сомнения, процедурная тревога, постоянный тихий гул: перехожу ли я черту, становлюсь ли тем, кого должен поймать? Исчез. Заменён острым ясным пониманием.

Я не решаю ехать к дому Винсента. Мои руки принимают это решение за меня, руль поворачивается раньше, чем мысль успевает полностью оформиться, и новая ясность в моём черепе не возражает.

Свет на крыльце выключен. Все огни внутри погашены.

Подъездная дорожка пуста, но обычно он ставит свой грузовик в гараж.

Я останавливаюсь у бордюра на холостом ходу и позволяю холодной тьме под моей кожей потянуться наружу, проверяя. Это новое чувство, эта способность ощущать форму ночи, считывать её текстуру. Мои тени проскальзывают под его входную дверь и обыскивают дом.

Пусто. Ни теплового следа за стенами, ни движения за тёмными окнами. Дом – скорлупа. Его здесь нет.

Он может быть где угодно: избавляться от глушителя на пистолете, создавать алиби в баре за два города отсюда, покупать выпивку кредитной картой, чтобы отметка времени доказала, что он был в другом месте, когда в детектива Эдди Кроу стреляли на его собственной парковке. Или он просто едет без цели, сжигая бензин и адреналин.

Отъезжаю от бордюра и продолжаю путь к дому Серы.

Я знаю, что сделал Винсент. Знаю почему. Знаю, как он инсценировал тело Эвелин, и знаю, что он приехал к моей квартире и ждал там, чтобы убить меня.

И я знаю, что он считает меня мёртвым.

Вот это преимущество, и оно огромное.

Мертвец, который всё ещё ходит, – худшее, что может случиться с таким человеком, как Винсент. Потому что нельзя убить того, кто уже умер.

Нельзя заставить замолчать того, кого уже заставили замолчать и кто вернулся с Дьяволом в крови.

ГЛАВА 4

СЕРА

Входная дверь открывается, и тени врываются внутрь вместе с порывом холода, который бьёт как физическая сила, покрывает инеем заколоченные окна и заставляет половицы скрипнуть в приветствии.

Папочка вернулся.

Мы с Джеймсом мгновенно вскакиваем на ноги. Прежде чем я успеваю вымолвить хоть слово, Эдди переступает порог, с рубашкой, пропитанной кровью, с бледным лицом, но с глазами такими же острыми, как всегда, живой, целый издесь.

Теперь он привязан, часть нас, пересозданный.

Облегчение обрушивается на меня с такой силой, что у меня едва не подкашиваются колени. Холодный огонь в моих венах, который кричал с того момента, как я услышала выстрелы, наконец затихает, сменяясь другим жаром. Я чувствую его через новую связь, ровное присутствие рядом с диким пульсом Джеймса и бездонным холодом Папочки. Три сердцебиения. Три нити. Замкнутая цепь.

– Эдди, – выдыхаю я, и слово ломается, когда я бросаюсь к нему и обвиваю руками его шею, зарываясь лицом в грудь.

Кровь на его рубашке всё ещё влажная, ещё пахнет железом, но под ней я чувствую его запах, тот же аромат кожи и кофе, теперь с чем-то более холодным, тёмным, как воздух после бури.

Его руки обнимают меня, сильные и твёрдые, одна ладонь ложится мне на затылок, словно я хрупкая, словно это в меня только что стреляли.

– Ты в порядке, – шепчу, отстраняясь, чтобы всмотреться в его лицо, обхватывая ладонями его челюсть. Большими пальцами я провожу по линии его скул, проверяя тепло, жизнь, на случай, если то, что я вижу, нереально. – Ты, блядь, в порядке.

Он кивает, голубые глаза впиваются в мои с той детективной напряжённостью, теперь отточенной чем-то более тёмным, более глубоким. Тени осели в нём, не просто вокруг него. Я вижу это по тому, как свет не совсем достаёт до глубины его радужек, по новой неподвижности в его осанке. Он всегда был сдержанным, но это другое. Это темнее.

– Я в порядке, – голос хриплый, но уверенный.

Джеймс хлопает Эдди ладонью по плечу, и тени между ними смешиваются: тени Джеймса дикие и щёлкающие, тени Эдди спокойные и сдержанные.

– Выглядишь хреново, но дышишь. Уже достаточно.

Папочка полностью материализуется, не щупальцами и не шёпотом, а человекообразной пустотой в центре гостиной, высокий, широкий, с угольными глазами, горящими в лице, вырезанном из ночи.

Воздух вокруг него гудит силой, завершённостью трёх заключённых договоров и трёх присвоенных душ. Он выбрал нас, а мы в ответ выбрали его. С ним здесь, таким, дом ощущается иначе, не просто присутствующим, а закреплённым за нами троими. Заколоченные окна больше не просто фанера и шурупы, это стены крепости.

Динамика в комнате меняется, как надвигающийся грозовой фронт. Теперь мы свита, полностью сформированная. Я – центр, Королева с короной из костей, отражённой в каждой тени, притягивающая их всех на орбиту.

Джеймс – Кулак: грубая сила, действующая мышца, его тени потрескивают дикой энергией. Эдди – Разум: заострённый, точный, инструмент, отточенный для стратегии и справедливости, извращённой тьмой. А Папочка – самаТьма, огромная, голодная сердцевина, которая связывает нас, полностью присутствующая, полностью наша.

Моё облегчение скручивается во что-то более горячее, голодное. Воздух густеет от этого, огонь вспыхивает во всех нас разом. Это замкнутая петля, каждый подпитывает остальных, а я в центре всего.

Глаза Эдди темнеют, когда он смотрит на меня, новая привязь гудит между нами. Угольки Джеймса вспыхивают, его ухмылка становится порочной. Форма Папочки пульсирует, тени тянутся ко мне, чтобы скользнуть между ног, – холодная ласка, от которой я задыхаюсь.

Эдди наклоняется и целует меня, жёстко и собственнически, его язык вторгается мне в рот, а руки задирают мою рубашку, открывая меня холоду. Я стону ему в губы, вкус его крови всё ещё едва ощущается на его губах от ран, которых больше нет. Его пальцы впиваются мне в бёдра, притягивая к нему, и я чувствую его член, уже твёрдый сквозь брюки.

Эта срочность – не просто похоть, это подтверждение. Он жив. Мы все здесь. Свита полна, и вот как мы это празднуем.

Джеймс оказывается позади меня через секунду, его член прижимается к моей заднице, пока он стягивает с меня штаны, пальцы грубы, когда он разводит мои бёдра.

– Нашей Королеве нужно наполниться, – рычит он, шотландский акцент густеет от похоти.

Его тени обвиваются вокруг моей талии, удерживая меня на месте между ними. Эдди спереди, Джеймс сзади, папочка смотрит своими горящими угольными глазами.

Теневой член Папочки проявляется – длинный, толстый, между каждой чешуйкой текут реки магмы, а сам он покрыт каплями той полуночной жидкости, что блестит, как жидкая ночь. От одного вида меня накрывает новая волна жара, заставляя мою киску пульсировать и течь от желания.

Эдди опускает меня на диван, широко разводит мне ноги, его взгляд прикован к моему, пока он высвобождает член и медленно, размеренно проводит по нему рукой.

Джеймс и Папочка устраиваются рядом, и Джеймс освобождает свой член из брюк, лениво двигая рукой, тени обвиваются вокруг ствола, словно вены. Форма Папочки растворяется по краям, но его угольные глаза остаются прикованы к нам, теневая рука ласкает его длину медленным, гипнотическим ритмом.

Эдди резко входит в меня, заполняя мою пизду одним жестоким толчком, и от этого растяжения я выгибаюсь и вскрикиваю. Он безжалостен, вбивается глубоко, его руки прижимают мои запястья над головой. Каждый толчок – заявление прав, напоминание, что он здесь, что он жив, что онмой.

– Я твой, – бормочет он, словно может читать мои мысли, и его голос окрашен той новой тьмой, что ложится на каждое слово.

Его толчки бьют в ту точку, от которой перед глазами вспыхивают звёзды. Я быстро кончаю, заливая его член и диван. Моё тело дрожит, когда он выходит и дрочит, доводя себя до конца, сперма горячими густыми струями выплёскивается мне на живот. Только теперь его сперма выглядит как Папочкина, – чёрная, как ночь. Как и моя, сочащаяся между ног.

Запах секса, крови и нас наполняет воздух, – дурманящая смесь, от которой у меня кружится голова.

Следующим идёт Джеймс, переворачивая меня на четвереньки, словно я его игрушка. Он не ждёт, врывается в мою истекающую киску сзади, его тени обвиваются вокруг моего горла, как ошейник, сжимая ровно настолько, чтобы перед глазами пошли пятна. Двойное ощущение – его член, вбивающийся в меня, и тени, сжимающиеся сильнее, – отправляет меня по спирали вниз.

– Мы здесь ради тебя, Молитва, – он хрипит, трахая меня дикими ударами бёдер, его яйца шлёпают по моему клитору. – Смотри, как мы поклоняемся тебе.

Я смотрю. Эдди ласкает свой излившийся член, снова доводя его до твёрдости, глаза не отрываются от моих. Чешуйчатый теневой член Папочки пульсирует в его хватке, полуночная жидкость капает вниз. Джеймс тянется вперёд и жёстко трёт мой клитор, и я снова разлетаюсь на части, сжимая его вбивающийся член, а влажные звуки звучат почти непристойно.

Он выходит в последнюю секунду, кончая мне на задницу, размазывая сперму пальцами, словно помечает территорию. От этой собственнической жестокости моя пизда сжимается вокруг пустоты, голодная до большего.

Его сперма тоже чёрная. Моя свита монстров и я – одна лишь тьма внутри и снаружи.

Папочка приближается бесшумно, его форма уплотняется, когда он без усилий поднимает меня с дивана, насаживая на свой холодный теневой член. Я обвиваю ногами место, где должна быть его талия, и держусь. Это как быть трахнутой самой ночью, пока он наполняет меня этим ледяным жжением, которое разливается по моему нутру. Моё тело принимает его, сжимаясь вокруг знакомого ощущения.

Когда он вбивается, его тени вздымаются внутри меня, дразня каждый нерв. Остальные смотрят, теперь дроча быстрее. Рука Эдди скользкая от его собственной чёрной спермы, а тени Джеймса усиливают его движения, обвиваясь вокруг кулака и члена тёмной пульсирующей перчаткой.

Угольные глаза Папочки впиваются в мои, пока он подводит меня к краю, и я кончаю, сильно сжимаясь вокруг него, мои соки смешиваются с его полуночной сущностью.

Но этого недостаточно. Свита требует большего. Я требую большего. Холодный огонь теперь ревёт, – печь, которую можно накормить только ими всеми сразу.

Они сходятся на мне, плотские и дикие. Эдди ложится на пол, притягивая меня на свой член, снова заполняя мою пизду. Джеймс опускается на колени сзади, его член прижимается к моей заднице, смазанный тенью и спермой. Он медленно входит, двойное проникновение растягивает меня до крика. Восхитительная боль скручивается в мазохистское блаженство, пока они трахают меня в унисон. Их члены трутся друг о друга через тонкую стенку внутри меня, трение нарастает до безумия.

Папочка присоединяется, его теневая форма растворяется, освобождая место, его член проявляется рядом с членом Эдди в моей киске. Это невозможно, но тьма делает это возможным, тройное проникновение, от которого я вою, набитая до предела разума, каждый толчок – симфония жара, холода и огня.

Я настолько полна, что не могу дышать, не могу думать, могу только чувствовать: ровный ритм Эдди, дикие удары Джеймса, холодные, глубокие толчки Папочки. Звуки, которые издают наши тела, зажигают меня изнутри.

Джеймс шлёпает меня по заднице. Эдди сжимает мои соски. Тени Папочки хлещут мои бёдра, как щупальца ночи.

Затем Джеймс тянется ко мне спереди, в руке у него нож. Он проводит линии по моим плечам, неглубокие порезы, которые наполняются кровью. Он слизывает её, а затем прижимает кончик лезвия к моему клитору, и эта угроза заставляет меня сжиматься вокруг их членов ещё сильнее. Острый край у самого чувствительного места – опасность, которая сталкивает меня за грань.

Они трахают меня втроём до последнего, ошеломляющего оргазма. Он ударяет, как взрыв, который начинается глубоко в моём нутре и рвётся наружу, выдирая из моего горла рваный крик. Моё тело выгибается, спина дугой, пока каждая мышца сначала каменеет, а потом отпускает в яростном, неконтролируемом потоке. Я чувствую, как это нарастает, давление настолько сильное, что кажется, будто мои внутренности превращаются в жидкость, будто моя киска – плотина, готовая прорваться.

И потом она прорывается. Пока я всё ещё еду на своём оргазме, из меня вырывается горячий, хлещущий поток, заливая двигающиеся во мне члены Эдди и Папочки, окатывая член Джеймса там, где он погружён в мою задницу, скользкая, обильная волна выплёскивается по их длинам и собирается под Эдди. Сила этого потрясает меня, пока струя пульсирует в такт сокращениям, доящим их члены внутри меня.

Джеймс стонет, его бёдра сбиваются, когда он чувствует горячую волну вокруг себя. Дыхание Эдди сбивается, его ритм ломается. А теневой член Папочки будто пьёт это, холодная тьма гудит от одобрения.

Они двигаются в ритме, который не является ритмом. Это хаос. Это одержимость. Это три разных вида голода, встретившиеся в руинах моего тела. Их тени повсюду, скользят по моей коже, обвиваются вокруг бёдер, проникают в меня вместе с их членами, холодные, тёмные и живые.

Последние содрогания заставляют меня дёргаться, пока последние струи вытекают наружу, окончательная капитуляция перед тёмным, голодным существом, которым мы стали. Рот Джеймса прижимается к моему затылку, зубы скользят по коже. Пальцы Эдди путаются в моих волосах, его глаза прикованы к моим, он смотрит, как я всё ещё осёдлываю этот невероятный кайф. Папочка рычит изнутри нас всех, и эта вибрация растягивает мой оргазм ещё дольше.

Когда они кончают, это происходит одновременно. Общий пульс по связи, которая привязывает нас всех к тьме.

Они наполняют меня своей спермой, горячей и холодной одновременно, противоречием, которого не должно существовать, но оно существует, потому что мы свита невозможностей. Она переливается через край, стекает по моим бёдрам чёрными ручейками, но тени ловят её, пьют, тянут и проталкивают обратно внутрь меня, словно решив не потратить впустую ни единой капли этого доказательства, что мы принадлежим друг другу.

После этого моя свита не выходит из меня. Они остаются погружёнными, а тени продолжают двигаться, медленно и собственнически, и я так полна ими, что не могу понять, где заканчиваюсь я и начинаются они.

Мы валимся в кучу, свита полна, связана плотью и тьмой, садистское удовлетворение мурлычет по каждой привязи.

Долгое мгновение слышно только наше рваное дыхание. Воздух густой от запаха секса, крови и чего-то ещё… словно запах оседающей силы. Я раскинулась на них, рука Эдди обвивает мою талию, ладонь Джеймса лежит на моём бедре, тени Папочки свернулись вокруг моей промокшей киски. Мы – клубок конечностей и тьмы, измотанные и насытившиеся.

– Ну, – говорит Джеймс хриплым голосом. – Вот уж способ встретить мужчину с того света.

Эдди издаёт низкий смешок, вибрация рокочет в его груди, на которой лежит моя голова.

– Меня встречали и хуже.

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него. В тусклом свете, с тенями, играющими на его красивом лице, он выглядит иначе. Не просто исцелённым, а чем-то бо̀льшим. Линии у его глаз те же, но в нём появилась новая неподвижность, глубина, которой раньше не было. Я чувствую это через связь – контролируемый хаос, праведную ярость, ту часть его, которая хотела сжечь мир дотла ради меня и теперь получила средства это сделать.

Угольные глаза Папочки мягко светятся, пока он стоит на страже над нами. Его форма теперь менее чёткая, скорее намёк, чем плоть, но его присутствие – постоянный гул на заднем плане, фундамент, на котором строится всё остальное.

– Связаны, – говорит он тем глубоким, потусторонним голосом.

Я тоже это чувствую, последнюю печать на договоре. Они трое во мне. Они часть меня. Я принадлежу им, а они принадлежат мне.

– Да, теперь мы полны, – мой голос охрип от криков сквозь множество оргазмов. – Свита. Все мы.

– Айе, – говорит Джеймс, его пальцы лениво выводят узоры на моей коже. – И что теперь делает свита, Ваше Величество?

Я медленно сажусь, выпутываясь из этой кучи. Чёрная сперма стекает по моим бёдрам.

Смотрю на каждого из них по очереди. Теперь мы оружие, полностью собранное. И есть цель, которую нужно уничтожить.

– Теперь, – говорю я, и мой голос опускается во что-то холодное и ровное, голос Королевы, голос женщины с короной из костей. – Теперь мы охотимся на Винсента.

ГЛАВА 5

ДЖЕЙМС

У Королевы в глазах убийство, и это самое красивое, что я видел за последние дни.

Молитва прислоняется к кухонной стойке, скрестив руки на груди, всё ещё нося на коже доказательства того, что мы сделали. Сперма цвета полуночи засохла на её бёдрах. Порезы от моего ножа розовеют, заживая, на её плечах. Она не умылась, не оделась.

Хорошо. Мне нравится, когда на ней только мы.

– Я точно знаю, что Винсента нет дома, – Эдди начинает ходить взад-вперёд.

Это новое. Мужчина, которым он был раньше, стоял неподвижно и думал громко, вся эта детективная энергия удерживалась за процедурами и значком, который что-то для него значил.

Этот же Эдди двигается так, будто под кожей у него работает двигатель, который он ещё не понял, как перевести на холостой ход. Когда он жестикулирует, с его пальцев тянутся тени, тонкие тёмные клочья, которые растворяются, не долетая до пола.

Он приспосабливается. Я помню это приспособление, то, как моё тело стало домом с новым жильцом, а он даже не потрудился спросить, прежде чем переставить мебель.

– Я проверил его дом по пути сюда, – говорит Эдди. – Там темно. Он не настолько глуп, чтобы оставаться там, где мы можем его найти.

– Папочка может найти кого угодно, – говорит Молитва. – Он нашёл меня, когда меня забрал Алый Палач. Он нашёл тебя, Эдди.

– Айе, – смотрю на теневую форму, зависшую у потолка, угольные глаза потускнели до тлеющих углей, но всё ещё наблюдают. – Но что, если Винсент не в здании? Что, если он бежит? Ты всё равно сможешь его найти?

Форма Папочки идёт рябью.

– Охота, – рычит он, и это слово рокочет из самого дома.

Айе, это нихрена не ответ на вопрос.

Я не эксперт по папочка-демонам, но он нашёл Серу в заброшенном ангаре через их связь. Я не знаю, как он нашёл Эдди. Может, чистая удача, а может, он наполнил разум Эдди тенями ещё до того, как спас ему жизнь.

Эдди перестаёт ходить, упирается ладонями в стойку, и тени под его руками темнят ламинат.

– Винсент знает, что Сера опасна и что она придёт за ним. Он знает, что я должен быть мёртв, и когда я не останусь мёртвым, он поймёт, что за ним идёт нечто, что не играет по правилам, к которым он привык.

– Значит, он спрячется, – говорит Молитва. – Где?

– Где-нибудь, где чувствует себя в безопасности, – отвечает Эдди. – Где-нибудь, где у него есть контроль.

Умный этот. Разум, как зовёт его Сера. Она не ошибается. Но теперь уРазума есть зубы, и он учится кусаться.

– Церковь, – говорю я, пожав плечами.

Они оба смотрят на меня.

– Почему церковь? – Молитва подходит ближе, её босые ноги бесшумны на кухонном полу, и она пахнет всеми нами: сексом, тенями и слабой медью крови из порезов, которые я оставил на ней. – С чего ты решил, что он спрячется там?

– Потому что такие мужчины, как Винсент, не считают себя виновными, – говорю я. – Они считают себя праведными. Они считают, что правила на них не распространяются, потому что это они следят за исполнением этих правил, а когда мир наконец их настигает, они бегут в те места, которые изначально научили их этой лжи.

Я достаю телефон и ищу церкви в Уичито. Ох, их там до хрена.

– Он не прячется. Он ищет убежища. И будет сидеть на скамье и молиться Богу, который не слушает, потому что считает, что ему положена божественная защита.

Молитва издаёт звук, наполовину смешок, наполовину рычание.

– На хуй его убежище.

– Айе. Так и сделаем.

Эдди достаёт свой телефон.

– Винсент мог убедить священника или пастора, что ему нужно место, чтобы помолиться, оплакать мёртвую жену.

– Или он убил священника и теперь там один, – говорю я. – Я бы от него такого не исключал.

– Да. Или так, – Эдди смотрит на меня. Тени в его глазах мерцают.

Сера отталкивается от стойки, начинает двигаться к лестнице.

– Мы можем поискать сейчас, выяснить, в какую церковь он обычно ходит, и начать оттуда, пока он не понял, что ты не мёртв, Эдди.

– Подожди, – я ловлю её за руку, мягко, но крепко, и она останавливается, смотрит на меня этими ушибленными, яростными глазами, которые могут резать стекло или раздеть тебя догола, в зависимости от её настроения. – Ты должна понимать, во что мы ввязываемся, айе? Винсент – шериф. Он обучен, вооружён, и ему больше нечего терять. Он выстрелил в Эдди на общественной парковке. Он инсценировал убийство собственной жены. Этот человек пересёк все границы, какие только существуют, и теперь его ждёт только клетка или могила. Это делает его самым опасным видом животного.

– Я знаю, что он такое, – её голос опускается в тот холодный, ровный регистр, который означает, что говорит Королева. – Я всегда знала, что он такое.

– Айе, но знать и охотиться – разные вещи. Ты никогда раньше не охотилась на человека, Молитва. Не так. Не с намерением покончить с ним.

Эдди медленно кивает.

– Он прав. Мы не можем рисковать и всё испортить. Если он уйдёт, если Азраэль не сможет его найти, мы проведём остаток жизни, оглядываясь через плечо и ожидая, когда он вернётся.

– Тогда мы не испортим, – челюсть Серы напрягается.

– Нет, – отпускаю её руку, отступаю и смотрю на них обоих. – Именно поэтому вы должны позволить мне пойти и найти его.

– Почему ты? – склоняет голову Эдди.

– Я знаю людей, которые должны мне услуги. У этих людей есть камеры в небе, которых не должно существовать, но они существуют и могут помочь нам засечь этого ёбаного урода.

Наполненные тенями глаза Молитвы сужаются.

– Что за люди? О чём ты говоришь, Джеймс?

Вот эта часть, о которой я не говорю, если только мне вдруг не захочется хорошего такого допроса с водой. Часть, которая живёт в шкафу под лестницей вместе с мамиными туфлями, кулаками моего папаши и всеми остальными тёмными вещами, которые я сделал и видел.

Но если мы это делаем, если охотимся на шерифа с намерением покончить с ним и выйти сухими из воды, им нужно знать, какимКулаком я являюсь на самом деле.

– Я контрактник, – говорю я. – Не тот, что строит дома. А тот, которому звонят в три утра и присылают досье без обратного адреса, с крупной суммой внизу, которая потом падает на мой банковский счёт. Тот, кто работает на агентства с тремя буквами и бюджетами, которых на бумаге не существует.

– Чёрные операции, – замирает Эдди.

– Что-то вроде. Вне протокола. Задания, на которых никто не хочет оставлять свои отпечатки, – я встречаюсь с ним взглядом. – Высокоценные цели. Такие вещи, из-за которых юристы, политики и мировые лидеры не спят по ночам, и которые почти никогда не попадают в новости.

– Ты профессиональный убийца, – голос Молитвы тихий, любопытный, не испуганный.

Это меня не удивляет. Она женщина, которая продала душу демону и трахалась с нами троими кучей на полу в собственной гостиной. Моя жизнь по сравнению с этим – почти милая безделица.

– Айе, и я хорош в этом, – говорю я. – Я просыпаюсь с мыслями о следующей работе, следующей цели, следующем разе, когда смогу уложить мужчину и смотреть, как в нём гаснет свет. Меня знают как Зверя, а Зверю плевать, кому причинять боль.

Сера делает шаг вперёд и целует меня жёстко, коротко и собственнически.

– Теперь ты мой зверь.

– Айе. Так и есть, – ухмыляюсь я.

Эдди прочищает горло.

– Как ты попал в бизнес, где людей убивают за деньги?

– Паб в Белфасте, – говорю ему. – Всегда какое-нибудь такое место, айе? Ко мне подошёл тип в костюме, и я сразу понял, что трахнуть меня он не хочет. Он спросил, хочу ли я сделать что-нибудь хорошее. Я сказал, что соглашусь на полезное. MI5 понравилось, как я считываю комнату. ЦРУ понравилось, как я исчезаю. ФБР понравилась моя эффективность. А мне нравились цифры в переводах и то, как мои руки переставали дрожать, когда я отправлял в землю мужчин, которые заслужили это трижды.

– Значит, думаешь, сможешь его найти? – спрашивает Эдди.

– Айе.

– Хорошо, – он смотрит на меня, и в его глазах есть уважение, которого раньше не было. – Тогда поехали.

Я киваю. У меня в контактах есть горстка святых, и ни один из них не святой. Я набираю первого и начинаю планировать убийство.

Ответ приходит меньше чем через два часа, пока Сера спит на диване, а Папочка сторожит её.

Я открываю текущее местоположение Винсента на телефоне и ухмыляюсь, не потому что оказался прав и он прячется в церкви, а потому что это будет грёбаная детская игра.

Собор Богоматери Скорбящей – готический собор эпохи Возрождения, который медленно умирает уже пятьдесят лет: паства редеет с каждыми похоронами, пока не остаётся ничего, кроме камня, витражей и дыры в форме Бога там, где раньше жила вера. Здание стоит на угловом участке, окружённое кованой оградой, в которой ржавчины больше, чем железа, с маленьким кладбищем сзади.

Я также открываю до омерзения чёткую фотографию Винсента, входящего в церковь ранее этой ночью, с библией под мышкой, с лицом, сложенным в такое идеально благочестивое выражение, что у меня зубы сводит.

Эдди подходит взглянуть через моё плечо. Он кивает, и в этом нет осуждения, только оценка. Старый Эдди, возможно, имел бы мнение насчёт законности моей информации. Этот Эдди просто хочет знать, надёжная ли информация.

Этот Эдди мне нравится больше.

– Я знаю Собор Богоматери Скорбящей, – говорит он. – Старое здание, каменная кладка, минимальная охрана. Главный вход на Пятой улице, боковой вход со стороны переулка, доступ в подвал через наружную лестницу. Отец Нолан живёт над церковным офисом.

– Вот здесь я спрашиваю, уверен ли ты, Разум? Потому что как только мы окажемся внутри, как только возьмёмся за это, назад уже ничего не откатить. Никакого ареста, никаких зачитываний прав, никакой надлежащей процедуры. Мы идём туда, чтобы покончить с ним, твоим бывшим начальником, бывшим копом, так же, как покончили с Алым Палачом, и если ты не сможешь этого сделать, если в тебе ещё осталось достаточно копа, чтобы замешкаться, скажи сейчас.

Он смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом, угольки и тени мерцают поверх синевы его глаз.

– Он дважды выстрелил в меня и оставил истекать кровью на парковке. Он изнасиловал Серу, разрушил её жизнь и носил свой значок так, будто тот давал ему на это право. Он убил собственную жену, чтобы замести следы. Так что да, я уверен.

Голос, который это произносит, не голос детектива. Это голос из тьмы, и он холоден.

– Айе, – говорю я. – Пойду разбужу Молитву.

Я нежно целую её, пробуждая, и эти прекрасные глаза находят мои.

– Пора ехать. У меня есть его местоположение. Ты держишься за мной, если я не скажу иначе, – говорю ей. – Ты не неуязвима только потому, что Папочка любит тебя. Ты драгоценная. Я люблю драгоценные вещи. Я их храню.

Она приподнимается, зубы скользят по моей нижней губе, благословение в форме укуса.

– Тогда храни меня.

Я целую её в ответ, как клятву, ради которой намерен убивать.

В четыре утра мы стоим снаружи Собора Богоматери Скорбящей, одетые в чёрное, вооружённые и готовые совершить такой грех, за который тебе полагается особое место в любом Аду, что ждёт впереди.