Текст книги "Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)"

Автор книги: Холли Райан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 39 страниц)

ГЛАВА 2

ЭДДИ

Я просыпаюсь с именем Серы на губах и льдом в груди.

Это не сон. Не обычная ночная тревожная спираль, в которой я прокручиваю каждую ошибку, когда-либо совершённую мной.

Нет, это другое, физическое ощущение, словно кто-то просунул руку сквозь мою грудную клетку и сжал сердце ледяными пальцами. Импульс неправильности такой острый, что я вскакиваю на ноги раньше, чем глаза успевают полностью открыться, и одним движением хватаю пистолет и ключи с тумбочки.

На телефоне нет ни пропущенных звонков, ни сообщений.

Лучше от этого не становится.

Через несколько секунд я уже в машине, веду одной рукой, другой звоню Сере. Гудки, потом голосовая почта. Звоню снова, результат тот же. Следом набираю Риверу, и звонок сразу уходит на голосовую, без гудков.

Холод в груди расползается.

Я слишком быстро мчусь по пустым улицам, проскакиваю два красных и знак «стоп». Но ощущение не отпускает, словно ледяной кулак вокруг сердца сжимается в ритме, который не мой. Словно чужая паника просачивается сквозь стены, о существовании которых я не знал.

Сера.

Я не знаю, откуда знаю. Не могу объяснить уверенность, что случилось нечто катастрофическое, что женщину, которую я защищал и в которую влюблялся, забрали из единственного места, где она должна была быть в безопасности.

Но лёд в груди и её имя, эхом бьющееся в черепе, не отпускают.

Я сворачиваю на её улицу и вижу дом.

Все окна тёмные. Крыльцового фонаря нет, от светильника остался скрученный металлический обрубок с болтающимися проводами. Входная дверь висит под неправильным углом, рама треснула и раскололась, словно что-то пыталось пробить её изнутри.

Холод льётся из дверного проёма видимыми волнами, туманится в ночном воздухе, как дыхание из пасти великана.

Я уже не потрясён, увидев дом таким, потому что видел его таким раньше, когда Алый Палач ждал в машине Серы, а Дьявол внутри её дома пытался её предупредить.

Машина Риверы стоит на подъездной дорожке.

Адреналин взлетает. Я паркуюсь за ней, глушу фары и достаю оружие.

Подхожу к водительской стороне и заглядываю в окно.

Ривера обмякла на подголовнике, подбородок задран, рот расслаблен. Дорожка белой пены высохла на подбородке и шее, коркой въелась в воротник куртки. Глаза открыты и пусты той особенной пустотой, которая говорит мне всё, что нужно знать, ещё до проверки пульса.

Но я всё равно проверяю.

Она мертва.

В подстаканнике стоит банка «Monster». Я надеваю перчатку из скомканной пары, которую держу в кармане куртки, тянусь мимо неё и осторожно подношу банку к носу.

Под химической сладостью энергетика есть что-то ещё, почти как миндаль, но не совсем.

Отравлена. Вероятно, подсыпали в банку до того, как она её открыла, или ввели через дно шприцем с достаточно тонкой иглой, чтобы не оставить видимого прокола. Для этого, скорее всего, требовались доступ и планирование, быстрый заход в «Gas N' Go» и ловкость рук.

Я могу думать только об одном человеке, настолько подготовленном, настолько терпеливом, настолько одержимом, чтобы пойти на такое.

Алый Палач.

Ставлю банку на место. Потом вижу фигуру на газоне.

На одну ужасную секунду мне кажется, что это Сера. Размер не тот, но панике плевать на пропорции. Мозгу требуется несколько секунд, чтобы обработать, что именно я вижу.

Джеймс.

Он лежит лицом вниз в траве, одна рука вытянута к крыльцу, словно он пытался доползти домой и не смог. Трава вокруг него тёмная, и в тусклом свете осенней луны мне требуется мгновение, чтобы понять: эта темнота, не тень.

Это кровь. Много крови.

– Блядь, – я бросаюсь к нему.

Из него вырывается низкий, влажный стон, который едва можно назвать звуком. Воздух, вытолкнутый через повреждённые лёгкие. Боль, ставшая слышимой.

Он жив.

Я падаю на колени рядом и как можно осторожнее переворачиваю его на спину, что, судя по его виду, всё равно недостаточно осторожно. Он стонет, звук похож на скрежет камня, и его единственный работающий глаз закатывается ко мне, не фокусируясь. Второй глаз заплыл, глазница, скорее всего, сломана.

– Джеймс. Это Эдди. Ты меня слышишь?

Никакого ответа. Только ужасный, хрипящий вдох.

Я оцениваю повреждения с отстранённостью, которую отточил за годы на местах преступлений. И всё равно внутренне морщусь.

На лице видны чудовищные последствия жестокого насилия. Сломанный нос. Рассечения на лбу и щеках, некоторые настолько глубокие, что видно белый блеск кости. Губы разбиты в трёх местах, кровь и слюна смешиваются в розовую пену, которая пузырится с каждым выдохом.

Его рубашка, вернее то, что от неё осталось, висит лохмотьями. Под ней грудь и живот покрыты порезами. Некоторые неглубокие, поверхностные раны, которые свободно кровили, но не повредили мышцы и уже покрылись коркой. Другие глубже, края ран раздвинуты, открывая слои тканей под ними. Эти раны всё ещё сочатся кровью.

Это фирменная работа Алого Палача. Снимать слои. Раскрывать правду через страдание.

Ногти удалены, пальцы распухшие, фиолетовые, согнуты под такими углами, что мои собственные руки ноют от сочувствия. Как минимум три сломаны в нескольких местах.

Чем дольше я его осматриваю, тем яснее события складываются у меня в голове. Алый Палач сначала обезвредил Риверу, затем использовал Джеймса как приманку, чтобы выманить Серу из дома.

И это сработало.

Потому что она никогда, никогда не оставила бы Джеймса вот так на своём газоне.

Она исчезла.

Исчезла.

Джеймс тяжелее меня килограммов на двадцать семь. Всё это мышцы, даже сейчас, даже сломанный, истекающий кровью и едва в сознании. Тащить его куда-либо будет кошмаром.

Но я не могу оставить его здесь.

Из дома доносится рёв.

Этот звук не человеческий и даже не звериный. Так шумит здание, когда рушится, если бы здание было живым, яростным и кричало голосом, от которого вибрируют зубы и зрение мутнеет по краям. Оставшиеся целыми окна дребезжат в рамах. Доски крыльца стонут.

Существо, известное как Азраэль.

Он знает, что она исчезла. Конечно, знает, и её отсутствие вырывается из него криком.

Я смотрю на открытую входную дверь. Тени извиваются сразу за порогом, бурлят, как грозовые тучи, сжатые в коридоре. Холод, льющийся из дома, теперь настолько сильный, что моё дыхание туманится густыми белыми клубами.

– Входи, – рычит Азраэль, и мне больше ничего не нужно.

Я подсовываю руки Джеймсу под мышки и тяну.

– Ладно, здоровяк. Нам нужно затащить тебя внутрь, к Азраэлю.

Джеймс кричит. Звук влажный и сломанный, и я почти отпускаю его. Но не отпускаю. Конечно, не отпускаю.

– Знаю, больно. Но мне нужно, чтобы ты помог, если можешь. Толкайся ногами. Думай лёгкие мысли. Что угодно.

То ли он меня слышит, то ли это чистый инстинкт выживания, но одна его нога двигается. Слабый толчок в траву, почти без силы, но он смещает его вес ровно настолько, чтобы помочь. Я тащу его назад, к крыльцу, оставляя на газоне тёмный кровавый след, как от слизня.

Три метра ощущаются как километр.

Спина кричит. Руки горят. Мёртвый вес Джеймса грозит утянуть меня вниз с каждым шагом. Трава скользкая от дождя и крови, и дважды я теряю равновесие, падаю на одно колено, прежде чем снова заставить себя подняться.

Ступеньки крыльца, худшая часть. Их всего три, три деревянные ступеньки, которые с таким же успехом могли бы быть Эверестом. Я упираюсь спиной в перила, подхватываю Джеймса под руки и поднимаю ногами. Он с глухим ударом скользит на первую ступеньку, и от этого стонет. Вторая ступенька. Его ботинки цепляются за неровную дорожку, и мне приходится выбить их свободными. Третья ступенька.

Мы добираемся до крыльца.

Холод ударяет в меня стеной. Кожу покалывает, каждый волос встаёт дыбом. Тени внутри дверного проёма бурлят быстрее, тянутся к нам, отростки темноты вытягиваются до самого края порога, но не дальше.

Ждут.

Наконец, наконец-то, блядь, я затаскиваю Джеймса внутрь.

Реакция мгновенная.

Тени Азраэля набрасываются на тело Джеймса, как живое существо, как тысяча тёмных рук, одновременно тянущихся к нему, чтобы ощупать его раны.

Температура вокруг Джеймса падает ещё сильнее. Иней появляется на его окровавленной коже, на изодранной одежде, на крови, собирающейся под ним.

Дыхание Джеймса чуть выравнивается, всё ещё неглубокое, всё ещё неправильное, но ровнее.

Я опускаюсь на пятки, тяжело дыша, рубашка пропитана кровью Джеймса. Руки дрожат. Я сжимаю их в кулаки и заставляю дрожь прекратиться.

Азраэль материализуется в смутное подобие человеческой фигуры у головы Джеймса, больше туман, чем тень, его форма мерцает по краям. Глаза горят, но тусклее.

Эти угольные глаза впиваются в меня с такой напряжённостью, что у меня по коже ползут мурашки.

– Ты можешь её найти? – мой голос звучит ровнее, чем я себя чувствую. – Если бы мог покинуть этот дом. Если бы Печать была разрушена. Ты смог бы найти Серу?

Звук, который из него вырывается – это вой, сырой, первобытный и полный таких страданий, что стены содрогаются, а с потолка сыплется штукатурная пыль. Туманные тени бьются в судорогах, ударяются о стены, пол, порог, существо в клетке, бросающееся на прутья всем, что у него осталось.

Да, – перевожу я за него.

Может, именно это он и сказал на том языке, который существует между демоном и мужчиной, достаточно глупым, чтобы стоять у него в гостиной и задавать вопросы.

Но да, если бы он мог уйти, он разобрал бы этот город по кирпичику, пока не нашёл бы её.

– Ладно, – я встаю, вытираю кровь с рук о джинсы и достаю телефон, чтобы позвонить доктору Камиле Рэйес, эксперту по символике в Уичитском государственном университете.

Женщине, которая перевела надписи на Печати, объяснила семь вершин звёздного узора, слова связывания и истинное имя, вырезанное в центре.

Если кто и знает, как разрушить Печать Растворения, то это она.

Я нахожу её номер в контактах и набираю. Звонок идёт четыре раза, потом пять. Я уже готовлюсь оставить голосовое сообщение, которое прозвучит совершенно безумно, когда линия щёлкает.

– Угх. Что такое? – голос у неё сонный. – Почти три утра.

– Доктор Рэйес, мне нужно знать, как разрушить Печать Растворения. Прямо сейчас, – я оглядываю дом Серы, и сердце сжимается, потому что её в нём нет. – От этого зависит чья-то жизнь.

ГЛАВА 3

ДЖЕЙМС

Боль – это приход, в котором меня крестили.

Папаша вбил в меня этот маленький кусочек догмы ещё до того, как я научился читать, вроде плоской серой литании22 оплеухи, звенящего псалма23 пряжки ремня по лопатке и тихого благословения после, когда мир тускнеет и ты думаешь: может, на этом всё; может, проповедь на сегодня окончена.

Спойлер: она не была окончена.

В одном мой отец был прав. Боль тебя не убивает. Она просто перекраивает карту, пока страдание не становится единственным, что ты знаешь.

Так что, когда я думаю, что умираю, я думаю об этом не как о пророчестве. Я думаю об этом как о погоде.

Сегодня немного дождя, да?

Сегодня ночью немного смерти, да?

Потолок надо мной похож на треснувший алтарь, белая штукатурка испещрена тёмными прожилками. Долгую, плывущую минуту мне кажется, что я смотрю на внутреннюю сторону собственного черепа. Расколотого, протекающего, дома, из которого выбили гвозди.

Холод движется по мне приливами, но это не ночной воздух и не мокрый газон. Я помню газон. Помню, как полз по нему на руках, которые не держали, на коленях, подламывавшихся, как бумага, крича её имя ртом, полным железа и слюны.

Но этот холод живой. Тени скользят по моей груди, как руки, проверяя места, где Алый Палач вскрыл меня аккуратно, как хирург, и ободрал, словно кровавое мандариновое дерево.

Ободранные места горят. Порезы, параллельные, точные, оскорбительно аккуратные, будто ублюдок притащил линейку на мои пытки, пульсируют в такт сердцу, которое бьётся медленнее, чем должно. Я чувствую, как мотор пропускает оборот, захлёбывается и снова цепляется. Работает на последнем выдохе, злой вере и упрямстве, которым Бог награждает всех монстров.

Хуже всего пальцы, или то, что от них осталось. Он снимал ногти один за другим, чистыми и холодными плоскогубцами. Его инструменты пахли медицинским спиртом. Заботливо для серийного убийцы. Негоже, чтобы инфекция украла меня до того, как его маленькое таинство завершится.

Я плыву. Потолок расплывается, возвращается и снова расплывается.

Где-то слева от меня Эдди говорит по телефону. Голос у него, как натянутая проволока: резкий, осторожный, паника выварена до самой густой эссенции, чтобы не перелиться через край. Я улавливаю только осколки, вроде «Печать Растворения» и «от этого зависит чья-то жизнь».

Сера.

Её имя прорезает туман, как клинок, обмакнутый в лимоны, и меня рывком возвращает в собственную кожу, отзываясь болью во всём теле.

Где она? Где моя Молитва?

Память приходит жёсткими вспышками. Газон. Её лицо надо мной, её страх, чисто прорезавший дорожки слёз по щекам. Её холодные руки на моём разрушенном теле. То, как она произнесла моё имя, будто оно что-то значило.

Будтоя что-то значил.

Потом игла, вынырнувшая из темноты и несущаяся прямо к её шее. Её стекленеющие глаза. Её тело, складывающееся, как марионетка, у которой только что оборвали нити.

А я там, мягкий, как церковное масло. Бесполезный, как проповедь для волка. Мои кости были спичками. Моя кожа – плохой маскировкой для мяса. И я не смог это остановить. Не смог выполнить единственную работу, которую сам себе назначил с того дня, как увидел её ярость, выплеснутую в даркнет: сохранить её.

Всё, чего я хотел, это сохранить её. Смотреть, как её тьма и моя тьма сливаются в гору, сложенную из греха.

Но он забрал её.

Он забрал её у меня на глазах.

Что-то огромное опускается на меня, как светонепроницаемый занавес. Сначала я думаю, что падает потолок, но нет, это гуще, темнее. В этой тьме открываются два угля, тлеющие низко, терпеливые старым голодом.

Это Папочка Серы. Существо в стенах. Демон в вентиляции. Древний ублюдок, который гудит в половицах и говорит «моё» голосом, ревущим, как оползень.

Я должен его ненавидеть, и, может, какая-то часть меня ненавидит. Та тупая звериная часть, которая хочет быть единственным набором отпечатков на её душе.

Но остальная часть меня практичнее. Я видел, что он делает для неё, как его тени бросаются её утешать, как его холод укрывает её, словно кольчуга. Если это любовь… ну, это не та любовь, о которой пишут в открытках «Hallmark». Но такая, что помогает ей дышать.

И прямо сейчас она удерживает меня… мной.

Я чувствую, как он прощупывает меня, останавливает кровь, пытается понять, почему мои лёгкие продолжают хрипеть.

– Умираешь, – слово вибрирует, как камертон, ударенный о треснувшую кость.

– Айе. Похоже на то, – пытаюсь рассмеяться, но выходит влажное бульканье.

Его очертания мерцают, весь он – сдержанность и ярость. Он наклоняется, и эти угольные глаза впиваются в мои с сосредоточенностью, от которой меня должно бы затрясти. Но я уже за пределами ужаса. На ужас нужна энергия, а я уже вытек ею на траву.

– Пакт, – говорит он. – Как у неё. Кровь. Преданность. Твоя душа. Жизнь.

Я моргаю на него единственным глазом, который открывается; второй, как слива, на которую кто-то наступил. Он предлагает мне то, что взял у неё и что она отдала в ответ. Моя душа на верёвке. Его холодная тьма в моей крови.

Это будет стоить мне всего, но награда – она.

Некоторые выборы просты. Некоторые задачи решаются сами.

Я думаю о Сере, исчезнувшей, под руками жреца боли, который считает, что откровение надо вырезать, что правда показывает лицо только тогда, когда её сдираешь с кости. Думаю о том, как он смотрит на неё, будто первым увидел женщину под маской, хотя правда в том, что она носит своё разрушение честно. Мне это в ней нравится.

Я думаю о её улыбке. Не о той, заострённой для всего остального мира, а о маленьком тайном изгибе, который прокрадывается, когда никто не смотрит. О такой, как заживающий синяк, как комната, которую ты считал непригодной для жизни, но в ней снова включили свет. Я видел её несколько раз, и она заставляла меня чувствовать себя святым и грязным одновременно.

– Делай, – выдавливаю я. Голос, словно гравий по стеклу. – Что бы тебе ни было нужно. Бери. Только дай мне прожить достаточно долго, чтобы вернуть её домой.

Её Папочка не колеблется.

Тени вздымаются.

Он вскрывает меня без клинка, одним только холодом, и вливает себя внутрь.

Это бьёт, как утопление в зимнем море. Ни верха, ни дна. Оно мчится по старым путям вен и нервов, переписывая их на ходу. Кости пальцев скрежещут и щёлкают, осколки целуются и срастаются. Потом рёбра, тонкие трещины сшиваются ярко-белой болью, которая стирает почти всё. Потом полосы на груди, содранные участки и аккуратно срезанные пласты моей плоти.

Тени льются внутрь, шёлково-тёмные и гуще крови. Заполняют пустоты, строят мосты. Он – швея, сшивающая мясо.

Я кричу.

Спина выгибается. Все мои нити натягиваются разом. Этот звук – словно зверя внутри меня переписывают заново.

Кровь. Преданность. Твоя душа. Жизнь.

Это не просто условия. Это приказы в моём костном мозге. Кровь: моя – уже целое озеро на ковре. Преданность: моя к ней, всегда к ней, и моя – к нему. Твоя душа: едва ли то, над чем я стану думать дважды. Жизнь: и цепь, и разрешение.

Всё замыкается с ощущением, будто ключ повернули в ребре. Что-то поддаётся, что-то впускает. В доме, которым я являюсь, открывается дверь, и холод входит внутрь, вешает пальто на крючок. Теперь там есть второе сердцебиение, медленнее, терпеливее, голоднее.

А потом всё заканчивается.

Я снова лежу на спине, лёгкие жадно работают, взгляд упирается в потрескавшиеся небеса. Я поворачиваю голову, и мир остаётся на месте.

Моя грудь обёрнута тенью, атласно-тёмной, лежащей там, где содрали плоть. Более глубокие порезы стянуты той же густой тёмной субстанцией, края аккуратно сведены. На ногтевых ложах у меня маленькие чёрные короны из тьмы. Пальцы снова прямые. Они удержат клинок. Они удержат горло.

Рёбра легко скользят с каждым вдохом, и влажный хрип исчез.

Я закрываю глаза на миг.

Теперь я ложусь спать, молю Дьявола мою душу забрать.

Довольно неплохая сделка, если спросите меня.

Во сне я иду по потолку, легко и непринуждённо, будто так и надо. Гравитация ушла в отпуск, а я её замещаю, насвистывая за работой. Мои ботинки оставляют следы старой крови на штукатурке. Я смеюсь, и звук звенит вверх тормашками. Такое чувство, словно меня освободили от тупого направления вниз…

Вниз…

Вниз…

Сера идёт там рядом со мной, её босые ступни оставляют пятна поменьше рядом с моими. Она улыбается, и в этой улыбке нет ножей. Это мягкая улыбка, настоящая. Она берёт меня за руку, холодная, как таинство, верная, как обещание, и говорит…

– Где она?

Собственный голос вытаскивает меня за шкирку. Я сажусь раньше, чем успеваю решить. Это что-то новое. Ещё несколько минут – или часов? – назад предложи мне хоть миллион фунтов и жемчужные чётки твоей бабушки, я бы и пальцем не шевельнул, куда там сесть прямо.

Теперь я чувствую его. Не только в комнате, но и внутри себя. Внутри меня теперь бьётся второй ритм, медленнее, древнее, терпеливый, как зима, стучит в церкви, которой я стал. Он разносится эхом по мне, освещая уголки, куда я прежде ни разу не заглядывал.

Папочка сгущается у перекошенной входной двери, тонкий мазок ночи с глазами. Спасение меня, вдобавок к тому, как он разбивал себя о дверную раму и кричал её имя в камень, вытянуло его в туман. Его угли горят тускло, будто у него закончилась растопка.

– Где она? – спрашиваю я снова, на этот раз твёрже.

Он содрогается. Тени ощетиниваются так сильно, что стены жалобно стонут.

– Исчезла, – следующее слово куплено болью. – Запечатана.

Печать. Как у него? Звезда вместо клетки? Её настоящее имя, вырезанное на замке? Моя Молитва, спрятанная за узором, как ягнёнок за витражом, пока фанатик полирует нож?

Ярость, которая поднимается во мне, теперь другая. Раньше я горел. Был костром, которому похер, куда падают искры. Теперь я замерзаю. Гнев, как клинок, оставленный в снегу, закалённый. Им я могу убивать чище.

Эдди выходит из кухни, телефон в руке, лицо серое, как рассвет, и вдвое более усталое. Он замирает, когда замечает, что я сижу.

– Ты не умер, – констатирует он.

– Айе, – я сгибаю пальцы, покрытые тенями. – И близко нет.

Его взгляд перескакивает на Папочку Серы и обратно ко мне. Я вижу, как в его голове складываются куски, но свой экзистенциальный ужас он убирает на верхнюю полку, с которой смахнёт пыль позже.

– Доктор Рэйес поднимает свои исследования, – говорит он. – Она перезвонит с инструкциями, как разрушить Печать Растворения. Азраэль говорит, что сможет найти нашу девочку, если мы его освободим.

Азраэль… Значит, у него всё-таки есть имя, кроме «Папочки Серы».

Киваю и смотрю на него по-новому. Он буря в бутылке, в которой чей-то большой палец прижат к пробке. Голод внутри него катится, как зимний прибой.

– Тогда мы сломаем твою ёбаную клетку, – говорю я ему, – а ты пойдёшь и заберёшь нашу девочку.