Текст книги "Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)"

Автор книги: Холли Райан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 39 страниц)

ГЛАВА 16

СЕРА

– Эдди!

Его имя срывается с моего рта раньше, чем мозг успевает обработать странный звук, который я только что услышала. Это было похоже на выстрел.

Телефон так сильно прижат к уху, что динамик впивается в хрящ.

Я уже на ногах. Я не помню, как встала.

Через телефон я слышу хрип. Звук, выбитый из тела силой. Потом глухой удар, влажный и тяжёлый.

Тело ударяется об асфальт.

– ЭДДИ!

Слово вырывается из меня с такой силой, что сдирает горло до сырой боли, и мне плевать. Стены, которые я выстроила, горят от тревоги. Каждая до единой.

Через телефон я слышу дыхание. Рваное и мокрое, слишком быстрое, потом слишком медленное. Звук лёгких, работающих вокруг чего-то, что мешает.

Кровь.

– Говори со мной. Эдди, говори со мной. Ты рядом со своей квартирой? Скажи, куда тебя ранили. Скажи, что ты…

Я не могу произнести это слово. Не могу сказать «жив», потому что сказать это, значит признать альтернативу, а альтернатива – это дверь, которую я не открою, не сейчас, никогда.

Его дыхание меняется. Мокрый хрип растягивается, каждый вдох приходит позже предыдущего, как часы, у которых заканчивается завод.

Я смотрю на тени в тот же миг, когда тянусь за ключами. Папочка уже несётся к моей только что починенной входной двери и рывком распахивает её.

Но ни Папочка, ни я не знаем, где Эдди. Он не привязан к Папочке. И если мы не найдём его вовремя, Папочке будет некого забрать.

Нет. Нет, нет, нет.

Мои руки дрожат, когда я вылетаю за дверь. Я держала лезвие у лица мужчины и вырезала линию от его глаза до челюсти без единой дрожи, но теперь мои пальцы не могут нормально сомкнуться вокруг дверной ручки, и мир кренится набок, потому что звук, доносящийся через телефон, – это звук того, как кто-то уходит.

– Не смей, – шиплю я в телефон. – Не смей оставлять меня. Я не пережила всё, что пережила, только для того, чтобы потерять тебя. Ты меня слышишь? Эдди!

Через его телефон раздаются шаги.

Потом шаги останавливаются.

Через телефон звучит голос, приглушённый, но достаточно ясный. Достаточно ясный, чтобы врезаться мне в мозг.

– Тебе следовало оставить это в покое, Эдди. Тебе следовало просто позволить этому быть Алым Палачом, но я вижу по твоим глазам, что ты не можешь.

Мир останавливается.

Моё дыхание. Моё сердцебиение. Холодный огонь в венах. Тени, ползущие по краям зрения. Само время скрежеща замирает, пока голос мужчины, который уничтожил меня, говорит с моим разумом.

Шаги медленно отступают.

Скорость человека, который идёт по миру так, словно владеет им, словно каждая поверхность была уложена специально под его ботинки, словно сама земля не посмеет его споткнуть.

Я знаю эту походку.

Я слышала её в залах суда, в коридорах, в гулких проходах моих худших воспоминаний, когда она приближалась к двери, которую я не могла запереть, входила в комнату, из которой я не могла уйти.

Уходила от меня, пока я лежала в переулке, истекая кровью и почти умирая, словно я была всего лишь мешком мусора.

Я сбрасываю звонок и набираю 911, едва способная слышать что-либо за воплем собственной крови у меня в ушах.

Называю адрес его квартиры, хотя не знаю, там ли он. Успеют ли они добраться до него вовремя? Расстояние становится вечностью, а это расстояние между всем и ничем.

Я сбрасываю и звоню Джеймсу.

– В Эдди стреляли, – говорю, когда он отвечает. – Винсент. Это был он. Я слышала его голос по телефону.

Звук, который издаёт Джеймс, нечеловеческий. Это рычание начинается у него в груди и прорывается через телефон, как нечто с когтями. Внутри него прячутся тени, заимствованная тьма, которая теперь живёт в крови Джеймса и отзывается на ярость так же, как огонь отзывается на кислород.

Та же тьма, что живёт внутри меня.

– Оставайся там, Молитва. Я еду к тебе.

– Хорошо.

Это слово стоит мне всего. Каждого атома самообладания, которым я владею, каждого урока, который я усвоила о терпении, стратегии и долгой игре, каждого холодного расчёта, отделяющего месть от истерики.

Я разворачиваюсь и захожу внутрь, запирая за собой дверь.

– Папочка уже ушёл посмотреть, сможет ли его найти.

Пауза, и я слышу, как Джеймс борется с этим, с потребностью охотиться против потребности защищать.

– Айе, – наконец говорит он. – Айе, я скоро буду.

Линия обрывается.

Теперь я совсем одна.

Что Винсент сделает дальше? Приедет к моему дому? Убьёт меня следующей?

Я бегу наверх за ножом и пистолетом.

Потому что я уничтожу Винсента Хэрроу.

Больше никакого разбора его жизни по частям. Больше не смерть репутации и убийство его важных друзей. Это была первая фаза.

Вторая фаза приходит из места более древнего, более тёмного и бесконечно менее заинтересованного в том, чтобы играть по правилам, которые защищают только монстров.

Я ждала достаточно долго. Пора покончить с этим раз и навсегда. Я больше пяти лет взращивала этот адский огонь у себя в венах.

Пора, блядь, уничтожить мужчину, который изнасиловал меня и вышел на свободу. Мужчину, который убил свою жену и одел её в кожу другого монстра. Мужчину, который только что застрелил единственного человека в правоохранительных органах, готового увидеть правду.

Я сожгу его мир дотла. Я заберу каждого человека, который его защищает, каждую систему, которая его прикрывает, каждую ложь, которую он когда-либо произнёс, и скормлю их тьме, что живёт внутри меня, пока от него не останется ничего.

И я сделаю так, чтобы последним лицом, которое он увидит, было моё.

ГЛАВА 1

СЕРА

Холодный огонь в моих венах кричит. Такой, от которого хочется бежать во все стороны разом, но никуда так и не приходишь.

Папочка уже вылился из дома, словно чёрная волна, чтобы искать Эдди, который… не мёртв.

Нет. Папочка найдёт его, пока не стало слишком поздно, и спасёт так же, как спас Джеймса. Я должна в это верить.

Снаружи раздаётся рёв двигателя, громкий, на пределе, рык машины, которой управляет человек, которому глубоко плевать на коробку передач. Шины визжат по асфальту, затем фары вспыхивают сквозь закрытое брезентом эркерное окно гостиной.

Это фургон Джеймса.

Я вижу его через входную дверь, всё ещё открытую после ухода Папочки, потому что всё, что я могу, – ждать, пока он вернётся.

Из его открытых окон грохочут колонки стереосистемы. “Twisted” группы MISSIO. Бас сотрясает фундамент и отдаётся в подошвах моих ног.

Джеймс ведёт фургон прямо через мой газон, по тротуару и паркуется так близко к крыльцу, что бампер целует нижнюю ступеньку. Фары гаснут, двигатель стихает, и ночь снова становится смертельно тихой.

Он вываливается из фургона и заполняет собой дверной проём. Глаза дикие, быстро мерцают синим, чёрным, угольным, словно стробоскоп. От его кулаков тянутся тени, свиваются и щёлкают, тело вибрирует от насилия, которому некуда обрушиться.

– Молитва, – он преодолевает расстояние за три шага, его руки оказываются на моём лице, плечах, руках. – Ты в порядке? Тебе больно?

Качаю головой, хотя до «в порядке» мне далеко. У меня дрожат руки. Я не замечала этого, пока он не успокоил их в своём крепком хвате.

Джеймс читает моё лицо, и что бы он там ни увидел, его челюсть сжимается так сильно, что мышцы на шее выступают жгутами. Он притягивает меня к своей груди, одной рукой сминая в объятиях, в то время как с другой всё ещё стекают тени, которые хлещут и обвиваются вокруг нас обоих. Его сердце бьётся быстро и яростно, и я понимаю, что он боится за Эдди так же сильно, как и я.

Потом он поднимает взгляд, и его лицо меняется. Выражение заостряется во что-то более холодное, пока его испещрённые угольками глаза скользят от закрытого брезентом эркерного окна к закрытому брезентом кухонному окну.

– Это нихрена не окна, – говорит он. – Это приглашения для Винсента. Кто, блядь, знает, что он сделает дальше, Молитва. Эти брезенты не остановили бы решительного ребёнка, не говоря уже о человеке с пистолетом и тем, кому больше нечего терять.

Я вздрагиваю в его объятиях, пока внутри всё скручивает. Он прав. Винсент только что убил свою жену и подстроил всё так, будто это сделал Алый Палач. Он только что выстрелил в копа на общественной парковке. Этот человек пересёк все границы, какие только существуют, а человек, у которого не осталось границ, – это человек без пределов.

Моя тревога затормозила мозг и превратила меня в грёбаную идиотку. Без Папочки, без Джеймса у меня есть только я сама и мои тени. Хватило бы этого, чтобы остановить Винсента, если он уже здесь, уже внутри, прячется в тёмном углу этого разрушенного дома и ждёт, когда я повернусь спиной?

Эта мысль ударяет, как ведро ледяной воды.

– Джеймс, – мой голос опускается. – Думаешь, он уже здесь?

Его глаза резко вскидываются к моим. Угольки вспыхивают.

Джеймс отпускает меня, идёт к входной двери и с силой захлопывает её. Петли визжат. Рама всё ещё треснута после папочкиного нападения во время моего похищения, дерево расщеплено вдоль волокон, и дверь больше не прилегает плотно. Сверху осталась щель, достаточно широкая, чтобы просунуть руку, и ещё одна внизу, где покоробился порог.

После того как он запирает её, мы движемся вместе, в общей паранойе. Джеймс стягивает тени вокруг кулаков туже, пока они не затвердевают во что-то похожее на латные перчатки из замёрзшего дыма. Я достаю пушку. Её вес – маленькое, твёрдое утешение в моей ладони.

Как один, мы проверяем весь дом сверху донизу.

Когда возвращаемся наверх из пустого подвала, я выдыхаю воздух, который сдерживала с того самого мгновения, как эта мысль впервые вонзилась мне в череп. Дом наш. Пока что.

– У меня есть доски, гвозди и молотки, – говорю, глядя на деревянный пол.

Джеймс большим пальцем приподнимает мой подбородок, чтобы я посмотрела на него.

– Дом – не твоя вина, Молитва. Давай сделаем его безопасным для тебя, айе? Жди здесь. У меня в фургоне есть всякая хрень, которая поможет.

Он снова выходит на улицу, а когда возвращается, несёт ящик с инструментами, дрель и фанеру. Что ещё у него в кузове этого фургона, что может помочь убрать беспорядок любого рода? Этот мужчина – ходячий план на случай непредвиденных обстоятельств, завёрнутый в мышцы и дурные намерения.

После того как мы собираем ещё припасы из сарая за домом, мы принимаемся за работу.

Я держу деревянные листы на месте, пока он вкручивает шурупы с обеих сторон каждой рамы. Дрель визжит с каждым шурупом, пронзительным скулежом, от которого сводит зубы, но фанера держится. Это некрасиво. И даже не особенно надёжно против кого-то с ломом и мотивацией. Но это лучше, чем брезент и клейкая лента.

И это служит лежачим полицейским. Лежачие полицейские покупают секунды, а секунды сейчас – валюта выживания.

Я сажусь на кухонный пол, спиной к сплошной стене. Джеймс садится рядом, достаточно близко, чтобы наши плечи соприкасались, его обёрнутая тенями рука лежит на моём бедре. Пистолет у меня на коленях. Нож – в сапоге.

– Он его найдёт, – говорит Джеймс.

Тогда почему это занимает так много времени?

Я прислушиваюсь к тому, чего не могу услышать, – к пульсу моей связи с Папочкой, растянутой через расстояние, которое нас разделяет. Он там, снаружи. Ищет. Огромная, голодная тьма, которая решила вернуться в свою клетку, потому что в ней была я, теперь рвёт ночь на части, чтобы найти мужчину, который защищает меня своим разумом.

– Сколько времени ушло на то, чтобы исцелить тебя, Джеймс? – тихо спрашиваю я.

– Не знаю, – голос Джеймса тихий, без той игривой певучести или опасного мурлыканья, к которым я привыкла. – Думаю, довольно долго.

– Эдди держал меня в больнице, – говорю я. – Он снял лак с моих рук.

Челюсть Джеймса дёргается, кадык ходит вверх-вниз.

– Если Эдди умрёт, – говорю я, голос становится чем-то, чего я не узнаю: ровным, холодным и наполненным тенями, – я сожгу этот город дотла. Я начну с дома Винсента и закончу его костями, и я не остановлюсь, и меня не остановят, и всё, что останется от меня, когда всё закончится, не будет стоить спасения.

Джеймс смотрит на меня. Угольки в его глазах горят ровно, два тлеющих огонька во тьме.

– Айе, – просто говорит он. – А я подам тебе спичку.

– Это то же чувство, что было у меня, когда я думала, что ты мёртв, Джеймс, – шепчу я. – И когда снова и снова смотрела видео, где Алый Палач тебя пытает.

– Знаю, – он сжимает моё бедро.

– Прости, – эти слова такие пустые по сравнению с тем, что я чувствую на самом деле.

– Не извиняйся. Ты ни разу не сделала ничего плохого, – он проводит пальцами по моей щеке.

Я выдыхаю лишённый веселья смешок. Я сделала предостаточно плохого.

Тени Джеймса пульсируют в такт моему сердцебиению, а может, моё пульсирует в такт его. Теперь мы связаны, оба привязаны к одной и той же тьме, и в тишине этого заколоченного дома я чувствую, как нить между нами гудит общим страхом.

– Когда я был мелким, – говорит Джеймс, – и папаша был в ярости, я прятался в шкафу под лестницей. В двери была щель, достаточно широкая, чтобы смотреть сквозь неё. Я видел, как мимо проходят его ботинки. Туда-сюда, туда-сюда. И думал: если я просто буду достаточно тихим, если просто буду достаточно неподвижным, может, он забудет, что я существую.

Он замолкает. Тени вокруг его рук темнеют.

– Он никогда не забывал. Но ожидание всегда было хуже побоев. У побоев был конец. У ожидания – нет, но я буду ждать с тобой столько, сколько потребуется.

У меня болит грудь. Холодный огонь внутри меня тускнеет до чего-то более тёплого, до чего-то, что болит иначе. Я прижимаюсь к нему ближе, а он обнимает меня за плечи и держит.

Мы сидим в темноте и ждём, когда папочка принесёт нашРазум домой.

Но Джеймс прав. Ожидание хуже. Ожидание – это отдельный вид насилия. Оно не режет, не оставляет синяков и не ломает кости. Оно просто садится тебе на грудь и давит, медленно и терпеливо, сжимая лёгкие, пока каждая секунда не становится годом, а тишина между ударами сердца не растягивается в пустоту, достаточно широкую, чтобы потерять в ней себя.

Но мы не можем делать ничего, кроме как ждать.

ГЛАВА 2

АЗРАЭЛЬ

Я нахожу его по запаху крови, так, как река чует море.

Город – это сетка теней, и я легко двигаюсь сквозь них: в переулки, в дренажную канаву под эстакадой, под каждую припаркованную машину. Я пробую воздух, пробую ночь, пробую угасающее тепло мужчины, который покидает этот мир по одному удару сердца за раз.

Вот.

Парковка перед непримечательным бежевым зданием. Машина с разбитым стеклом со стороны водителя, осколки разбросаны по асфальту сверкающим созвездием. Плафон включён. Телефон внизу, у педалей.

На земле рядом с открытой дверью, в растекающемся озере крови, такой тёмной, что она похожа на нефть, лежитРазум.

Он на спине. Одна рука отброшена в сторону, пальцы сжаты вокруг пустоты. Его рубашка пропитана настолько, что больше не впитывает, а лишь направляет кровь, бегущую ручейками по рёбрам и собирающуюся в ямке у бедра, прежде чем перелиться на асфальт.

Его глаза закрыты. Лицо цвета бетона.

Два выстрела. Плечо, которое кровоточило достаточно долго, чтобы создать под ним это озеро. Грудь, всё ещё слабо пульсирующая при каждом сокращении сердца, которое не знает, что ему пора остановиться.

Но его сердцебиение неправильное. Там, где сердце Серы – упрямый барабан, а сердце Джеймса – боевой ритм, сердце Эдди – это сбой. Спотыкание. Ритм человека, который спускается по лестнице в темноте, пропустил ступеньку и ещё не долетел до дна.

Он очень близко ко дну.

Мои тени вздымаются вокруг его тела. Температура резко падает. Мороз распускается по асфальту расходящимися папоротниками, кристаллизуя кровь по краям в тёмную сверкающую корку. Уличный фонарь над нами гудит, мерцает и гаснет.

Я вдавливаю своё сознание в раны. Его плечо – руины. Его грудь – палач, потому что пуля застряла в лёгком. Лёгкое спадается, наполняется кровью, топит его изнутри. С каждым вдохом он втягивает всё меньше воздуха и всё больше жидкости.

УРазума остались минуты. Возможно, меньше.

Я мог бы заморозить кровотечение так же, как заморозил кровотечение Джеймса. Душа Джеймса уже была одичавшей, уже была обращена к насилию и преданности. Его не нужно было убеждать. Ему нужно было разрешение.

Эдди другой.

Мужчина, который строил свою личность на порядке, разуме и законе, кирпичик за осторожным кирпичиком, стену между собой и хаосом, который, как он знает, живёт по другую сторону. Он следует процедуре не потому, что верит в систему, а потому, что система – единственный поводок, которому он доверяет удерживать тёмные импульсы, десятилетиями притворяясь, что их не существует.

Я видел эти импульсы. Я навещал его во снах, пока он спал в доме Серы. Я видел комнаты, которые он держит запертыми. Ту версию его самого, которой нравится наблюдать из-за стекла собственной дисциплины терпеливыми, голодными глазами.

Он выбирал правильную сторону каждый божий день, даже когда это стоило ему дорого. Даже когда Сера вошла в его жизнь, волоча за собой такие тени, к которым я не имел никакого отношения. Он выбирал правильную сторону, а потом всё равно выбрал её.

И всё же такой мужчина не продаёт свою душу легко.

Но договор требует согласия. Слова должны быть произнесены. Воля должна присутствовать. Душа должна быть отдана, а не украдена.

А он без сознания.

Я наклоняюсь ближе. Моя форма уплотняется, лицо проступает из темноты, черты собираются из тени, холода и памяти о том, как выглядят лица.

– Эдди, – его имя у меня во рту звучит иначе, почти официально, так, как говорят с тем, чьё суждение уважают, даже если ты – тварь, которая живёт у него под кроватью.

Ничего. Его веки не дрогнули. Его сердце продолжает пьяно спотыкаться к тишине.

Я пускаю свои тени глубже, пока не чувствую его внутри, всё ещё там, всё ещё цепляется за жизнь.

Ты умираешь, – говорю я ему, разум кРазуму, смысл, вдавленный в смысл. Ты это знаешь. И ты знаешь, что я могу тебя спасти.

Его сознание обостряется.

Цена абсолютна. Твоя душа. Привязанная ко мне. Ты будешь моим так же, как Сера моя. Так же, как Джеймс мой. Привязанный. Изменённый. Сильнее. Но меньше ты, больше я.

Долгая тишина.

Затем: Я не был собой с тех пор, как встретил её.

Правда этих слов резонирует сквозь тьму между нами. Он перестал принадлежать себе в тот миг, когда решил лгать ради Серы бессчётное количество раз. Нарушать закон, который поклялся защищать, потому что женщина с тенями в глазах посмотрела на него и увидела нечто, достойное доверия. Каждый выбор после этого был тем, как он шёл за ней по тёмной дороге.

Теперь он здесь. В конце.

Винсент, – его сознание давит и заостряется.

Всё ещё там.

Пауза, движение изнутри, затем:

Сделай это.

Два слова. Те же два слова, что Джеймс произнёс на полу Серы.

Решение продолжать существовать не потому, что жизнь драгоценна, а потому, что осталось что-то незавершённое. Чудовище до сих пор ходит на свободе. Женщина, которую он любит, до сих пор в опасности.

Я не колеблюсь.

Больше теней входит в него так, как вода входит в камень, находя трещины, расселины, раны. Я просачиваюсь сначала в плечо, пронизывая раздробленную кость, заполняя пустоты холодом, который удерживает обломки вместе.

Его тело бьётся в судороге на асфальте. Спина выгибается. Правая рука скребёт по замёрзшей крови. Но он не просыпается.

Лёгкое – самая важная работа. Я скольжу дальше в его грудь. Моё теневое щупальце хватает пулю и вытягивает её назад по траектории входа.

Пуля выходит в фонтане тёмной крови и падает на асфальт с тихим мокрым звяком. Я немедленно запечатываю рану за ней, тени затапливают канал, вытесняя кровь.

Всё это время я чувствую его душу.

Она структурирована. Библиотека, где каждая книга стоит на своей полке, каждый ящик подписан, каждая дверь заперта.

Но под этим порядком, в подвале библиотеки, за дверью, запертой на замок, к которому нет ключа…

…тёмная комната.

Там он держит ярость, которой нет выхода. Скрытые желания. Ту часть, которая смотрела, как Сера улыбается с кровью на руках, и чувствовала не ужас, а голод.

Я не открываю эту дверь, но задеваю её, проходя мимо. Замок содрогается, и то, что живёт за ним, тоже чувствует меня.

Договор между нами встаёт на место. Холод запечатывает последнюю рану. Тени отступают, оставаясь прямо под его кожей, невидимые, но структурные. Его дыхание выравнивается. Его сердце находит свой ритм, теперь с отголоском моего пульса под ним.

Тёмная свита Серы теперь полна.

Его глаза открываются, ясные, острые, более пронзительные, чем были, когда он был всего лишь человеком. Он моргает, глядя на мёртвый уличный фонарь, на замёрзшую кровь, на разбитое окно своей машины. На меня.

– Винсент, – голос его хриплый, но ровный.

Одно слово, произнесённое как цель.

Он резко садится и тут же замечает пулю, которую я только что вытащил из него. Подбирает её с асфальта и кладёт в карман.

Улика, даже сейчас, даже после смерти и перерождения от рук Дьявола в луже собственной крови, детектив собирает улики.

Он садится в машину, заводит двигатель и уезжает, включая поворотник на перекрёстке.

А я следую за ним, под машиной, вокруг неё, в каждой тени, которую отбрасывают фары. Я – дорога под его шинами, и ночь над его крышей, и холодный воздух, сочащийся сквозь разбитое окно.

Винсент Хэрроу понятия не имеет, что за ним идёт.