Текст книги "Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)"
Автор книги: Холли Райан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 39 страниц)
ГЛАВА 8
АЗРАЭЛЬ
Яповсюду.
Я тьма между каждой молекулой воздуха, холод, живущий за каждым закрытым веком, тишина под каждым звуком, который издаёт этот спящий город.
Слишком много лет я был чем-то сжатым. Кулаком, стиснутым так крепко, что кости скрежетали друг о друга. Семь слов, вырезанных в камне, давили на меня со всех сторон, схлопывали моё сознание до размеров гниющего дома, до границ одного участка, до клетки имени, которое я не мог вспомнить.
Пока не вспомнил.
Теперь клетка – пепел. Теперь имя – моё.
И я голоден.
Город расстилается подо мной, как пиршество. Каждая тень – дверь. Каждый сгусток темноты – приглашение.
Я мог бы выпить его целиком. Мог бы влиться в каждое тёмное пространство этого города и отравить его, пока голод, который пожирал меня заживо, наконец не утихнет.
Но я не питаюсь.
Пока нет. Не сейчас.
Потому что она на востоке. И нить, соединяющая нас, тонкая, приглушённая, ослабленная клеткой, похожей на мою, пульсирует её сердцебиением. Медленным и упрямым, ритмом женщины, которая решила, что она ещё не закончила и не закончит, пока сама не скажет.
Я следую за ним.
Город расплывается подо мной. Я не движусь сквозь пространство так, как движутся живые. Я не вытесняю воздух, не отталкиваюсь от земли, не договариваюсь с физическим миром о проходе.
Я простоесть там, где есть тьма, а тьма повсюду, и потому я теку на восток. Мимо редеющих кварталов, где дома уступают место сетчатым заборам и бетону. Мимо промышленного пояса, где заводы спят в собственной ржавчине. Через железнодорожные дворы, где брошенные вагоны стоят на мёртвых путях.
Я пробую город на вкус, пока иду. Каждая тень, через которую прохожу, даёт мне что-то, но этого недостаточно. Этого никогда недостаточно. Печать морила меня голодом так долго, что голод стал частью моей структуры, вплёлся во всё, что можно назвать моим существом. Я буду голоден, пока вселенная не схлопнется обратно во тьму, из которой пришла.
Но голодным я могу быть потом. Пировать могу потом.
Сейчас есть только нить. Только её сердцебиение. Только восток.
След ведёт мимо мясокомбината, мимо заброшенного элеватора24, который торчит на фоне предрассветного неба, как полый зуб. Мимо рядов пустых складов с разбитыми окнами.
А потом… там.
В стороне от остальных, почти за сотню метров потрескавшегося асфальта и мёртвых сорняков. Несколько ангаров, неприметных и без окон. Такие строения существуют, чтобы о них забывали, чтобы растворялись в визуальном шуме промышленного распада, пока взгляд скользит мимо, даже не отмечая их присутствия.
Умно. Алый Палач понимает маскировку так же, как я понимаю тьму.
Но я вижу. Вижу, потому что она внутри одного из них, и её сердцебиение зовёт меня сквозь бетон, сталь и грубую Печать, которую он вырезал с её именем внутри.
Я опускаюсь на здание, как ночь, пришедшая раньше времени.
Тени вокруг строения откликаются на меня мгновенно. Я сгущаю их, углубляю. Оранжевое свечение далёкого фонаря, едва добирающееся сюда, мерцает и гаснет. Тьма становитсямоей.
Температура обрушивается. Иней ползёт по бетонной площадке вокруг ангара, кристаллизуя влагу в воздухе в тонкую, сверкающую корку льда. Он взбегает по стенам из гофрированного металла, растрескивая краску, выбивая заклёпки, сталь стонет, сжимаясь. Навесной замок на двери погрузочной платформы покрывается инеем, механизм клинит, когда лёд расширяется внутри личинки.
Я мог бы разорвать здание на части.
Мысль приходит вместе с голодом, два переплетённых порыва. Я мог бы сорвать стены с фундамента, как кору с мёртвого дерева. Мог бы отогнуть крышу, как крышку консервной банки, и протянуть руку внутрь за тем, что принадлежит мне. Мог бы обрушить всю конструкцию внутрь, раздавить всё внутри тоннами стали и бетона, а потом просеять обломки в поисках её сердцебиения.
Но Сера внутри. Возможно, мужчина, который её забрал, тоже. И если я обрушу строение, обломки могут убить её раньше, чем я доберусь до неё. А если прорвусь сквозь стены всей силой того, чем я являюсь, освобождённый, не насытившийся, с яростью, сжатой больше века и наконец выпущенной наружу, ударная волна может навредить единственному существу в этом мире, которому я не причиню вреда.
Терпение.
Я научился ему в заточении. В долгие, медленные годы, пока давил на клетку, которая не поддавалась. В годы тишины, когда забыл собственное имя и мне не оставалось ничего, кроме как существовать в щелях между гниющими досками и слушать, как дом оседает вокруг меня, словно гроб, в который забивают крышку.
Тогда я ненавидел терпение. Это была не добродетель. Это был приговор.
Теперь это оружие.
Я просачиваюсь внутрь через тонкую трещину там, где дверь погрузочной платформы встречается с бетонной площадкой. Щель не шире ребра монеты, но меня не ограничивают ни ширина, ни масса, ни грубые рамки физической формы.
Я ползу сквозь зазоры в растворе там, где стены из шлакоблоков сходятся с металлическим каркасом. Через вентиляцию, через ржавые воздуховоды, которые больше не выдыхают спёртый воздух, через фильтры, забитые годами запустения.
Заполняю здание собой.
Каждая тень становится моей. Каждый тёмный угол, каждый сгусток мрака под металлическими стеллажами, каждое место, куда не достаёт красный свет аварийного выхода. Я тьма за опорными колоннами. Я холод, собирающийся в сливных решётках. Я тишина в этом мёртвом месте.
Я повсюду внутри этих стен, и я наблюдаю, и я терпелив.
Я нахожу её.
Она лежит на боку внутри Печати Растворения, с другим своим человеческим именем, начертанным в центре. Эта Печать куда меньше моей. Пропорции верны, но сделана она не так хорошо. Я чувствую трещины, которые она уже нашла, три слабые точки, где Алый Палач не уделил достаточно времени.
Моя великолепная девочка. Даже в клетке, даже голодная, даже истощённая, она – совершенство.
И она дышит, едва-едва, медленным, неглубоким ритмом тела, берегущего последние ресурсы. Губы потрескались. Кожа бледная под багровым светом аварийного выхода. Свежие порезы отмечают ключицу, а под рубашкой есть новые.
Он работал над ней, медленно снимая слои её кожи. Медленно выпуская из неё кровь.
А её ногти…
Её ногти накрашены красным.
Он накрасил ей ногти, пока она была слишком слаба, чтобы помешать ему.
Дешёвый, кричащий цвет наполняет меня яростью. Она приходит из того места, где я существовал до того, как у меня появилось имя, до того, как меня сжали в тень, дым и отрицательные пространства между вещами.
Это ярость самого Ада.
Но я оседаю в темноте и жду, потому что Алого Палача здесь нет. Ангар пуст, если не считать Серы. Он ушёл, но вернётся. Навязчивая сила, которая им движет, не из тех, что позволяют бросить работу посреди откровения.
И когда он снова войдёт через эту дверь, он ступит в здание, которое больше не здание.
Это я.
Каждая тень. Каждый угол. Каждый вдох холодного воздуха. Тьма, на которую он полагается ради уединения, ради укрытия, ради интимного театра своей работы, теперь принадлежитмне. Он этого не узнает, не почувствует разницы.
Я об этом позабочусь.
Но тьма вокруг него будет смотреть, слушать.
Я придвигаю своё сознание ближе к Сере, не касаясь Печати. Я не стану рисковать отдачей, не когда она внутри, но зависаю достаточно близко, чтобы, если она всплывёт из того неглубокого беспамятства, куда провалилась, она могла почувствовать меня. Могла ощутить, как холод становится глубже градус за градусом. Могла почувствовать, как тьма сгущается вокруг неё, словно одеяло, сотканное из самой ночи.
Я здесь. Если Алый Палач вернётся, я не буду милосерден.
Её сердцебиение продолжает пульсировать.
Джеймс идёт. Я чувствую его новую связь, как вторую нить, более грубую, чем связь с Серой, более деловую: солдат с командиром, кулак с рукой, которая его бросает, но она крепкая и всё ближе. Его холодно-быстрый пульс несётся на восток вместе с Эдди.
Я обвиваю себя вокруг здания.
И жду.
ГЛАВА 9
ЭДДИ
Я веду машину как человек, которому больше нечего терять.
Стрелка спидометра держится на ста шестидесяти на жилых улицах, на ста восьмидесяти, когда мы вылетаем в промышленный коридор, и я уже включил полицейские мигалки на своей машине без опознавательных знаков. Руль скользкий под ладонями. Челюсть ноет от того, как сильно я её сжимаю.
Рядом со мной Джеймс сидит, подавшись вперёд, на пассажирском сиденье, упираясь обёрнутыми тенью руками в приборную панель.
Ему следовало бы быть в реанимации. На аппарате ИВЛ, подключённым к пакетам с кровью и физраствором, пока хирурги пытаются восстановить всё, что Алый Палач разобрал у него внутри. Вместо этого, если не считать цепляющихся теней, полосующих его тело, он выглядит как новенький. Вместо этого от него исходит такая сосредоточенная напряжённость, что воздух в машине кажется сжатым.
– Направо, – даже в его голосе появилось новое качество, грубее, холоднее, словно пакт с Азраэлем осадил иней на его голосовых связках. – Он тянет меня направо. За железнодорожные пути.
Поворачиваю, не задавая вопросов. Три недели назад я бы никогда не стал следовать навигационным инстинктам шотландского безумца, привязанного к демону кровавым пактом, заключённым на полу гостиной моей девочки.
Мы пролетаем последний жилой квартал и въезжаем в промышленный пояс. Уличных фонарей здесь меньше, они стоят дальше друг от друга. По обе стороны дороги тянутся склады и производственные здания, многие закрыты, парковки пусты, сетчатые заборы провисли под тяжестью запустения. Уичито забыл об этой своей части много лет назад.
Идеальные охотничьи угодья для человека, которому нужна приватность, пока он пытает.
– Прямо, – говорит Джеймс. – Потом налево у элеватора.
Я сворачиваю налево. Дорога сужается, асфальт крошится по краям, сорняки пробиваются сквозь трещины. Мы проезжаем мясокомбинат, ряд складских боксов с ржавыми дверями и остов заправки.
Потом добираемся до ангаров.
Их шесть, сгрудившихся на самом восточном краю города, где когда-то работал старый муниципальный аэродром.
– Там, – говорит Джеймс, и его рука отрывается от приборной панели, чтобы указать. – Тот. Тёмный.
Я вижу, и от этого в животе оседает холод, потому что то, на что я смотрю, не должно быть возможным. Ангар без окон, стоит в стороне от соседей, почти за сотню метров потрескавшегося асфальта, и тьма вокруг него неправильная. Это не естественная темнота предрассветной тени или неосвещённого бетона.
У этой тьмы есть глубина и вес, как у той, что в доме Серы. Она липнет к зданию, такая плотная, что, кажется, поглощает слабый свет неба и фар машины, которые я забыл выключить.
Теперь я их выключаю и паркуюсь с дальней стороны четвёртого ангара, вне поля зрения. Кроме Азраэля, здесь, похоже, никого нет, но внешность обманчива.
Температура падает, когда мы торопливо выходим из машины. Холод минует одежду и сразу добирается до костей. Иней кристаллизуется на лобовом стекле, узоры расползаются от краёв к центру, словно что-то выдыхает зиму на стекло. Моё дыхание туманится густыми белыми клубами.
Мы замедляемся, стараясь как можно тише ступать по гравию, покрытому инеем, и я чувствую это: присутствие, пропитавшее воздух вокруг ангара. Азраэль не просто внутри этого здания. Он иесть здание. Каждая тень, каждый холодный карман, каждый квадратный сантиметр темноты захвачен, занят и превращён в оружие, ждущее цель.
– Он здесь? Алый Палач? – спрашиваю я, доставая пушку из-за пояса.
Джеймс сгибает теневые кулаки.
– Папочка говорит, нет.
– Тогда скажи ему, пусть сбавит свою демоническую хрень с темнотой. Если он всё-таки появится, нам не стоит давать ему понять, что мы здесь.
Здание мгновенно светлеет, возвращаясь к своему изначальному грязно-серому цвету. Температура поднимается, и моё дыхание снова становится невидимым в воздухе.
Улыбка Джеймса раскалывает лицо.
– Айе, ты сам ему это сказал. А теперь пойдём спасать нашу Королеву, и, надеюсь, выродок всё-таки явится.
Я киваю и проверяю пистолет. Потом достаю запасной из кобуры на лодыжке, проверяю заряд и засовываю за пояс сзади, у поясницы.
Несколько оставшихся теней едва заметно расступаются перед нами, показывая путь к погрузочной платформе ангара. Мы подходим к ржавой металлической двери, запертой на тяжёлый кодовый навесной замок.
Джеймс проходит мимо меня и сжимает замок обёрнутой тенью рукой. Мгновение ничего не происходит. Потом я вижу как отростки тени текут из его пальцев внутрь корпуса замка, просачиваются в замочную скважину, в зазоры между дужкой и корпусом, в сам механизм. Отростки прощупывают, смещаются, давят в местах, куда не добрался бы ни один инструмент.
Замок щёлкает и открывается.
Джеймс снимает его и прячет в карман, глядя на меня с ухмылкой.
– Завидуешь моим новым фокусам?
Я открываю рот, чтобы сказать ему «нет». Но я действительно немного завидую, чёрт подери.
Как можно тише его тени поднимают для нас дверь. Она катится по направляющей со стоном ржавых подшипников, от которого я морщусь. Звук эхом разносится внутри ангара, как объявление.
Ну всё, к херам скрытность
Джеймс смотрит на меня, и вот она снова, та ухмылка, куда темнее, чем прежде.
– После вас, детектив.
Поднимаю служебный пистолет с фонариком под стволом, луч режет темноту белым конусом.
Я вхожу. Ангар огромен, с высокими потолками, бетонным полом, уходящим на пятьдесят метров во все стороны, и опорными колоннами через равные промежутки, которые отбрасывают длинные тени в красном свечении аварийного выхода у дальней стены.
Красный свет заливает багрянцем часть ангара, включая складной стол в двадцати метрах от нас. Более яркое свечение исходит от чего-то на столе, но я пока не вижу, от чего именно. Даже с фонариком видно немного.
Джеймс входит следом и закрывает за собой дверь, погружая ангар в ещё более густую темноту.
Я иду к столу.
А потом вижу её.
Серу.
Она лежит на боку, подтянув колени, чёрные волосы веером рассыпаны по бетону, как тёмный нимб.
Она не двигается.
Я бросаюсь к ней, сердце стучит в горле.
Падаю на колени рядом и направляю на неё фонарик, пальцами ищу хоть какой-то признак жизни.
Дыхание слабое и неглубокое. Губы потрескались. Кожа бледная. Свежие порезы отмечают руки, плечи, точные линии, которые я узнаю по каждой фотографии с места преступления в своих файлах.
А ногти у неё накрашены красным.
Вид этого цвета на её руках бьёт по мне сильно, как удар в грудь, вытягивающий воздух из лёгких.
Он поставил на ней свой завершающий штрих, словно она уже закончена, уже его, уже готовая работа в его галерее раскрытых истин.
Осталась только её смерть, которая не может быть далеко, а потом финальная поза, в которую он укладывает всех своих жертв.
В нескольких метрах позади меня Джеймс издаёт низкий, гортанный звук. Такой звук издаёт пёс, прежде чем вырвать кому-нибудь глотку.
Тогда я понимаю, почему он стоит так далеко. Я стою на коленях внутри Печати Растворения, вырезанной в бетонном полу в центре ангара, меньше той, что была в подвале Серы, но безошибочно узнаваемой. В каждой вершине слова, которые я теперь знаю наизусть. А в центре, её настоящее имя.
«ПЕНЕЛОПА».
– Сера, – держу голос тихим, ровным. – Сера, ты меня слышишь?
Её веки трепещут. Губы шевелятся без звука.
А потом отовсюду и ниоткуда, из теней, собирающихся в каждом углу, из тьмы, цепляющейся за потолок, из самого холодного воздуха, голос.
Голос, полный такой ярости, что бетон вибрирует у меня под коленями:
– ОН ЗДЕСЬ.
Я резко выпрямляюсь и поднимаю пушку.
Позади меня рычит Джеймс.
Он здесь. Алый Палач здесь.
Я смотрю вверх, в темноту, где две точки угольного света горят, как умирающие солнца, и с абсолютной ясностью понимаю: мы не спасаем Серу от Алого Палача.
Мы только что расставили ловушку.
И Алый Палач возвращается в здание, которое больше не здание.
Это пасть.
И она очень, очень голодна.
ГЛАВА 10
ДЖЕЙМС
Мне для этого не нужны глаза.
Темнота – теперь карта под моей кожей, город холода и жара. Колонны ангара, более холодные жилы. Стол с инструментами, яркий, аккуратный прямоугольник металлического холода. Печать, рана в комнате. А в её сердце…
Моя Молитва. Свечение внутри более глубокой ночи. Слабое, айе, но не погасшее.
– Спокойно, парень, – шепчу я монстру, гудящему у меня под рёбрами. – Не будем портить ужин, сожрав повара.
Папочка взбирается к потолку и ждёт. Я двигаюсь так, как научили меня тени, моё тело превратилось в терпение. Эдди призраком скользит вдоль стены справа от меня, пистолет держит низко. Мы настоящая маленькая процессия, Церковь Святых Грешников, явившаяся забрать десятину.
Дверь ангара снова катится вверх.
Это он.
Алый Палач.
Вид его заставляет ярость внутри меня кипеть ещё жарче.
На нём рюкзак, в руке фонарик, маленькая тактическая штука, тугой белый конус прорезает мрак. Он входит, как человек, пришедший в свой кабинет, совершенно никуда не спеша. Проводит лучом по стульям, столу, инструментам, Печати, но не по ней. Проверяет свой театр, прежде чем полюбоваться своей звездой.
Луч режет ровно там, где я был. Я уже за его спиной, достаточно близко, чтобы почувствовать чистый запах, от которого раздражённо сводит зубы.
Он ещё не знает, что что-то не так.
Я мог бы его прикончить. Одно движение, один неправильный угол, и свет в его глазах погас бы, как дыхание на спичке.
Но теперь у меня в груди вырезан завет, и он гласит: Королева должна увидеть убийство.
А сейчас она не может, слишком близко к порогу смерти.
Так что я жду. Позволяю темноте рассказывать ему истории о том, кто на самом деле здесь всё контролирует… пока что. Позволяю холоду медленно, как прилив, ползти по полу, облизывая его ботинки.
А потом мне надоедает медленность, и я подбрасываю звук на три колонны дальше, скольжение моих теней по свободному камешку.
Он резко оборачивается. Плечи напрягаются, и чудище внутри него поднимает нос.
Он поворачивается обратно, и когда это происходит, я уже в двух метрах от него, весь зубы и огонь.
Он вздрагивает. Полнотелая судорога, проходящая от пяток до линии волос, и луч фонарика выхватывает моё лицо, мою ухмылку, мою исполосованную тенями кожу, мои глаза, горящие заёмной тьмой.
– Помнишь меня? – спрашиваю дружелюбно, как на причастии.
Его самообладание трескается, и я это вижу: перерасчёт, стремительный пересмотр каждого допущения, с которым он сюда вошёл. Он думал, я умер на газоне Серы. Думал, зверь истёк кровью.
Сюрприз!
Тени забирают его.
Они взлетают по его ногам, как голодные псы, и тащат на два шага вбок. Он давится собственным вдохом и тяжело спотыкается, роняя фонарик. Тот уезжает под стол, луч гаснет под пяткой, сделанной из ночи.
Ещё одна моя тень.
Я бросаюсь на него. Мы вместе врезаемся в бетон, но это мой пол, не его. Я приземляюсь мягко, а он ударяется жёстко, хотя рюкзак принимает на себя основную силу падения. Его голова цепляет ножку стула. Поднос со скальпелями подпрыгивает и звенит.
Он быстрее, чем я ожидал. Крючковатое лезвие оказывается у него в руке между одним вдохом и следующим. Он вслепую полосует там, где должно быть моё горло, если бы я был хорошим мальчиком и оставался там, где свет в ожидании меня увидеть.
Яне хороший мальчик. Никогда им не был.
Но щёку он мне всё равно задевает. Боль, как поцелуй, который мне нравится.
– Ох, вот оно, – бормочу я, и моя ухмылка кажется яркой, как богохульство.
Другой рукой он что-то бросает. В темноте оно похоже на маленькое серое яйцо, плотное, тяжёлое. Оно разбивается о мою грудь, и мир становится белым и неправильным.
Каждый волосок на руках встаёт дыбом. Пазухи взвывают. Мои тени кричат ещё громче.
Что за хуйня?
– Соль, – рычу я и отталкиваюсь от него.
Она жжёт нос без запаха, пыль, состоящая из одних острых граней. Она рассыпается по полу, как зима, смолотая в порошок, и мои тени кричат. Папочка издаёт звук, похожий на пар. Глаза слезятся, череп звенит.
Там, где соль касается меня, тьма прижимается к телу так плотно, будто может заползти обратно в кости и спрятаться. Не может.
Пыль касается костяшек, и чёрные повязки отшатываются, шипя. Боль волной проходит прямо к моему сердцу и сердцу Папочки. Монстр у меня под рёбрами рычит.
Я бросаюсь мимо соли, в более чистую темноту. Тени снова оседают, раненые, но целые. Ожоги стихают до глухой пульсации.
Соль. Выродок принёс соль, чтобы отбиваться от чудовищ. Простота этого царапает мне кожу.
Алый Палач поднимается, дыхание распиленное, глаза широко раскрытые и расчётливые. Спорю, во втором кармане у него ещё один маленький фокус. Ещё соляные яйца.
Какой же умный хуй.
Голос Эдди резко прорезает багрянец:
– Руки за голову! На землю! Живо!
Голова Алого Палача дёргается на звук, как дёргается добыча, когда лает новый волк.
Я оказываюсь на нём раньше следующего вдоха. Мой обёрнутый тенью кулак попадает ему точно в челюсть. Его лицо отлетает вбок, и я чувствую, как удар проходит через тёмные шины на костяшках и поднимается по руке, как гимн, спетый в тональности насилия.
Он снова возвращается с крючковатым скальпелем. Господи, этот мужик не сдаётся, и идёт по сухожилиям, пытается сделать руку, которой я его ударил, бесполезной. И попадает. Горячая линия раскрывается вдоль предплечья, кровь выступает тёмной на ещё более тёмных повязках.
– Ох, как дерзко, – говорю я и врезаюсь лбом ему в нос.
Хруст.
Хрящ поддаётся со звуком, будто наступили на скорлупу грецкого ореха, и кровь заливает его лицо, превращая ничем не примечательные черты во что-то почти интересное. Он пошатывается. Скальпель падает, звеня по бетону.
Но из его руки летит ещё одно соляное яйцо. Хитрый мелкий засранец. Завеса ночи скользит к нему в воздухе и уносит, как грешника к крещению, сбрасывая в аккуратную кучку в пяти метрах от нас. Соль шипит, и Папочка тоже.
– Ты принёс реквизит, – говорю я, обходя Алого Палача по кругу. – А я привёл церковь.
Он пятится к своему столу с инструментами, даже не глядя. Парень умеет считать расстояния во сне. Ему нужно добраться рукой до железа. Я не даю.
Эдди тоже не даёт. Он призраком скользит влево и всаживает пулю в бетон в нескольких сантиметрах от передней ноги Палача. Рикошет вспыхивает так ярко, что отпечатывается у меня на сетчатке, а треск выстрела заполняет ангар звуком, который отскакивает от каждой стены и возвращается ещё злее.
Не промах. Послание.
– Руки за голову, ублюдок, – говорит Эдди, голос низкий, как могила. – Или попробуй ещё раз.
Алый Палач пробует ещё раз.
Он разворачивается, хватает камеру на штативе обеими руками и поднимает, как посох. Я шагаю вперёд с улыбкой, потому что я глупый мужчина, которому нравится, когда его бьют. Он услужливо выполняет. Алюминий трещит о мои теневые рёбра.
Удар ощущается как давление, а не боль. Тени поглощают его, перераспределяют, превращают удар в глухой гул, который моё новое тело обрабатывает и отбрасывает.
Я цепляю его лодыжку пяткой, и мы снова валимся вместе. На этот раз сверху остаюсь я, и инструмент тоже у меня. Крючковатый скальпель мой, украденный при падении, а камера его. Я подношу острие крючка прямо к его уху, чтобы он услышал идею прежде, чем она станет фактом.
Он пытается отвернуться.
– Смотри на меня, – кричу ему, и мой акцент становится густым, как торф, потому что теперь я полон своим монстром, а гимн звучит громко.
Его взгляд мелькает к Печати. К Молитве.
– А. А. А, – укоризненно тяну я и выворачиваю ему два пальца вбок.
Указательный и средний, согнутые под углами, которых Бог не придумывал, суставы хлопают со звуком пузырчатой плёнки.
Он задыхается, но не кричит. В этом мужчине под всем психозом есть немного достоинства. Пока, по крайней мере.
– Джеймс, он нужен нам живым, – Эдди подходит ближе к краю Печати, глаза на Алом Палаче, пистолет ровный, дыхание как метроном. – Нам нужно, чтобы он заговорил. Сколько мест. Какие запасные варианты. Что он здесь заминировал. Всё.
Папочка скользит тьмой по полу, как рукой, шарящей под мебелью, и находит аккуратную сетку маленьких подарков, которые Палач прятал. Ещё соляные яйца. Несколько стеклянных пузырьков, примотанных к балкам. Провода-растяжки. Его уроненный рюкзак, из которого высыпалась коллекция книг по демонологии и фольклору. Тени собирают всё это и уносят в угол. Алый Палач смотрит, как его запасные планы уплывают, и в нём наконец что-то мерцает.
Трещина в фарфоре.
– Глянь-ка, – бормочу, наклоняясь достаточно близко, чтобы он мог пересчитать мои зубы. – Даже твои фокусы хотят исповеди.
Его рука мелькает к моему горлу.
Он быстрый. Я голоднее. Я ловлю его запястье на лету и выкручиваю. Сустав сдаётся со звуком, который можно было бы упаковать в подарок. Он задыхается. Я ставлю колено ему на грудь и давлю, пока рёбра не начинают возмущаться.
– Тебе, сука, надо поклониться Королеве, – говорю я ему.
Я поднимаюсь, увлекая его за собой, и тащу за воротник по полу.
Он сопротивляется локтями, коленями и приёмом «мёртвого веса», но я таскал грешников и покрупнее.
Мы останавливаемся у края Печати.
Внутри моя девочка – разрушенное чудо, которого мир не заслуживает. Красное на ногтях, будто он уже поставил свою подпись. Красное на коже, будто он пытался написать на ней евангелие.
Она очнулась и смотрит на него. Всё ещё лежит. Всё ещё голодает. Всё ещё так яростно стучит в дверь смерти, что дерево вот-вот пойдёт щепками. Но очнулась. Её глаза открыты, и в них такая чистая, сосредоточенная ярость, что тени вокруг неё сочувственно рябят.
Ох, моя Молитва. Я никогда не видел зрелища прекраснее, чем её гнев, направленный на мужчину, решившего, что сможет её уничтожить.
Я подтаскиваю его ближе.
– Поклонись Сере.
– Пенелопе, – говорит он, потому что именно это имя он вырезал, и он ни во что не верит сильнее, чем в то, что может врезать в кожу и камень.
Её глаза, сплошная зима.
– Не… та девочка.
Он игнорирует меня и смотрит на Эдди через моё плечо.
– Ты не выстрелишь, – говорит он. – Можешь попасть в своего дружка. К тому же тебе нужно то, что у меня в голове. Ты сам сказал.
– Ты прав, – отвечает Эдди. – Но тебе не нужны обе ноги.
Без малейшего колебания он стреляет ему в икру.
Алый Палач кричит, чистым, высоким звуком, лишённым философии, самообладания, каждого притворства, которым он когда-либо оборачивал своё насилие. Просто мужчина, которому больно. Просто мясо, нервы и правда, на которой он так, блядь, помешан, поданная ему обратно на пуле.
Он валится на бок, руки летят к ране. Кровь сочится сквозь пальцы, но холодные тени Папочки тянутся к нему нитями и замедляют её до слабого подтекания, иней кристаллизуется по краям раны.
Нельзя же дать ему истечь кровью, понимаешь?
– Поклонись ей, мать твою! – кричит Эдди, и у меня звенит в ушах.
– Айе, – говорю я Эдди, не оглядываясь. – Вот он, мой детектив.
Я приседаю, наклоняюсь к уху Палача и опускаю голос совсем низко:
– Слушай меня. Ты знаешь литургию? Она звучит так: мы не поклоняемся у твоего алтаря. Ты будешь поклоняться у нашего. А мы велели тебе поклониться.
Он со стоном смеётся сквозь стиснутые зубы, всё ещё думая, что он умный.
Дыхание Серы сбивается.
– Джеймс. Эдди.
Я замираю. Каждая часть меня стихает от её голоса. Этот звук, всё. Надломленный, сухой, едва слышный, но всё.
– Что тебе нужно? – спрашиваю я, не сводя глаз с Алого Палача. – Скажи. Я принесу, убью, поцелую, в каком порядке захочешь.
– Воды, – её язык смачивает рассечённую губу.
Из темноты выкатывается бутылка, подарок от Папочки из… откуда-то. Эдди уже движется к ней. Подхватывает, откручивает крышку и пересекает линии Печати легко и быстро.
Он осторожно подносит бутылку к её губам. Она пьёт, как грешница, получившая прощение. Её глаза закрываются на один вдох и открываются уже острее.
– Ещё, – шепчет она.
– Медленно, – он даёт ей ещё, одной рукой поддерживая затылок, его пальцы исчезают в её тёмных волосах.
Линия её горла движется. То, что осталось от моей души, пытается покинуть тело и поселиться в этом глоткѐ.
– Хорошая девочка, – говорю я, и монстр внутри меня мурчит, потому что она пьёт, живая, и смотрит на меня так, будто я драматично вернулся к жизни.
Она кашляет, смотрит на Алого Палача, и что-то в её выражении оседает. Что-то окончательное.
– Он поклонится… когда я буду стоять.
– Пора уходить, – говорит Эдди. – Он нужен нам на ногах.
– Могу понести его на палке, – бодро предлагаю я.
– Живым, – хрипит Сера.
Её глаза не отрываются от Палача.
– Айе, и тогда он точно поймёт, что проебался, – наклоняюсь так, чтобы он почувствовал холод, исходящий от меня. – Слышишь её? Женщина, которую ты считал холстом? Она художник. А ты – красный цвет.
Папочка движется, как грозовая туча, которая учится улыбаться. Бетонный пол вибрирует под ним, мурчание, которое я чувствую в своих костях, стянутых теневыми шинами.
– Папочка, – выдыхает моя Молитва, прежде чем снова теряет сознание.
– Ну что ж, – говорю я, вставая. – Закуска была. Подаём основное.
Я дарю Алому Палачу милосердную доброту, пинок в висок, нежный, как колыбельная. Он отключается.
Эдди убирает оружие в кобуру.
– Обещаешь, что подождёшь с убийством?
Тьма внутри меня гудит.
– Я очень, очень постараюсь.
