Текст книги "Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)"

Автор книги: Холли Райан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 39 страниц)

ГЛАВА 6

СЕРА

Время, странная штука, когда тебе не с чем его сверять.

Ни окон. Ни часов. Ни телефона. Красный аварийный свет не становится ярче, не тускнеет и не проходит через хоть сколько-нибудь милосердный цикл дня и ночи. Только это постоянное багровое сияние, превращающее мир в фотолабораторию, где проявляется лишь моё собственное медленное разрушение.

Во рту песок. Губы потрескались в уголках, и когда я облизываю их, чувствую вкус меди, что на данный момент ближе всего к увлажнению из всего, что у меня было с тех пор, как игла вошла мне в шею. Желудок перестал урчать несколько часов назад и перешёл к более глубокой, тихой жалобе. Такой, которая не заявляет о себе драматично, а просто медленно, методично начинает пожирать саму себя.

Алый Палач никуда не спешит. Возможно, именно это в нём страшнее всего. Не скальпели, не камера, теперь установленная на штативе и направленная на меня, не запись с Джеймсом, крутящаяся по кругу на экране ноутбука. А терпение. Абсолютная, безмятежная уверенность, что время на его стороне. Что он может просто ждать, пока моё тело само сделает за него бо̀льшую часть работы, пока обезвоживание, голод и медленная вытяжка Печатью моей энергии не сдерут меня до чего-то управляемого.

До чего-то, что не сможет дать отпор.

Печать голодна. Только так я могу это описать. Чем дольше я здесь, тем сильнее это ощущается как низкая, постоянная тяга в центре груди, будто что-то вцепилось туда пальцами и ровно, настойчиво тянет.

Тени под моей кожей не отвечают так, как должны. Когда я тянусь к ним, они приходят, но вяло, словно пробираются сквозь холодный мёд.

Они на привязи так же, как и я.

С каждым часом, проведённым внутри неё, Печать тянет чуть сильнее, высасывает чуть глубже, приглушает холодный огонь в моих венах ещё на один градус.

Он ждёт, когда огонь погаснет совсем.

Тогда он начнёт по-настоящему.

Пока я то проваливаюсь, то выныриваю, Алый Палач приходит и уходит. Иногда я слышу его раньше, чем вижу: шаги эхом разносятся по огромному бетонному полу ангара откуда-то с той стороны, которую я не могу точно определить. Иногда он просто появляется у края границы Печати, уже сидит, уже наблюдает, словно телепортировался сюда из той ничем не примечательной жизни, которой живёт между сеансами.

С тех пор как я впервые очнулась, он приходил сюда четыре раза. Или пять. Я сбилась со счёта.

Скальпели и другие инструменты лежат там, за пределами Печати, и напоминают мне, на что он способен, что он планирует, что будет дальше, когда он решит, что мои запасы достаточно истощены.

А ноутбук продолжает воспроизводить запись.

Каждый раз, когда Алый Палач входит, он запускает видео сначала. Крики Джеймса заполняют ангар. Жестяные динамики сплющивают звук во что-то почти абстрактное, и он уже почти не кажется человеческим.

Джеймс это пережил. Он должен был это пережить. Я не приму никакой другой версии событий.

Он жив. Он жив. Он жив.

Я вдавливаю эти слова в кости, позволяю им стать опорой.

Некоторое время спустя Алый Палач сидит на своём складном металлическом стуле сразу за границей Печати, скрестив ноги и сложив руки, а на его непримечательном лице застыло выражение мягкого, учёного внимания. Когда он здесь, я заставляю себя смотреть каждую секунду каждого повтора на ноутбуке, потому что альтернатива, отвести взгляд, а я отказываюсь доставить Алому Палачу удовольствие и позволить ему увидеть, как я вздрагиваю от правды о том, что он сделал.

Он каталогизирует мои реакции, измеряет моё сопротивление.

– Кожа, первая ложь, – говорит он.

Голос у него разговорный. Таким тоном говорят о погоде, комментируют недавно увиденный фильм, ведут светскую беседу на вечеринке, на которую не особенно хотели идти.

– Кожа удерживает нас, очерчивает наши границы. Заставляет верить, что мы отделены от мира, отделены друг от друга. Мы всю жизнь убеждены, что мы отдельные, ограниченные, индивидуальные, – он качает головой. – Но под ней мы все одинаковые. Мясо, нервы и кости. Те же структуры, та же химия, тот же перепуганный зверь, кричащий в ту же пустоту.

Я не отвечаю. Берегу слова так же, как берегу энергию, трачу их только тогда, когда расход может принести что-то полезное.

– Ты снова это делаешь, – любезно замечает он. – Стратегическое молчание. Отказываешь мне в данных, – он не звучит оскорблённым, только заинтересованным. – Большинство к этому моменту уже говорят без остановки. Изоляция, голод и страх заставляют их нуждаться в связи. Даже со мной. Особенно со мной, потому что я единственное доступное человеческое присутствие.

Он склоняет голову.

– Но ты другая. Кажется, тебе и правда комфортно в тишине.

– Я живу с демоном, – мой голос как гравий. – Он не большой любитель разговоров.

Палач на самом деле улыбается. По-настоящему, слабо и искренне, первое подлинное выражение, которое я вижу на этом забываемом лице. И почему-то оно хуже его пустой отстранённости.

– Да. Это честно. Первое действительно незащищённое, что ты сказала.

Что-то в его руках цепляет мой взгляд. Лак для ногтей. Эдди называл этот оттенок «Crimson Kiss». Это подпись Алого Палача, одна из них, по крайней мере. Метка, которую он оставляет на ногтях всех своих жертв.

Страх острый, мгновенный и настоящий. Я не стану притворяться иначе, даже перед собой. Я научила себя не показывать его, не давать ему проступить на лице, но внутри груди он жжёт кислотой. Лак для ногтей пугает конкретно и осязаемо, в отличие от скальпелей. Скальпели – инструменты. Лак – заявление.

И это заявление отдаётся у меня в черепе.

С тобой покончено. Ты завершена. Ты моя.

Винсент был хуже, – говорю я себе.

Говорю это потому, что это всё ещё правда. Винсент был хуже, потому что всё случилось без предупреждения, без философии, без какой-либо рамки вообще. Просто внезапное, тошнотворное разрушение всего, во что я верила о мире и о своей безопасности в нём.

Алый Палач, всего лишь мужчина, у которого слишком много времени, паршивая философия и раздутое чувство собственной духовной значимости.

Всего лишь мужчина.

А мужчин я умею переживать.

– Почему я? – хриплю я.

– Некоторым женщинам нужно то, что я предлагаю, даже если они этого не знают. А потом появилась ты… – он умолкает. – Ты была очевидна с того момента, как въехала в город. Двигаешься так, будто несёшь что-то невидимое и тяжёлое. Ходишь как женщина, которую сломали и собрали заново, но детали поставили не в том порядке.

Я не знаю, что на это сказать, поэтому не говорю ничего.

– Но меня заинтересовал и твой дом, – он слегка наклоняется вперёд, и я снова вижу это, настоящее любопытство, то, что живёт под его психопатской отстранённостью. – Существо внутри него. Я почувствовал его, когда был там, в твоём подвале, с одной из своих жертв. Оно мне не мешало. Не думаю, что ему было дело до меня или до того, что я делал.

Он кивает на Печать.

– Но потом я провёл исследование, и эта Печать, неразрушенная, означает, что с тобой там живёт нечто древнее и голодное, а ты от него не сбежала. Наоборот, пошла к нему. И когда я увидел тени в твоих глазах в «Gas N' Go», я понял, что ты впустила его внутрь, – Пауза. – Оно видит в тебе что-то. Что-то настоящее. Что-то, ради чего стоит привязать себя к тебе. Я тоже хочу это увидеть.

– Может, ему просто нравится, как я трахаюсь.

Он реагирует не так, как я хочу. Не вздрагивает, не краснеет, не показывает вспышку презрения или неловкости, на которую я рассчитывала.

Он просто склоняет голову.

– Уклонение. Грубый юмор, чтобы отдалиться от уязвимости. Ещё одна маска, и действенная.

Он встаёт и крутит между пальцами флакон красного лака.

Сердце бьётся о рёбра.

Он разворачивается и уходит, шаги затихают по бетону, растворяясь в той темноте, что ждёт в дальнем конце ангара. Я слушаю, пока больше не могу его слышать, пока единственными звуками не остаются далёкий механический гул чего-то промышленного и жестяной повтор криков Джеймса из ноутбука.

Тогда я двигаюсь.

В ту же секунду, как он уходит, я тянусь к своим теням всем, что у меня есть.

Они приходят, но вялые, приглушённые, борющиеся с тягой Печати. Но всё же приходят. Тонкие отростки холодной тьмы обвиваются вокруг моих пальцев, как дым, прощупывают воздух, тянутся наружу сразу во всех направлениях. Я посылаю их по полу, вдоль вырезанных линий Печати, прощупывая клетку так, как язык прощупывает треснувший зуб. Ищу слабость. Ищу трещину в узоре.

Печать сопротивляется. Каждый отросток, дотянувшийся на несколько сантиметров до вырезанной границы, упирается в сопротивление, словно течение идёт против моей воли. Давить на него изматывает. Каждая секунда усилия стоит мне энергии, которую я не восполняю. Я не решаюсь снова попробовать пересечь границу. На такую боль у меня не хватит сил.

Но я продолжаю прощупывать.

Потому что у этой Печати должна быть слабость. Алый Палач много кто, но он не специалист по символике с пожизненным опытом изучения и настоящей метафизической связью, которая была у человека, связавшего Азраэля. Он простой человек, который «изучил» Печать по одной книге за несколько недель, самое большее, и понял принципы достаточно, чтобы просто воспроизвести структуру.

Но понимать что-то и посвятить этому жизнь, – не одно и то же.

В построении есть разница. Я это чувствую. Звезда правильная, пропорции верные, но намерение за ней тоньше. Как разница между стеной, которую сложил каменщик, всю жизнь работавший с камнем, и стеной, которую сложил тот, кто прочитал книгу о каменной кладке.

Первую трещину я нахожу у третьей вершины.

Она маленькая, едва тоньше волоса, место, где встречное течение ослабевает на самую малость. Мой теневой отросток прощупывает её, давит, отступает, когда усилие становится слишком затратным.

Но она есть.

Мои тени, да, продолжение моей воли, но ещё и продолжение воли Папочки. Такова природа нашего пакта. Мы переплетены. Его сила течёт сквозь меня, как вторая кровеносная система, моя воля направляет её, его древний голод питает её. Даже здесь, даже приглушённая этой клеткой, эта связь существует.

Он там. Я чувствую его так, как чувствуешь звук, который не можешь до конца услышать, вибрацию в костях. Печать приглушает его, ослабляет связь до чего-то тише шёпота.

Но он там.

И у меня есть Джеймс и Эдди.

Сердце скручивает при мысли о Джеймсе, при виде нынешнего кадра на экране ноутбука. Его лицо застыло посреди крика, а тело раскрыто, как текст, который Алый Палач читал вслух. Возможность, что он мёртв, живёт на краю мыслей, как рана, которую я не стану трогать, потому что, если трону, узнаю, что она глубже, чем я сейчас способна пережить.

Он не мёртв. Он не мёртв.

Он слишком упрямый, чтобы умереть, слишком абсолютно, доводяще предан самой возможности моего выживания, чтобы позволить такой обыденности, как пытки, действительно его убить. Он выследил меня от Канзас-Сити до Уичито, шёл по следу моей ярости от форумов даркнета до «Gas N' Go».

Он не мёртв.

И Эдди… Он прикрывал меня, лгал ради меня, выбрал мою сторону вопреки каждому коповскому инстинкту, который у него есть. Он слишком предан мне и моей жажде мести, чтобы когда-нибудь махнуть на меня рукой.

Они идут. Я знаю, что они идут, так же точно, как знаю собственное сердцебиение. Потому что я знаю их. Я выучила форму их преданности, а она не гнётся.

Я не одна.

Вторую трещину я нахожу у пятой вершины звёздной клетки. Затем третью, едва ощутимую, у первой вершины.

Три слабых места в семи вершинах. Недостаточно, чтобы прорваться, не без большей силы, чем есть у меня сейчас, не пока Печать вытягивает меня, а обезвоживание и голод сужают мой мир до всё меньшего и меньшего круга.

Но достаточно, чтобы знать: клетка не идеальна.

Ни одна клетка, построенная мужчиной, не бывает идеальной.

Алый Палач ждёт, когда из меня выйдет вся борьба, наблюдает, как песок в часах моей жизни утекает вниз.

Он не учитывает того, что я собрала себя заново из обломков женщины, у которой отняли всё, и сделала это без силы демона, без свиты преданных мужчин и без каких-либо преимуществ, которые есть у меня теперь.

Я умею действовать на пустом баке. У меня были годы практики.

Так что там, где моя ярость живёт, дышит и точит себя о точильный камень каждой жестокости, которую я пережила…

Я жду.

ГЛАВА 7

ДЖЕЙМС

Ожидание – это Ад, созданный специально для таких парней, как я.

Я умею драться. Умею истекать кровью. Умею орать, пока мужик ломает мне пальцы, и называть это вторником. Но сидеть на жопе в доме, полном теней, пока женщину, которой я поклоняюсь, где-то в другом месте скармливают безумной философии?

Айе, вот это меня и распускает по нитям.

Ночь складывается в день, а потом снова обратно. Часы стараются, благослови их господь, но время отсчитывает второе сердцебиение. Его. Азраэля. Медленное, как ледник, движущийся у меня под рёбрами, ровное, как барабан. Время от времени я ловлю себя на том, что дышу в его ритме, и мне приходится оттаскивать свои лёгкие обратно к себе, словно я тащу на леске здоровенную рыбину.

Теневые бинты вросли в меня, липкие, как вторая кожа, чёрные, как исповедь. Там, где Алый Палач содрал меня до мяса, тьма снова запечатала меня – не рубцовой тканью, а чем-то таким, что гудит, когда я дышу. Если я сгибаю пальцы, тёмные шины сгибаются в ответ – отзывчивые, живые, как существо, которое выучило форму моих костей и решило остаться.

Это похоже на тигриные полосы по всему телу, и это просто охренительно прекрасно. Из-за них я выгляжу так, будто вышел прямиком из мифа.

Тени подарили мне ещё больше фокусов в рукаве. Если мне лень тянуться за стаканом в шкафчике Серы, я посылаю тени – послушные, как приручённые змеи. Они обвиваются вокруг ручки, поднимают, наливают, подают. Если мне нужно почесать яйца, тени сделают это за меня. Всё равно что получить дополнительные конечности, сделанные из ночи.

Меня это утешает. Тени. Холод. Тьма. Начало того, как моя душа отделяется от моей хватки.

Она мне больше не принадлежит, и каким-то образом это освобождает, словно именно она меня сдерживала. Будто моя душа была тем маленьким якорем, который я всю жизнь волок по дну океана, цепляя за каждый острый выступ. Вроде воспоминания о руках моего отца, о звуке того, как моя мать не кричала, потому что уже усвоила, чтомолчать безопаснее.

Можем записать это в список грехов моего папаши-священника, айе? У моего папаши на этот счёт нашлось бы до хрена мнений, но мне похуй. Продать свою бессмертную душу демону? Он бы поставил меня на колени читать «Аве Мария», пока коленные чашечки не протёрли бы пол насквозь, а сам хлестал бы тяжёлой цепью. Но мне плевать. Этот человек не сумел вбить в меня святость, и всё, чему он меня научил, – это тому, что у Бога ужасный вкус на представителей.

Мы с Папочкой Серы сосуществуем вместе в подвале – тихо, насколько позволяет наш взрывоопасный страх прямо сейчас. Как отец и сын, в каком-то странном смысле. Только разница в том, что этого папашу я люблю достаточно, чтобы истекать за него кровью, а не убить его кочергой.

Эдди мечется наверху, на кухне. В нём та тихая паника, какая бывает у заключённых, когда клетка заперта на два замка, а ключ в чужой руке. Время от времени он резко замирает и шепчет молитву, в которую не верит, но не хочет рисковать, не произнеся её.

Я не сплю. Если закрываю глаза, я снова оказываюсь в кресле и слышу собственные крики. Забавно, я и не знал, что умею так кричать. Всегда думал, что я из тех парней, кто просто стискивает зубы, терпит молча, глотает звук так, как учил Па.

– Не смей плакать, мальчик. Даже не вздумай.

Оказывается, если правильно простимулировать… скажем, клещами, крюкастыми лезвиями, терпеливым, методичным отделением кожи от мышцы, пока спокойный голос задаёт тебе вопросы об архитектуре твоей ярости, – я умею делать из боли хоровую музыку.

Он спрашивал меня об отце. О звере. Использовал это слово, «зверь», раньше, чем я сам его произнёс, а значит, он сделал домашнюю работу, нашёл протоколы арестов, рапорты об инцидентах в Эдинбурге, где я отправил троих мужчин в больницу, одного в землю, а сам ушёл, насвистывая, потому что мёртвый тронул девушку, которая не хотела, чтобы её трогали.

Он хотел знать, когда родился зверь. Я сказал ему, что он не рождался. Он всегда был там. Просто становился громче, когда ремень отца двигался быстрее.

Он улыбнулся на это. Той самой улыбкой, которую, наверное, дарил каждой женщине, которую вскрывал. Улыбкой, которая говорит: вот ты где. Теперь я тебя вижу.

Это развязывает во мне что-то, о чём я даже не знал, что оно было завязано узлом. Мысль о том, как он заставляет её кричать так… снова, и снова, и снова…

Айе, голод во мне идёт не из живота. Он идёт из крови, обёрнутой тенью.

Мненужно убить Алого Палача.

Телефон звонит.

Я взлетаю по ступеням подвала одним вдохом. Эдди уже включил громкую связь, его ладони лежат на кухонном столе, будто он упирается в волну. Доктор Рэйес звучит разбито, но бодрствует. Эта женщина всю ночь боролась с ангелами в своих книгах и знает, что схватила одного не за то крыло.

– Кажется, я поняла, почему не сработало, – говорит она.

– Кажется? – рявкает Эдди, и это самый громкий его голос из всех, что я слышал, острый, как стекло. – У нас заканчивается время.

– Я знаю, – говорит она, и звучит действительно потрясённо. – Послушайте меня. Семь вершин. Вы их нейтрализовали, потому что это приказы. Печать говорит ему, каким быть: умалённым, ограниченным, истощённым и так далее. Это приказы. Но центр…

– Это имя, а не приказ, – говорю я. – Айе?

– Да. Имя не говорит ему, каким быть. Оно говорит Печати, кого удерживать. Это идентификатор, а не повеление. Личность нельзя нейтрализовать так же, как приказ. Нельзя развоплотить имя, произнеся его противоположность.

– Значит, «небесный» был неверным подходом, – говорит Эдди, силой выравнивая голос.

– Да, – говорит она. – Центральный якорь использует его собственную сущность против него. Замок узнаёт только одну сущность, один голос. Он должен произнести это сам. Он должен заявить своё имя.

Папочка зависает в дверях подвала, теперь куда плотнее, куда более настоящий, словно каждая разрушенная вершина дала ему пищу, которой у него не было уже век.

Эдди встречает эти угольные глаза так, как мужчина смотрит в лицо несущемуся поезду.

– Хорошо.

– Тогда погнали, блядь, – говорю я. – Произнеси своё имя, Папочка. А мы соберём то, что ты разнесёшь.

Мы снова спускаемся в подвал, к семи вершинам звезды, которые мы раскололи и испортили.

А в центре, гудя в грязи, как гнилой нимб: «АЗРАЭЛЬ».

Не пользуясь ногами, он устремляется к собственному имени волной тьмы.

А затем говорит:

– Азраэль, – произносит он, голос гортанный и адский.

Имя заполняет рёбра дома и промежутки между моей плотью и костями.

Мир взрывается холодом. Это похоже на вычитание, будто тепло двумя руками вырывают из воздуха.

Утрамбованная земля раскалывается звёздной вспышкой, и имя в центре само себя расписывает назад, буквы рассыпаются в песок под звуком, который мои уши не способны удержать.

Наверху кричит каждая половица. Фундамент стонет, как ломающийся позвоночник. Штукатурка превращается в конфетти. Дом жалуется демоническим воем, а потом резко затыкается.

А тени…

Они извергаются. Чёрный гейзер пробивает пол, потолок и крышу, и, клянусь, я слышу, как папаша смеётся.

Мы с Эдди бежим вверх по лестнице. Инстинкт, айе? Выбраться выше потока, прежде чем утонем в рушащемся доме.

Лестница качается под нами, ступени выскакивают, гвозди визжат, пока дерево коробится. Я хватаю Эдди за шкирку куртки и вытаскиваю на последние три ступеньки, когда одна полностью проваливается под его ногой, дерево просто рассыпается в щепки и пыль.

Гостиная, чёрная глотка, которую прорвали тени. Мебель отбросило к стенам силой извержения. Диван перевёрнут.

Мы вываливаемся на крыльцо, пока последние тени с криком уходят в небо, столб ночи с кометным хвостом, а потом…

Потом он стоит на газоне Серы.

Рядом с ним вся планета кажется такой маленькой.

Он не человек, апамять о человеке, выжженная во тьме. Столп с плечами. Смутный намёк на руки, сделанные из отсутствия, пальцы длинные, сужающиеся, заканчиваются остриями, которые вроде бы не когти, но и не совсем не когти. Глаза, как умирающие звёзды. Иней паутиной расходится от его тела по траве, покрывает её белым льдом, кружевом таким тонким, что мне хочется сунуть его в карман. Воздух вокруг него шипит, как чайник, готовый заорать.

Мой рот говорит:

– Господи Иисусе, – без моего разрешения.

Он не смотрит на нас. Его голова поворачивается на восток. Он слушает что-то, чего мы не можем услышать, и не переставал слышать с того дня, как она впервые вошла в его клетку. Слушает то прекрасное сердцебиение, которое дало ему причину вспомнить собственное имя.

Что-то щёлкает за этими угольными глазами.

– Нашёл её, – говорит он.

Два слова. Чистые, как высеченная эпитафия.

А потом он исчезает.

Пространство, где он стоял, принимает форму его отсутствия, вакуум втягивает воздух внутрь с треском, как удар грома, и ночь кренится следом за ним, будто хочет поспеть.

– Поехали, – хватает меня за рукав Эдди.

Он заводит двигатель раньше, чем я успеваю распахнуть дверь, и мы вылетаем с подъездной дорожки на улицу, шины недовольно скрипят по льду, который Папочка оставил на асфальте. Я наполовину пристёгнут, весь дикий, тело подаётся вперёд, будто одним желанием может толкнуть машину быстрее.

– Проследи за ним, Джеймс, – говорит он, челюсть сжата, глаза горят так, что понятно: он не столько спокоен, сколько отчаянно хорошо умеет носить спокойствие. – Подключись к нему или вроде того. Используй свои тени.

– Не уверен, что к этому есть инструкция, – говорю я, а потом закрываю глаза и всё равно пытаюсь.

Второе сердцебиение у меня в груди теперь не медленное. Оно быстрое, хищное, и оно охотится.

Он идёт к ней.

Тяга на восток, верная, как железо под магнитом. Это крюк прямо под грудиной, тянущий меня. Это верёвка сквозь рёбра дома, которым я являюсь, протянутая от моего изменённого тенью сердца в ночь, туда, где он, туда, где она. Если я выдыхаю, то чувствую, как он движется на другом её конце, как то другое сердце пожирает расстояние, будто пищу, благодаря моему новому положению венчаного на тьме.

– Езжай на восток, – говорю я.

Эдди резко поворачивает.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, найди её.

Я киваю один раз. Если моей Молитве нужен Бог, пусть это будет тот, кто только что сорвал крышу с нашего мира, чтобы добраться до неё.

Город – размытое пятно спящих домов. Рассвет уже подумывает наступить, синим мазком ложась на край мира.

А значит, Сера отсутствует уже больше сорока восьми часов.

Сорок восемь часов с мужчиной, который считает страдание писанием, а скальпель, пером.

– Быстрее, – говорю я.

Он не отвечает. За него отвечает спидометр. Стрелка ползёт за сто шестьдесят, за сто восемьдесят, дрожа на пределе того, что машина может выдать.

Я приоткрываю окно, и ранний рассветный воздух режет лицо, холодный и острый. Где-то впереди моя девочка в центре звезды, которая думает, что может уморить голодом женщину, научившуюся жить на пепле и злости.

Держись, Молитва. Мы идём.

И Ад идёт с нами.