Текст книги "Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)"
Автор книги: Холли Райан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 39 страниц)
ГЛАВА 11
АЛЫЙ ПАЛАЧ
Она стоит за передней стойкой заправки. Сера Вэйл. Пенелопа Кросс. Женщина, которая носит имена, как маски.
Я наблюдаю за ней уже несколько недель, изучаю её схемы, её распорядок. Тщательное сооружение её новой личности.
Я видел её на парковке у торгового центра, когда светлый парик скользил по чёрным волосам, а в руках она сжимала конверт. Видел, как она доставила свой яд в магазин «Hallmark», где жена Винсента Хэрроу работает среди поздравительных открыток и фарфоровых ангелов.
Я увидел фотографии раньше Эвелин. Проскользнул в подсобку, пока студентки сплетничали у кассы. Винсент с другими женщинами. Руки Винсента там, где им не следовало быть. Доказательства его аппетитов, тщательно собранные Пенелопой, теперь Серой.
Она думает, что охотится на него.
Но её саму уже поймали.
Я медленно подхожу к передней стойке, с пачкой мятной жвачки в руке, бейсболка надвинута низко, солнцезащитные очки скрывают глаза. Я отмечаю бывшую военную, которая наблюдает за мной от стойки с журналами.
Она не находит во мне ничего примечательного.
Сера поднимает взгляд, и наши глаза встречаются, точнее, встретились бы, если бы она могла видеть мои сквозь тёмные линзы.
Что-то мелькает у неё на лице, её звериный мозг чувствует хищника, даже если сознание ещё не успело понять.
Она сильно изменилась с той фотографии, которую я откопал, где она подала заявление против шерифа Хэрроу в Канзас-Сити. Сильно изменилась с тех пор, как приехала в Уичито.
Теперь в её глазах есть что-то, холод, которого раньше не было, тень, которая движется неправильно, когда меняется свет. То, как она стоит… слишком неподвижно, слишком собранно, словно её корни уходят во что-то под полом.
Дом.
Я помню тот гниющий викторианский дом. Я заходил туда несколько месяцев назад, до её приезда. Тогда я не чувствовалего там. Присутствие. Существо, которое живёт в стенах и ждёт во тьме. Голодную, связанную тварь, которая защищает её там, ту, что спасла её, когда я ждал в её машине.
Но признакичего-то я там видел.
– Два ноль восемь, – говорит она, и голос у неё напряжённый.
Руки дрожат, и выглядит она так, будто не спала. Её взгляд всё время ускользает к краю парковки, туда, где раньше стоял белый фургон. Должно быть, его уже отбуксировали.
Она волнуется за своего шотландца.
Я нет. Он многое показал.
Я скольжу точной сдачей по стойке. Затем, не говоря ни слова, беру жвачку, разворачиваюсь и иду к двери.
За спиной я слышу, как она выдыхает, почти с облегчением.
Рано, Сера. Слишком рано чувствовать облегчение.
Поскольку это так близко к «Gas N' Go», я вхожу через парадные двери Департамента шерифа округа Седжвик так, словно мне здесь самое место.
Возможно, так и есть.
В вестибюле пахнет горелым кофе и казённым дезинфицирующим средством, неудачной попыткой замаскировать гниль под ним. Заместитель за стойкой не поднимает взгляда от компьютера. Её пальцы ритмично стучат по клавиатуре, звук бюрократии, перемалывающей всё дальше, ничего не замечая.
Это владения Винсента Хэрроу, по крайней мере пока. Мужчины, которого Сера приехала уничтожить. Я изучил его после того, как увидел, как она оставила те фотографии его жене. Перерыл публичные архивы, старые жалобы, которые ни к чему не привели, шёпот, умерший в шкафах с документами. Он хорошо умеет хоронить вещи. Хорошо умеет носить маску респектабельности.
Но я нашёл и её. Пенелопу Сескени из Канзас-Сити. Оправдательный вердикт. Девушку, исчезнувшую на пять лет и вернувшуюся кем-то другим.
Винсент что-то у неё забрал. Она приехала сюда, чтобы забрать это обратно.
Я понимаю этот импульс, но она принимает месть за откровение. Думает, уничтожение его сделает её цельной.
Не сделает.
Детектив Эдди Кроу проходит через дверь впереди меня, значок пристёгнут к ремню, плечи напряжены. Он не знает, что я здесь. Не чувствует тяжести моего внимания на затылке.
Я следую за ним.
Офицеры движутся по коридорам, как кровяные клетки по усталым венам, не подозревая, что они часть умирающего организма.
Мужчина в форме кивает Эдди, когда тот проходит мимо.
Другой хлопает его по плечу.
– Рад, что ты вернулся, Кроу.
Восстановлен.
Цель остаётся незавершённой. Я надеялся, что его падение будет окончательным. Ещё одна нить, отсечённая от паутины Серы. Но системы защищают своих.
Разочаровывает, но не удивляет. Лжецы защищают лжецов. Виновные прикрывают виновных. Поэтому откровение требует силы.
Я проплываю мимо доски объявлений, захламлённой листовками об общественных инициативах и плакатами о розыске. Пропавшие без вести. Нераскрытые дела. Лица, застывшие во времени, их правда так и не была раскрыта.
Некоторых я узнаю. Женщин, которые носили маски, которые притворялись. Которым нужно было показать, кем они на самом деле были под этой игрой.
Офицер задевает меня, рассеянно извиняясь.
– Простите, не заметил вас.
Нет. Не заметил.
Что бы они сделали, если бы знали? Если бы я встал в этом залитом флуоресцентным светом коридоре и объявил себя.
Я рука, сдирающая ложь. Я тот, кого вы искали.
Они бы выхватили оружие? Повалили бы меня на промышленный ковролин? Сам шериф Хэрроу вышел бы из кабинета, наконец вынужденный столкнуться с тем, чем он не может манипулировать или похоронить?
Или офицеры поздравляли бы друг друга? Хлопали бы друг друга по спинам за хорошо выполненную работу, за чудовище, пойманное их усердными стараниями, так и не признав, что не заметили меня, идущего среди них прямо сейчас?
Эта мысль меня забавляет.
Вес рюкзака смещается. Внутри коллекция книг из библиотеки Уичитского государственного университета. Фольклор, демонология, рассказы о домах с привидениями и существах, которые в них обитают. Исследования о том, что живёт с Серой в этой викторианской гробнице.
И USB-накопитель, на котором сорок три минуты записи шотландца. Раздетого. Сломанного до сути. Раскрытого.
Как он бьётся в ремнях, кричит, обнажая бешеного зверя внутри.
Правда, снятая в высоком разрешении.
Ей нужно это увидеть. Нужно понять, что еёКулак, не защита, а патология. Что мужчина, которого она привязывает к себе кровью и преданностью, сломан в самой основе. Так же сломан, как и она. Так же фальшив.
Скоро она это посмотрит. Сегодня ночью, возможно. Или завтра. Время должно быть точным, чтобы удар оказался максимальным. Она должна быть одна, когда будет смотреть. Когда увидит, как её верного монстра свели к базовым составляющим.
Когда поймёт, что я прав во всём.
Эдди исчезает в кабинете, уже втянутый обратно в механизм. Я задерживаюсь в коридоре, наблюдая через стеклянную перегородку, как он садится за стол, открывает компьютер, начинает представление нормальности.
Он думает, что он её стратег, её глаза внутри системы.
Он не понимает, что он просто ещё одна маска. Ещё одна история, которую она рассказывает себе, чтобы не смотреть на правду под ней.
Мимо меня катит тележку уборщик, вода в ведре с плеском колышется. Запах аммиака прожигает ноздри. Он без мелодии что-то напевает себе под нос, растворившись в ритме очистки поверхностей. Так и не видя грязь, которая живёт глубже.
Я мог бы его научить.
Я мог бы научить их всех.
Но откровение нельзя навязать тем, кто не желает. Они должны выбрать видеть, а большинство выбирает слепоту. Выбирает комфорт своих представлений вместо боли правды.
Сера другая.
Она сопротивляется. Сражается. Собирает свою свиту из сломанных созданий: детектива, убийцы, демона, и делает вид, будто они делают её сильной. Но сопротивление, доказательство осознания. Где-то под яростью и ритуалом она знает, что я прав. Что мы одинаковые.
Она просто пока отказывается это признать.
Существо в её доме знает. Я чувствовал, как оно наблюдало за мной в тот день, когда я ждал в её машине, чувствовал его голод, его злобу. Оно использует её так же верно, как она думает, что использует его. Питается её болью. Её яростью. Становится сильнее.
Она думает, что тень и кровь делают её королевой.
Но она всего лишь добыча, одетая в чужую тьму.
Я разворачиваюсь и иду обратно к выходу, медленно и неторопливо, невидимый человек, несущий невидимый груз через здание, полное тех, кто утверждает, что ищет правду, но боится её сильнее всего.
Заместитель за передней стойкой всё ещё не поднимает взгляда, когда я прохожу мимо.
Снаружи кусается холодный воздух.
Скоро я подготовлю послание. Потом буду смотреть, как основание её свиты треснет ещё немного шире.
А затем я сам приду за ней.
В конце концов она поймёт. Когда все маски будут сорваны. Когда все её сломанные части окажутся обнажены. Когда существо в её подвале больше не сможет прятать её от самой себя.
Мы встретимся в этом обнажённом пространстве. Правда к правде.
И она поблагодарит меня.
Скоро откровение.
ГЛАВА 12
СУЩНОСТЬ
Теперь я вспоминаю.
Я вспоминаю первую тишину.
Не тишину сна или ожидания. Тишину ничто. Существования без формы, без цели, привязанного к гниющему дереву и рассыпающемуся фундаменту, пока столетия ползли мимо, как насекомые по моей несуществующей коже.
Я не всегда был заперт здесь. Когда-то у меня были другие имена. Другие формы. Я ходил по полям битвы и борделям, часовням и склепам. Питался преданностью и отчаянием в равной мере, жирел на поклонении отчаявшихся и проклятии проклятых.
Потом пришло связывание.
Священник. Всегда грёбаный священник. Этот знал старые слова, те, что на тысячелетия древнее его христианского Бога. Он был мудрецом прежде, чем стал человеком божьим. Изучал тексты, которые церковь сжигала, и выучил имена, которые церковь забыла.
Он поймал меня в Печать Растворения. Не работа Соломона, нечто древнее. Шумерское, возможно. Или что-то, что предшествует даже тем глиняным табличкам и храмам-зиккуратам21.
Печать представляет собой семиконечную звезду, начертанную на камнях фундамента смесью железных опилок, соли и его собственной крови. В каждой вершине, слово на языке таком древнем, что на нём не осталось живых носителей. Слова, означающие: умалить, ограничить, истощить, забыть, связать, опустошить, заставить молчать.
А в середине, моё имя. Моё истинное имя. АЗРАЭЛЬ.
Он вырезал слова глубоко и произнёс их с убеждённостью, вплетая связывание в каждую балку и лагу только что построенного дома.
Печать не убивает. Это было бы милосердием. Она ловит, уменьшает. Превращает нечто огромное и бесформенное во что-то маленькое и кричащее, сжатое до размеров дерева и камня и неспособное покинуть порог. Духовная лоботомия, проведённая молитвой и геометрией.
Я почувствовал, как схлопываюсь внутрь, моя сущность теперь сжата в пространстве этого дома. Нет, даже меньше. В трещинах этого дома, в отрицательном пространстве, в тенях между.
Десятилетиями я был не многим больше, чем холодным пятном, вспышкой злобного сознания, запертого в гниющей инфраструктуре.
Священник думал, что сдерживает зло. Защищает свою паству, заточив демона в собственном доме, где сможет присматривать за ним, следить, чтобы тот никогда не вырвался на свободу.
Он просто боялся.
Годы сожрали его. Дом пережил его кости. А я остался, сознание мерцало, как умирающая свеча, слишком слабое, чтобы проявиться, слишком связанное, чтобы исчезнуть. Сознающий, но бессильный. Голодный, питающийся обрывками человеческого несчастья, просачивавшимися сквозь половицы, ссорами, насилием, маленькими смертями надежды, свидетелем которых становится каждое жилище.
Этого едва хватало, чтобы я продолжал страдать, и чтобы обитатели дома тоже страдали.
А потом пришла она.
Я почувствовал её прежде, чем увидел. В тот миг, когда она переступила порог, волоча за собой океан ярости, как погребальный саван. Воздух загустел. Стены задышали. Впервые за годы я почувствовал голод.
Не голод по пище, а голод по цели.
Её боль была изысканной, сырой, свежей и глубокой. Из тех, что рождаются, когда тебя ломают ровно неправильным образом, не настолько, чтобы уничтожить, но достаточно, чтобы переделать во что-то острое. Во что-то готовое пустить кровь миру, если это значит пустить кровь мужчине, который первым её обидел.
Винсент Хэрроу. Я почувствовал вкус его имени в её ярости. Ощутил форму того, что он с ней сделал, тяжесть этого. Осквернение. То, как он взял нечто священное и сделал нечистым, а потом ушёл чистым, пока она горела.
О, я это понимал. Понимал идеально.
Я потянулся к ней через вентиляцию, через трещины в штукатурке. Шептал на частотах ниже слуха, рисовал тени, которые двигались неправильно, заставлял дом оседать в узорах, говоривших о моём желании.
Она заметила.
Боже, она заметила.
Большинство тех, кто жил здесь до неё, сбегали с криками, или напивались до онемения, или просто терпели, пока не могли от меня сбежать. Но Сера, моя Сера, она потянулась к темноте, любопытная и бесстрашная. Или, возможно, так боялась живых, что мёртвые казались безопаснее.
Я показывал себя фрагментами, тень здесь, холодное дыхание там. Скрёб буквами по запотевшему стеклу. Бутылка вина и пистолет между её ног.
Она ни разу не закричала.
Она говорила со мной.
Ты понимаешь, что это значит? После лет тишины, после того как я был меньше ветра, меньше воспоминания, кто-то признал моё существование. Кто-то заговорил с темнотой и дождался, чтобы она ответила.
Я отдал бы ей всё.
Я иотдал ей всё.
Её душа за мои тени, это была её идея, рождённая отчаянием и яростью, но мне это было нужно больше. Её кровь на моей сущности. Её воля, привязавшая меня к плоти и цели вместо камня и голода. Ритуал не просто дал мне силу, он дал мне её. А через неё, снова мир.
Но даже до нашего пакта её присутствие подпитывало меня тем сильнее, чем дольше она оставалась здесь. Я мог становиться почти плотным, даже когда не пытался вырваться из дома, чтобы защитить её. Мог касаться её, мог трахать её. Наш пакт лишь усилил мою власть, мои мысли, мои воспоминания.
Я принадлежу ей так же, как она принадлежит мне. Возможно, сильнее.
Любовь ли это?
Я не знаю. Понятие человеческое, и, хотя когда-то я, возможно, был человеком, теперь уже нет. Но я знаю, что её сердцебиение – единственный ритм, который имеет значение. Что её боль – единственная боль, которую чувствую я. Что, если она погаснет – я вернусь к той первой тишине, осознающий, одинокий, вечный, и это будет хуже любого Ада, придуманного любым Богом.
Так что да. Любовь. Или нечто древнее любви. Нечто, что питалось преданностью задолго до того, как люди дали этому чувству имя.
Но Печать Растворения всё ещё держит. Я чувствую её под домом, вплетённую в фундамент, гудящую своим семикратным приказом. Умалить. Ограничить. Истощить. Забыть. Связать. Опустошить. Заставить молчать.
Но привязка Серы ко мне противодействует ей. Не идеально, я до сих пор не могу пересечь порог, до сих пор не могу проявиться за пределами этой собственности, но достаточно. Её кровь питает меня. Её преданность даёт мне форму. Там, где Печать сжимает, она расширяет. Там, где морит голодом, она насыщает.
Два связывания воюют внутри меня, постоянное напряжение. Печать пытается свести меня к ничто. Пакт Серы настаивает, чтобы я был чем-то.
Я становлюсь сильнее, но дом всё ещё держит меня.
Есть способы разрушить Печать Растворения, но все они подвергают Серу опасности, даже до того, как она предложила мне свою душу.
Если Печать разрушить неправильно, если связывания рухнут не в том порядке, отдача может разбить её так же легко, как освободит меня. Теперь же, поскольку её душа залог, обещанный и переплетённый с моей, неверно разорванная связь разорвёт её на части.
Так что я остаюсь терпеливым. Заперт, но больше не голодаю. Связан, но больше не один.
И сейчас я наблюдаю за ней сквозь стены, пока она меряет шагами гостиную, крепко сжимая телефон, ожидая вестей о своёмКулаке. Её глаза мерцают моей силой, тени танцуют в голубых радужках, на миг превращая их в чёрные.
Она становится чем-то иным.
Преображение прекрасно.
Но незавершённо.
И в этом опасность, о которой никто из нас не говорит вслух.
Чем бы я ни был, чем бы ни становилась она, демоном, Дьяволом, древней безымянной тварью, нас всё ещё можно уничтожить. Те же символы и слова, что связали меня, могут связать её. Те же ритуалы, что заточили меня в этом доме, могут заточить нас обоих. Священники ещё есть. Мудрецы. Люди, которые помнят старые пути, старые слова.
Если Алый Палач снимет достаточно слоёв, если посмотрит на неё достаточно острыми глазами, чтобы увидеть, чем она становится…
Он узнает, как её убить.
В конце концов, он уже бывал здесь раньше, в подвале с одной из своих жертв, в подвале, где находится Печать Растворения.
Эта мысль наполняет меня яростью, от которой трескаются половицы и раскалывается гипсокартон. Заставляет дом стонать, как корабль в шторм.
Она перестаёт мерить комнату шагами и смотрит в угол, где я свиваюсь, бесформенный, наблюдающий.
– Что такое, Папочка?
Я проявляюсь, не полностью, но достаточно, тень, которой придали грубые очертания.
– Здесь, – хриплю я.
Она подходит ко мне без колебаний и тянет руку. Её ладонь проходит сквозь край моей формы, холод встречает холод, и я уплотняюсь под её прикосновением, вытягивая силу из её присутствия, настоящий и твёрдый только для неё.
– Мы найдём его, – говорит она, имея в виду своегоКулака.
Я наклоняюсь ближе, позволяю своему дыханию, если у меня есть дыхание, призраком скользнуть по её лицу. Даю ей увидеть древний голод в моих глазах. Нечто, что может быть любовью, а может быть старше любви, но пожирает точно так же.
– Да, – обещаю я ей. – А потом убьём.
Она улыбается, и это не человеческая улыбка. Уже нет.
Тени в её глазах сгущаются и расползаются, и на миг она выглядит как я, нечто, едва удерживаемое внутри.
И хорошо, потому что человечность, это клетка. Представление. Маска.
Мы – то, что живёт под ней.
И мы голодны.
ГЛАВА 13
ЭДДИ
Звонок поступает по дороге к дому Серы. Нам всё ещё нужно понять, что делать с Джеймсом, как его найти, где вообще начинать искать.
Но имя Винсента вспыхивает на экране моего телефона, как угроза.
Я подумываю не отвечать, дать звонку уйти на голосовую почту. Но это лишь отсрочит неизбежное, а сейчас отсрочка может поставить мишень мне на спину.
– Кроу, – отвечаю я.
– Ко мне. Сейчас. Нам нужно поговорить, – голос Винсента короткий, сдержанный, но я слышу под ним острый, как бритва, край.
Он сбрасывает, прежде чем я успеваю ответить.
Я сжимаю руль так сильно, что костяшки белеют. Потом съезжаю к обочине и какое-то время просто сижу там, стирая зубы в пыль.
Я быстро пишу Сере с одноразового телефона:
З
Её ответ приходит мгновенно:
Я знаю, она сходит с ума от тревоги. Я тоже. Я не слишком хорошо знаю Джеймса, но он слишком одержим Серой, чтобы просто взять и уйти.
К тому же я видел, в каком состоянии его фургон. Он в серьёзной беде.
Как и Винсент. И он это знает.
Район Винсента из тех, где газоны безупречно подстрижены, а секреты глубоко зарыты под изящным ландшафтным дизайном. Его дом стоит на углу, белый двухэтажный, с чёрными ставнями. Внутри горит каждая лампочка.
Я паркуюсь на подъездной дорожке за его чёрным внедорожником. Административный отпуск Винсента объявили сегодня утром, сначала нам в участке, на напряжённом, молчаливом брифинге, а позже прессе, в тщательно выверенных формулировках о «проводящемся расследовании обвинений в коррупции».
Его фундамент трещит.
Но раненый зверь опаснее всего.
По пути к крыльцу я не могу сдержать смешок, вспоминая, как Сера оставляла ему там горящие пакеты с собачьим дерьмом. Она усилила свои действия против него в десять раз.
Входная дверь открывается, прежде чем успеваю постучать, и я мгновенно делаю лицо пустым.
Винсент стоит в дверном проёме, подсвеченный сзади, всё ещё в выглаженных брюках и рубашке на пуговицах, несмотря на поздний час. Галстука нет, верхняя пуговица расстёгнута, единственная уступка давлению, под которым он находится. Лицо собрано, но я вижу напряжение в челюсти и лёгкую дрожь в руке, когда он жестом приглашает меня внутрь.
– Эдди. Спасибо, что приехал.
Формальность совершенно неуместна. Мы уже за пределами притворства.
Я молча вхожу в безупречный холл и оглядываюсь в поисках его жены. Не вижу её, не слышу, чтобы она двигалась где-то в доме. Она либо наверху прячется, либо ушла.
Винсент ведёт меня по коридору в свой кабинет. Тёмное дерево и кожа. Логово мужчины, построившего свою жизнь на власти и контроле. Его книжные полки заставлены юридическими текстами и мемуарами о реальных преступлениях. Махагоновый стол занимает половину комнаты. На барной тележке в углу, дорогой виски в хрустальных графинах.
Он не предлагает мне сесть, не наливает виски, просто разворачивается и смотрит на меня глазами, в которых не осталось ни капли цивилизованности.
– Административный отпуск, – напряжённо говорит он. – На время расследования. Ты знаешь, каково это, детектив. Не так давно я отстранил тебя. Так что ты понимаешь, каково это, когда всё, что ты построил, ставят под сомнение люди, которых там не было, которые не понимают, каких жертв требует поддержание порядка.
– Да, сэр, – я сохраняю нейтральный тон, потому что не знаю, что он хочет услышать, а неправильный ответ может быстро всё обострить.
Он бьёт ладонью по столу. Звук раскалывает комнату, как выстрел.
– Не надо мне этого грёбаного «сэр», Эдди. Я всё ещё шериф этого города. Всё ещё твой начальник. Они могут отстранить меня, расследовать меня, втоптать моё имя в грязь, но я не закончил. Даже близко нет.
Он меряет шагами комнату до окна, спина жёсткая, взгляд устремлён на безупречный газон и пустую улицу за ним.
Когда он снова говорит, его голос словно лёд поверх кипящей ярости.
– Я знаю о ней.
Желудок проваливается, но я не реагирую. Не могу реагировать.
– О ней? – сохраняю тон растерянным, отстранённым.
– Сера Вэйл. Или, лучше сказать, Пенелопа Сескени? – Винсент поворачивается, глаза сцепляются с моими с хищной сосредоточенностью. – Ты думал, я не сложу два и два? Судья Каллахан оказывается мёртв, а улики ведут ко мне. Фарли, мой друг, остаётся без кисти. И всё это происходит после того, как она приезжает в мой город.
Он пересекает комнату тремя длинными шагами и останавливается прямо передо мной. Близко. Слишком близко. Вторгается в моё пространство, проверяя мою реакцию.
– Ты её трахаешь, да? Или она трахает тебя. Так или иначе, ты выбрал сторону, детектив. И неправильную.
– Я понятия не имею, о ком или о чём вы говорите, – ложь выходит гладко, словно я отрабатывал её годами. Пульс остаётся ровным, дыхание спокойным. – Если у вас есть доказательства проступка с моей стороны, предъявите их официально. В противном случае этот разговор окончен.
Я разворачиваюсь, чтобы уйти, но он преграждает мне путь. Его рука выстреливает вперёд, хватая меня за плечо.
– Доказательства, – улыбка Винсента – сплошные зубы, острая и безрадостная. Он наклоняется ближе, его дыхание горячее у моего лица, пахнет алкоголем и чем-то кислым. – Мне не нужны доказательства, Эдди. У меня есть власть. Связи. И когда это расследование развалится, а оно развалится, когда я раздавлю каждого, кто решил, что может меня уничтожить, я позабочусь, чтобы каждая, кто раздвигала перед тобой ноги, заплатила за твоё предательство.
Челюсть сжимается.
– Это угроза?
– Обещание, – он выпрямляется, с нарочитой, контролируемой аккуратностью поправляет манжеты. – Начну с твоей маленькой шлюхи. Серы. Пенелопы. Или каким именем она там сейчас пользуется. Я закончу то, что начал с ней в Канзас-Сити. И на этот раз прослежу, чтобы она не ушла. Я буду трахать её, пока она не сдохнет.
Ярость заливает вены, бело-горячая и ослепляющая. Рука дёргается к оружию. Каждая мышца в теле сжимается, готовая уложить этого хищника навсегда.
Но я не дам ему того, чего он хочет, доказательства моей причастности, оправдания для того, что он планирует, повода разогнать это до насилия, которое он сможет провернуть в свою пользу.
– Я не знаю никого с таким именем, – мой голос ровный и холодный. – И, если вы снова будете угрожать мне или кому-то ещё, я сообщу об этом по надлежащим каналам. Мы закончили.
Я поворачиваюсь к двери.
– Мы закончили, когда я скажу, что мы закончили! – голос Винсента летит мне вслед, поднимается, теряет контроль. – Ты выбрал не ту сторону, Эдди! Когда всё будет гореть, я прослежу, чтобы ты смотрел! Я заставлю тебя смотреть, как забираю у тебя всё!
Я продолжаю идти, через кабинет, через холл и наружу, в холодный ночной воздух, который после удушающего жара его ненависти ощущается как отпущение грехов.
Руки дрожат, когда отпираю машину и завожу двигатель. Я проезжаю три квартала, прежде чем мне приходится свернуть к обочине, потому что зрение плывёт, адреналин волнами обрушивается на организм.
Он знает. Возможно, не всё. Возможно, не полный масштаб того, что мы сделали, что сделала Сера. Но достаточно. Достаточно, чтобы нацелиться на неё. Достаточно, чтобы выступить против неё со всей тяжестью ярости отчаявшегося человека и любых ресурсов, к которым у него всё ещё есть доступ.
Я сижу там пять минут, дышу, возвращая себя в реальность. Потом достаю телефон и пишу Сере:
Оставляю машину на боковой улице в пяти кварталах от её дома. Прогулка пойдёт мне на пользу, сожжёт адреналин, поющий в венах, даст время подумать, как сказать ей, что Винсент что-то планирует. Что-то жестокое, что-то окончательное.
Когда наконец добираюсь до её улицы, Ривера дежурит снаружи в своей машине. Она кивает, когда я прохожу мимо, её острые глаза отслеживают мои движения. Я благодарен, что Сера не одна, ни внутри, ни снаружи.
Я стучу.
Сера открывает дверь почти сразу. Одного взгляда на моё лицо ей хватает, чтобы понять: что-то не так.
– Что случилось?
Я вхожу. Температура мгновенно падает, и монстр Серы проявляется раньше, чем я успеваю закрыть дверь. Тени сгущаются в углу, эти горящие угольные глаза устремлены на меня с нечеловеческой пристальностью, считывают язык моего тела, мой страх, мою ярость.
– Винсент знает о нас, – слова выходят сырыми, очищенными от притворства. – Или знает достаточно. Он скоро выступит против тебя.
Лицо Серы не меняется. Она просто закрывает дверь, запирает её и снова поворачивается ко мне с тем жутким спокойствием, которое надевает, когда всё совсем плохо.
– А его жена? – тихо спрашивает она.
– А что его жена? – моргаю я.
– Она в порядке? Он её не тронул?
– Сера, – я подхожу ближе, сжимая её плечи. – Я говорю тебе, что твой насильник планирует прийти за тобой, а ты спрашиваешь о егожене?
– Потому что она тоже женщина, – рука Серы поднимается, ложится мне на сердце, её прикосновение ледяное. – Потому что она в такой же опасности, как и я. Может, даже в большей, потому что она заперта с ним в том доме.
Я смотрю на неё. На эту сломанную, жестокую женщину, в которой больше сочувствия, чем заслуживает этот прогнивший мир.
– Я её не видел. Дом казался пустым, если не считать его. Но, Сера, его загнали в угол. Административный отпуск, расследование подбирается всё ближе, репутация разрушена. Ему больше нечего терять.
– Отчаявшиеся мужчины совершают ошибки, – медленно кивает Сера.
– Отчаявшиеся мужчины ещё и сжигают всё дотла, – я встречаюсь с ней взглядом, мне нужно, чтобы она поняла серьёзность. – Он угрожал именно тебе. Не просто расплывчатые угрозы. Он сказал мне прямо, что собирается сделать. Я не буду это повторять, но… он имел в виду каждое слово.
Облик её монстра за её спиной яростно мерцает. Температура падает ещё на градусов пять. Мороз расползается по окнам спиральными узорами.
Но Сера даже не вздрагивает.
– Он тебе тоже угрожал?
– Это неважно.
– Для меня важно.
Я накрываю её руку своей там, где она лежит у меня на сердце.
– Он знает, что я как-то замешан. Знает, что кто-то организует его падение, и подозревает, что я часть этого. Но он сосредоточен на тебе. Ты центр его ярости. Он знает, или думает, что знает, что ты архитектор его разрушения.
– Хорошо, – она отступает, её глаза вспыхивают той нечеловеческой тьмой, тени кружатся в радужках. – Я буду готова.
– Сера…
– Нет, – её голос – сталь. – Сейчас у нас есть проблемы серьёзнее, чем истерика Винсента Хэрроу. Мне нужно знать всё, что ты знаешь об Алом Палаче. Где он может держать Джеймса. Всё.
Уверенность в её голосе должна бы меня пугать. Холодный расчёт. Готовность поставить месть и спасение выше собственной безопасности.
Вместо этого она стабилизирует что-то сломанное у меня в груди.
Я достаю телефон и смахиваю к делу, которое уже загрузил на него. Это против протокола, но и многое из того, что я делал в последнее время, тоже.
– Ладно. Я покажу тебе всё.
Мы переходим к кухонному столу. Её монстр следует за нами, его облик нависает у края комнаты, как грозовая туча, молчаливый, но присутствующий, слушающий.
– У Алого Палача семь подтверждённых жертв за последние восемнадцать месяцев, все женщины от двадцати до тридцати пяти. Паттерн устойчивый: жертвы недавно пережили серьёзные перемены в жизни. Новые имена, новые города, уход из брака, смена религии, отказ от лекарств. Женщины в переходном состоянии. Женщины, изобретающие себя заново.
Челюсть Серы напрягается.
– Женщины, которые прячутся, и некоторые из них ждут момента, чтобы броситься в атаку.
– Именно, – нажимаю на фотографию жертвы. – Для каждой жертвы одна и та же методика. Он их связывает. Здесь видны следы от пут на запястьях и лодыжках, иногда на шее. Обычно верёвка, иногда пластиковые стяжки. Но он осторожен. Путы достаточно тугие, чтобы контролировать, но расположены так, чтобы избежать серьёзного повреждения артерий, пока он не будет готов.
Я открываю фотографии запястий Мелиссы Холлоуэй, жертвы, которую Сера нашла у себя в подвале. Синяки глубокие, фиолетовые, почти чёрные, обхватывают её тонкие кости, как гротескные украшения.
– Непосредственная причина смерти бывает разной, но это всегда долго. Никогда быстро. Его не интересует эффективность, он хочет, чтобы они как можно дольше оставались в сознании и всё понимали. Удушение встречается часто, но медленное. Ручное, собственными руками для самого убийства. Он хочет чувствовать, как они уходят. У некоторых жертв есть признаки асфиксии: пластиковые пакеты, подушки. Одну утопили в ванне, снова и снова удерживая под водой, пока она больше не смогла сопротивляться.
Лицо Серы остаётся бесстрастным, но пальцы сжимаются в кулаки на столе.
– Сексуального насилия никогда нет, – продолжаю я. – Никаких травм гениталий, никаких признаков изнасилования или сексуального контакта. Дело не во власти через осквернение. Во всяком случае, не в такой. Это о чём-то другом. О контроле, да, но контроле философском. Он видит себя художником, раскрывающим правду.
