Текст книги "Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)"

Автор книги: Холли Райан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 39 страниц)

ГЛАВА 4

СЕРА

Ещё шаги и щелчок, затем с балок падает свет, жёсткий белый круг, который пришпиливает меня к миру.

Он входит в него.

Алый Палач.

Я никогда раньше его не видела.

Именно это пробирает под кожу сильнее, чем Печать Растворения, сильнее, чем хирургические инструменты, поблёскивающие на столе за его спиной. Я не знаю этого лица. Никогда не проходила мимо него на улице, никогда не выхватывала его взглядом в переполненной комнате, никогда не складывала в мысленную картотеку, где храню каждую потенциальную угрозу.

Он никто.

Среднего роста, среднего телосложения, короткие аккуратно подстриженные каштановые волосы, гладко выбрит. Где-то ближе к сорока или чуть за сорок, но в этом свете трудно сказать. На нём рубашка на пуговицах, рукава закатаны до локтей, заправлена в тёмные джинсы. Никаких украшений. Никаких татуировок, которые я могу разглядеть. Никаких особых примет.

Он выглядит как бухгалтер. Как учитель истории в средней школе. Как парень, который придерживает тебе дверь на почте, а ты забываешь его лицо раньше, чем успеваешь договорить «спасибо».

Вот в чём ужас. Не в инструментах, не в Печати. Не в огромной пустой темноте того заброшенного ангара, куда он меня привёз. А в обыденности. В абсолютной, давящей серости мужчины, который выслеживал меня, убил нескольких женщин, вскрыл Джеймса.

Ты не можешь защититься от того, о ком не знаешь, что он наблюдает. Не можешь выстроить оборону против угрозы, которая выглядит как все и как никто.

Винсента я знаю. Винсента я могу ненавидеть конкретно, с интимной точностью женщины, выучившей каждый угол лица своего насильника. Свою свиту я знаю.

Но это? Этот обычный мужчина с обычным лицом и необыкновенным терпением?

Это такое зло, которое нельзя предсказать, к которому нельзя подготовиться. Случайная, необъяснимая жестокость, которую вселенная сдаёт тебе как плохую карту из меченой колоды, и никакая теневая магия, никакие верные монстры, никакие планы мести не могут от неё защитить.

Он просто долго смотрит на меня, изучая так, как художник изучает чистый холст перед первым мазком, зная, что, стоит кисти коснуться поверхности, назад пути уже не будет.

Я, блядь, изучаю его в ответ. Лёгкая мозоль на среднем пальце правой руки, может, от ручки, а может, от повторяющейся хватки на рукояти скальпеля. То, как он дышит носом, медленно и ровно, без возбуждения, без похоти, без заметного предвкушения. Едва заметные морщинки у глаз, которые становятся глубже, когда он склоняет голову, будто прислушивается к чему-то, что слышит только он.

– Ты не боишься, Пенелопа, – наконец замечает он.

Голос у него такой же непримечательный, как лицо, средний регистр, среднезападный акцент с легчайшей протяжностью.

– Большинство к этому моменту уже боятся.

Я стою в центре своей клетки в форме Печати, каждая линия моего тела сообщает одно: я не твоя обычная добыча.

Встречаю его взгляд, не дрогнув. Глаза у него карие, цвета размокшего картона, цвета ничего.

– Я уже боялась, – говорю я. – Не помогло.

Что-то меняется в этих глазах, слабейшая искра настоящего любопытства.

– Нет, – соглашается он, и голос смягчается до почти разговорного, почти тёплого. – Обычно страх и правда не помогает. Но страх честен. Он сдирает представление и показывает, что под ним. Женщины, которые кричали, умоляли, торговались… Они отдавали мне свою правду. Себя настоящих. Тех себя, которых всю жизнь прятали под новыми именами, новыми цветами волос, новыми городами и новыми религиями.

– А что подо мной?

Он не отвечает сразу. Вместо этого садится на складной стул между одним столом, заставленным инструментами, и другим, с ноутбуком, чуть наклоняется вперёд, упирает локти в колени и смотрит на меня так, словно пытается увидеть сквозь кожу. Сквозь кости. Сквозь тени, спящие, бесполезные, свернувшиеся под моей плотью, запертые Печатью, которую он вырезал с моим именем.

– Это мы и выясним.

Он тянется к ноутбуку, открывает и поворачивает экран ко мне, чтобы я могла ясно видеть его изнутри границы Печати.

Экран оживает мерцанием.

Джеймс.

Он пристёгнут к металлическому стулу, такому же, как стул за моей спиной, такому же, на каком сейчас сидит Алый Палач. Его запястья притянуты к подлокотникам пластиковыми стяжками, затянутыми так туго, что пластик впился в кожу, и по краям выступила кровь. Лодыжки привязаны к ножкам стула. Рубашка разорвана.

Он весь в крови.

И он кричит.

Звук жестяной из динамиков ноутбука, но безошибочный, такой крик приходит из места за пределами языка, за пределами мысли, за пределами всего, кроме чистого, первобытного сообщения боли.

Я не отвожу взгляд. Я должна Джеймсу хотя бы это. Он это выдержал. Самое малое, что я могу, – засвидетельствовать.

И я отказываюсь показывать этому ублюдку хоть какую-то слабость.

На экране в кадр входят руки Алого Палача в перчатках. В одной – зажим. Другой он держит левую руку Джеймса, прижимая её к подлокотнику.

Зажим смыкается на указательном пальце Джеймса.

И резко выгибает его назад. Палец ломается, звук чёткий и сухой даже через динамики.

Желудок дёргается. Желчь поднимается к горлу, горячая и кислая, и я сглатываю её одной силой воли, от которой сводит челюсть.

Запись продолжается. Крики Джеймса меняют высоту и оттенок по мере того, как боль наслаивается: от резких, потрясённых воплей к более низкому, гортанному вою и в конце концов к протяжному скулежу, который уже едва можно назвать человеческим. Пока он пытает Джеймса, Алый Палач говорит с ним всё тем же спокойным, размеренным голосом, задаёт вопросы, которые я не могу толком разобрать за криками.

Потом крючковатым инструментом он сдирает ещё кожу, пока тело Джеймса не бьётся в судорогах в ремнях, а сухожилия на шее не выступают. Алый Палач ведёт инструментом по линиям на груди Джеймса, счищая полосы плоти так, как чистят апельсин.

Алый Палач работает медленно, методично, делая паузы между надрезами, чтобы камера успела зафиксировать результат.

Джеймс отсутствовал несколько дней, но запись длится не так долго. Он смонтировал её до сорока трёх минут.

Он заставляет меня смотреть все сорок три минуты.

Когда всё заканчивается, экран гаснет, а моё лицо мокрое. Слёзы кажутся чужими на щеках, словно принадлежат кому-то другому, потому что я уже не так часто плачу. А вот девушка, которой я была раньше, плакала.

Я больше не та девушка.

Но я ещё не настолько далеко зашла, чтобы смотреть, как Джеймса разбирают на части, и ничего не чувствовать.

– Увлекательный экземпляр, – говорит Алый Палач, закрывая ноутбук с тихим щелчком. – Столько насилия. Столько ярости. То, как он сражался. Он, правда, выдающийся, – он умолкает, снова склоняя голову. – А под этим? Напуганный мальчик, избитый отцом. Животное, или зверь, как он сам его называет, всегда было там, с тех пор как он был маленьким мальчиком. Способность к крайнему насилию, вспыльчивая ярость, потребность защищать любой ценой. Он говорил, что это заперто внутри него, но я помог ему увидеть, что это не так. Зверь живёт снаружи. Зверь и есть он.

– Ты пытал его, – мой голос выходит ровным и спокойным.

Слёзы прекратились.

– Я раскрыл его. Есть разница, – он сцепляет руки. – Пытка второстепенна. Метод, не цель. Боль, это просто самый эффективный инструмент, чтобы сдирать притворство. Словами можно лгать. Молчанием можно лгать. Можно лгать даже телом, лицом, слезами. Но нельзя лгать, когда боль достаточно велика. Когда тело берёт верх, а разум ослабляет хватку на представлении. Именно тогда появляется правда.

Он встаёт. Металлический стул скребёт по бетону, звук разрезает тишину.

– Ты окружаешь себя сломанными созданиями, Пенелопа.

Снова моё настоящее имя. Каждый раз, когда он произносит его, кровь шипит. Это напоминание, что он меня знает. Что он уже снял первый слой, даже не коснувшись меня.

– Сломанными созданиями вроде убийцы, который слишком много улыбается, потому что ещё ребёнком усвоил: улыбка может отсрочить очередные побои. Детектива, который презирает сам институт, которому служит, который гнёт закон, поклявшись его защищать, потому что женщина с тенями в глазах попросила его об этом. Существа в твоём подвале, настолько отчаянно боящегося забвения, что оно привязало себя к первой достаточно тёмной душе, способной его увидеть.

Он берёт самый маленький скальпель и свободно держит его.

– Но новая жизнь, построенная на сломанных частях, всё равно сломана. Новая жизнь, построенная на травме, не меняет повреждённую женщину, которая играет в притворство.

Пауза.

– Ты сменила имя, – продолжает он, подходя ближе. – Сменила город. Изменила тело тенями, кровью и яростью. Привязала себя к нечеловеческому. Слой за слоем за слоем маскировки, Пенелопа, каждый сложнее предыдущего. Каждый создан, чтобы спрятать всё ту же перепуганную девочку в переулке Канзас-Сити, пока мужчина со значком шерифа забирал у неё всё.

Сердце бьётся о рёбра с яростью, настолько раскалённой, что она снова становится холодной, кристаллизуется в венах во что-то острое и смертельное.

Я ненавижу, что он знает форму раны, которая меня создала. Осквернение, которое уничтожило Пенелопу Сескени и породило Серу Вэйл из обломков.

Он знает мою жизнь так, будто я – тематическое исследование, которое он изучал в Университете Интернета.

Скальпель ловит красный свет аварийной двери, когда он поднимает его. Лезвие невероятно тонкое, невероятно острое, и в багровом свечении выглядит как осколок застывшей крови.

– Я сниму все эти слои, – голос опускается почти до нежности. – Каждую маску. Каждую ложь. Каждую историю, которую ты рассказывала себе о том, кто ты и чего заслуживаешь. Потому что без еды и воды ты недолго сможешь сопротивляться мне. А к тому моменту ты и сама захочешь увидеть эти слои.

Он носком касается края Печати, зная, что пока не может её пересечь, не сейчас, пока я стою прямо и думаю о нём такие жестокие вещи.

– А когда ничего не останется? Когда спадёт последняя маска? Мы наконец встретим настоящую тебя. Наконец увидим правду под всей этой прекрасной, отчаянной яростью.

Я смотрю в эти карие глаза, обычные, забываемые, пустые глаза, и позволяю ему увидеть ровно то, что находится под первым слоем.

Не страх. Не девочку из Канзас-Сити. Даже не холодную, расчётливую женщину из теней, которую он считает моей последней маскировкой.

Под ним кое-что хуже.

Под ним терпение.

Алый Палач смотрит мне в лицо с завороженным вниманием, ищет трещину, надлом, подсказку, когда маска падёт.

Он её не найдёт.

Потому что он не понимает одного: никакой маски нет.

Моя ярость и есть правда. Тени, кровь и моя сломанная свита монстров, которые любят меня, это не маскировка. Это не представление.

Это то, что вырастает на месте, где раньше жила невинность.

Алый Палач хочет найти настоящее?

Он смотрит прямо на него.

И оно сожрёт его с потрохами.

ГЛАВА 5

ЭДДИ

Семь вершин. Семь слов. А в центре, имя, которое может положить конец страданиям Серы: АЗРАЭЛЬ.

Я смотрю на Печать Растворения уже несколько часов с тех пор, как доктор Рэйес перезвонила на рассвете с предварительными заметками. С тех пор, как я съездил в хозяйственный магазин за слесарным зубилом и увесистым молотком. С тех пор, как вернулся в дом Серы и сел на ступеньках в подвал, пытаясь убедить себя, что то, что я собираюсь сделать, не самое безрассудное решение в моей жизни.

Это оно.

И я всё равно его приму.

Я освобождаю демона или Дьявола, чтобы спасти свою девочку. Нашу девочку.

Джеймс сидит у дальней стены подвала, спиной прислонившись к каменному фундаменту. Он выглядит как человек, который выполз из собственного вскрытия, что, учитывая теневые повязки, покрывающие бо̀льшую часть его торса, лица и рук, недалеко от правды. Тёмная материя, которую Азраэль вплёл в его раны, слабо пульсирует с каждым вдохом, вторая кожа, которая удерживает его в живых на одном сверхъестественном упрямстве.

С тех пор как он вернулся с грани смерти, он почти ничего не сказал. Просто сидит там, медленно и методично сгибает обёрнутые тенью пальцы, проверяет их пределы, готовит к делу.

Он ждёт. Мы все ждём.

Мой ноутбук звенит. На экране появляется лицо доктора Рэйес, ей за пятьдесят, под глазами тёмные круги, волосы наскоро стянуты в пучок, очки для чтения сидят на переносице. За её спиной я вижу захламлённый хаос домашнего кабинета: книжные полки прогибаются под тяжестью текстов, распечатки приколоты к пробковой доске, три чашки кофе стоят рядом со стопкой нарисованных от руки схем.

Она не спала всю ночь. Я это вижу, потому что сам тоже не спал.

– Детектив Кроу, – она кивает и поправляет очки. – Можете снова показать мне Печать Растворения?

Я наклоняю ноутбук вниз, поворачиваю экран так, чтобы камера захватила семиконечную звезду, вырезанную в земле. На моём экране видно, как её лицо бледнеет, пока она снова её изучает.

– Связывание цело, – говорит она. – Надписи в каждой вершине всё ещё читаются. Имя в центре, Азраэль, это якорь. Всё расходится от него, – она замолкает, перебирая бумаги. – Детектив, прежде чем мы продолжим, мне нужно кое-что совершенно ясно объяснить.

– Говорите.

– Разрушить Печать Растворения, это не как вскрыть замок. Это скорее как обезвредить бомбу. Семь вершин взаимосвязаны, и каждая усиливает остальные в замкнутой цепи намерения. Энергия непрерывно течёт между ними, проходит через приказы связывания, поддерживая клетку. Если вы просто сотрёте символы, ударите по ним молотком, попытаетесь физически разрушить резьбу, энергии будет некуда деться. Она не рассеется. Она взорвётся внутрь. Схлопнется.

Она делает паузу, давая этому осесть.

– И уничтожит того, кто связан внутри, – заканчиваю я.

– Да. И, скорее всего, всех, кто будет стоять в непосредственной близости. Высвобождение сжатой метафизической энергии из Печати Растворения было бы… – она ищет слово. – Катастрофическим.

За моей спиной бурлят тени Азраэля. Температура падает.

– Так как нам сделать это безопасно?

Доктор Рэйес подносит к камере схему. Она нарисована от руки, исписана её тесным почерком, изображает гептаграмму со стрелками, указывающими направление потока.

– Чтобы безопасно разобрать Печать Растворения, нужно обратить последовательность связывания. Семь слов: умалить, ограничить, истощить, забыть, связать, опустошить, заставить молчать, – были произнесены в таком порядке, когда Печать создавали. Их накладывали слоями, каждый приказ опирался на предыдущий, постепенно затягивая клетку. Их нужно размолвить в обратном порядке. Сначала «заставить молчать». Затем «опустошить». Затем «связать». И так обратно до «умалить». Каждую вершину нужно физически обезобразить. Не просто поцарапать, а стереть, пока вслух произносится противослово.

– Что значит противослово?

– Противоположности. Смысловые инверсии, которые отменяют исходные приказы, – она читает по своим записям. – «Голос» для «молчания». «Наполнить» для «опустошить». «Освободить» для «связать». «Вспомнить» для «забыть». «Напитать» для «истощить». «Отпустить» для «ограничить». «Усилить» для «умалить».

Я записываю их на чеке из хозяйственного магазина, рука слегка дрожит. Противослова, чтобы развязать демоническую ловушку, нацарапанные шариковой ручкой между позициями за зубило и молоток.

Моя жизнь свернула куда-то не туда. Я не человек инструментов и не человек сверхъестественного, но вот мы здесь.

– Кто должен произносить слова? – спрашиваю я.

– В идеале, кто-то, связанный с сущностью. Кто-то с прямой метафизической связью. Слова имеют больший вес, когда их произносит голос, который связывание распознаёт как… значимый.

Мой взгляд находит Джеймса. Он уже смотрит на меня. Уже понимает.

– Айе, – говорит он у стены. – Сделаю.

Доктор Рэйес не видит его из-за угла камеры ноутбука, но, должно быть, слышит его голос, потому что хмурится.

– Детектив, сколько людей в этом участвует?

– Достаточно, – снова поворачиваюсь к экрану. – А что насчёт центра? Имени? Вы сказали, это якорь всей конструкции?

– Верно. Имя – это краеугольный камень. Последний замок. Когда семь вершин будут нейтрализованы, структурная целостность связывания исчезнет, но имя всё ещё будет привязывать сущность к физическому месту. Чтобы полностью снять Печать, имя тоже нужно уравновесить.

– Какое противослово для Азраэля?

– Ну, имя Азраэль, – осторожно говорит она, – само по себе составное. «Аз», – корень, связанный с тенью, пустотой, пространствами между. И «раэль», – теофорный элемент, означающий… – она тяжело сглатывает. – Означающийбожий. Или точнее, небесный.

Она кладёт записи и смотрит прямо в камеру.

– Противослово для «Азраэль» – «небесный».

То есть он противоположность небесного. Почему я не удивлён?

– Произнесение имени вслух над стёртым центральным именем завершает развязывание. Оно… признаёт изначальную природу сущности. До связывания. До умаления, – ещё одна пауза. – Детектив, вы уверены, что хотите это сделать? Что именно у вас там, в подва…

– Спасибо, доктор Рэйес. Я буду на связи.

– Подождите, детектив Кроу, – её голос становится резче. – Если вы разрушите Печать Растворения, вы выпустите нечто, противоположное небесному. Нечто, что было связано не просто так. Что бы вы ни думали, будто знаете об этом Азраэле, я настоятельно советую вам дважды подумать, прежде чем вы освободите…

– Человек, который мне дорог, умрёт, если я этого не сделаю, – говорю сквозь стиснутые зубы. – Единственное, что может её найти, это существо, запертое здесь. Это всё, что вам нужно знать, доктор Рэйес.

Тишина.

– Тогда да поможет вам Бог, – тихо говорит она. – Всем вам.

Звонок обрывается.

Я закрываю ноутбук и поворачиваюсь к подвалу. Джеймс уже поднимается на ноги. Форма Азраэля зависла под потолком, плотнее, чем я видел её за последние часы, словно он медленно восстанавливается. Его угольные глаза горят с такой силой, что волосы у меня на руках встают дыбом.

– Инструкции вы слышали, – я поднимаю зубило и молоток. Инструменты кажутся абсурдно обыденными для того, что мы собираемся сделать. – Семь вершин, обратный порядок. Ты произносишь противослова, Джеймс. Я уродую символы. Двигаемся к центру.

Джеймс кивает. Он подходит к краю Печати, обмотанные тенью ступни оставляют слабые тёмные отпечатки в утрамбованной земле. Он находит седьмую вершину, ту, что была вырезана последней, а значит, её мы разрушим первой.

– Готов? – спрашиваю я.

– Был готов с тех пор, как вернулся из мёртвых, – рычит Джеймс.

На секунду это выбивает меня из колеи. Он правда умер?

Сейчас нет времени это осмысливать. Я приставляю зубило к седьмой вершине, его край ложится на древнюю письменность, означающую «заставить молчать». Зубило впивается. Я поднимаю молоток.

– Голос, – говорит Джеймс.

Я бью.

Удар дрожью отдаётся по руке. Символ трескается, раскалывается, древняя надпись ломается под холодной сталью. Я бью ещё несколько раз, потому что символы вырезаны глубоко, как минимум на сантиметр в утрамбованной земле, затвердевшей почти до камня. Наконец, в миг, когда слово стёрто, подвал вздрагивает.

Пол дёргается. Ударная волна расходится наружу от разрушенной вершины, невидимая, но ощутимая, волна давления, от которой закладывает уши и плывёт зрение. Над головой трескается штукатурка, и рваная линия проносится по потолку от стены до стены, осыпая белой пылью. Труба в стене стонет и лопается, разбрызгивая воду по дальнему углу.

Форма Азраэля вздымается. На один ужасающий миг он повсюду. Тени заполняют подвал от пола до потолка, густые, как дым, холодные, как морозильная камера. Затем он сжимается, отступая в смутно человекоподобную фигуру, которая мерцает и сбоит.

Одна готова. Осталось шесть.

Я перехожу к шестой вершине. «Опустошить». Приставляю зубило и поднимаю молоток.

– Наполнить, – говорит Джеймс, и я бью.

На этот раз ударная волна хуже. В утрамбованной земле раскрывается трещина, бегущая от разрушенной вершины к стене. Температура падает так быстро, что на ресницах появляется иней. Затем без перехода её бросает в другую сторону. Удушающий жар, как от открытой духовки, обрушивается на подвал, воздух такой сухой и горячий, что обжигает лёгкие.

Джеймс пошатывается. Его теневые повязки вспыхивают, темнеют, туже стягиваются вокруг ран, словно Азраэль укрепляет их против отдачи.

Он удерживается рукой за стену и кивает.

– Продолжай.

Пятая вершина. «Связать».

– Освободить, – говорит Джеймс.

Удар. Ударная волна. Единственная лампочка над головой взрывается, погружая нас во тьму, которую прорезают только горящие глаза Азраэля и Джеймса и слабое свечение экрана моего ноутбука. Я нащупываю телефон в куртке, включаю фонарик и прислоняю его к стене, освещая Печать узким белым лучом.

Четвёртая вершина. «Забыть».

– Вспомнить, – говорит Джеймс.

Удар. Дом кричит, звуком, похожим на то, как если бы каждая доска, каждая балка и каждый гвоздь одновременно взвыли. Где-то наверху разбивается стекло. Лестница за моей спиной смещается и качается, деревянные ступени с металлическим визгом отрываются от опор.

Форма Азраэля теперь почти плотная. С каждой разрушенной вершиной он обретает вещество, плотность, присутствие. Его теневое тело рябит едва сдерживаемой энергией, а угольные глаза пылают, как огонь.

Символы в трёх оставшихся вершинах Печати слабо светятся болезненным желтоватым сиянием.

Третья вершина. «Истощить».

– Напитать, – хрипит Джеймс.

Голос у него теперь грубее, натянутый, слова стоят ему чего-то, чего я не могу увидеть, почувствовать или коснуться. Вероятно, дело в пакте между ним и Азраэлем. Возможно, он тоже крепнет. Его тело вздрагивает с каждым ударом, а теневые повязки пульсируют и извиваются.

Удар. Земля под Печатью приходит в движение, рябит, как вода, утрамбованная поверхность теряет твёрдость, прежде чем снова застыть. Зубило уходит глубже, чем я рассчитывал, и мне приходится выдёргивать его силой.

Вторая вершина. «Ограничить».

– Отпустить.

Удар. Оставшаяся вершина, первая из вырезанных, «умалить», теперь в одиночку несёт всю тяжесть связывания. Она вспыхивает так ярко, что мне приходится прикрыть глаза. Жар вулканический. Холод, следующий за ним, арктический. Руки одновременно немеют и горят, зубило скользкое от пота и конденсата.

Азраэль почти телесен. Теперь я ясно вижу его очертания, высокий, широкий, черты проступают из тени, как скульптура, освобождённая из камня. Не человек. Не совсем. Но достаточно близко, чтобы какая-то первобытная часть моего мозга захотела бежать.

Я перехожу к первой вершине. Последней из семи.

Джеймс становится рядом со мной.

– Усилить.

Я опускаю молоток.

Последняя вершина разлетается.

Ударная волна отрывает меня от пола. Я врезаюсь в дальнюю стену так сильно, что перед глазами вспыхивают звёзды, зубило и молоток с грохотом улетают в темноту. Джеймса отбрасывает вбок, и он ударяется о подпорки лестницы. Дом содрогается.

Затем тишина.

Я заставляю себя сесть, чувствуя вкус крови из рассечённой губы. Нахожу телефон и провожу лучом фонарика по подвалу.

Семь вершин разрушены. Бо̀льшая часть Печати Растворения превратилась в обломки, фрагменты вырезанной земли рассыпаны по полу. Линии гептаграммы разорваны, прерывисты, геометрическая клетка разобрана.

Но центр держится.

«АЗРАЭЛЬ».

Имя светится в утрамбованной земле, пульсирует этим болезненно-жёлтым светом, последний замок клетки, которая держала много, очень много лет.

Джеймс поднимается на ноги и вытирает со рта что-то похожее на чёрную кровь.

– Произнеси его имя, – говорю я ему. – Заверши развязывание.

Джеймс поворачивается лицом к центру разрушенной Печати. Рядом с ним форма Азраэля сворачивается, как грозовая туча, готовая разразиться, эти пылающие глаза прикованы к имени, вырезанному в земле, имени, которым его заточили и которым теперь должны освободить.

Джеймс поднимает взгляд к этим горящим угольным глазам и с чем-то почти похожим на благоговение говорит:

– Небесный.

Слово наполняет подвал. Наполняет дом. Наполняет пространства между стенами и трещины в фундаменте.

А потом…

Ничего.

Свечение в центре не меркнет. Не вспыхивает. Вообще не меняется.

Форма Азраэля висит неподвижно, застывшая.

Голос Джеймса отзывается эхом один раз и умирает.

Имя «АЗРАЭЛЬ» ровно пульсирует в земле, неизменное, неподвижное, не тронутое противословом, которое должно было его расколоть.

Ничего не происходит.

Я смотрю на Печать.

– Не сработало.

– Не-а, – говорит Джеймс. – Блядь.

Тишина сжимается вокруг.

У Серы заканчивается время.