Текст книги "Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)"

Автор книги: Холли Райан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 39 страниц)

ГЛАВА 1

СЕРА

– Покажи, – требует Джеймс, буквально вибрируя в флуоресцентном свете «Gas N' Go».

Мне не нужно читать это снова. Сообщение Винсента с прошлой ночи выжжено у меня в мозгу, пять слов, которые взорвали всё: «Оставь мою жену в покое, Пенелопа».

Но Джеймсу нужно это увидеть. Ему нужно понять масштаб того, с чем мы столкнулись.

Я протягиваю телефон туда, где мы с ним и Эдди собрались в подсобке, среди башен коробок и вечного запаха разлитого моторного масла. Джеймс берёт его своими покрытыми шрамами костяшками, читает экран, и его лицо становится абсолютно неподвижным.

– Ах, он знает, – шотландский акцент Джеймса густеет, когда он обдумывает насилие. – Твоё имя. Где ты живёшь. Всё.

– Он проехал мимо дома сразу после того, как отправил его, – говорю я, вспоминая, как красные и синие огни медленно ползли сквозь дождь. – Убедился, что я знаю: он может достать меня когда захочет.

Эдди отталкивается от дверного косяка, начинает мерить шагами маленькое пространство между стеллажами с коробками.

– Я не знаю точно, что ты собиралась с ним делать, Сера, но это, вероятно, меняет твои сроки. Ты больше не можешь долго ждать. Он всё повышает ставки.

– Айе, но насколько далеко он готов зайти? – Джеймс возвращает мне телефон, его пальцы задевают мои, тёплые, живые, заземляющие. Намеренное прикосновение, чтобы удержать меня на месте. – Какой у него следующий ход?

– Больше запугивания, – говорит Эдди, проводя рукой по тёмным волосам, из-за чего они лишь снова падают ему на лицо. Тени под его голубыми глазами стали глубже с тех пор, как его отстранили от обязанностей детектива. – Он хочет, чтобы она боялась. Хочет, чтобы она сбежала, или сломалась, или…

– Нет, спасибо, – ровно говорю я. – Я не сделаю ни того ни другого.

Хотя, очевидно, я не хотела, чтобыон узнал, кто я, так скоро. Я хотела, чтобы он узнал, когда для него уже было бы слишком поздно что-либо с этим сделать. Когда все мои фигуры стояли бы на местах, а его мир уже горел бы.

Но это ничего не меняет. Не по-настоящему. Просто ускоряет сроки.

– Мой следующий шаг в падении Винсента связан с судьёй, который вёл моё дело в Канзас-Сити, – говорю, наблюдая за их реакцией. – Судьи не могут вести дела людей, которых знают, а я знаю, что он знаком с Винсентом. Они вели себя слишком дружелюбно друг с другом, чтобы быть незнакомцами. Как старые приятели из колледжа или братья из студенческого братства. Они не были настолько наглы, чтобы подмигивать друг другу во время суда, но я знаю, что между ними что-то есть. Просто пока ничего не нашла.

Глаза Эдди сужаются.

– Ты думаешь о конфликте интересов. Основаниях для признания суда недействительным.

– Среди прочего, – киваю я.

– Ты ведь не собираешься сжечь его дом, правда? – спрашивает Эдди, его тон тщательно нейтрален. – Как дом Майкла Девлина с его трупом внутри?

Я смотрю на него, само невинность.

– О чём ты говоришь?

– Или ты планируешь запугать судью, чтобы он устроил опознание, на котором вдруг вспомнит и узнает мужчину, отрубившего ему руку, мужчину, который совсем не похож на Джеймса, как это сделал Фарли?

– Такое случилось? Как… странно, – пустым голосом говорю я, разглядывая ногти, будто они внезапно стали невероятно интересными.

Джеймс хлопает его по плечу так сильно, что Эдди слегка пошатывается.

– У тебя инсульт, приятель? Ты вдруг какие-то дикие сказки рассказываешь.

Эдди закатывает глаза, явно не покупаясь на то, что мы ему продаём. Но не давит. Потому что давить значит признать осведомлённость, а признать осведомлённость – значит стать соучастником, и мы все играем в очень тонкую игру правдоподобного отрицания.

Колокольчик над входной дверью звенит.

Затем по магазину разносится громкий, низкий голос, власть, превращённая в звук:

– Шериф Хэрроу, с ордером на обыск. Выходите.

Мы все замираем.

Моё сердце бешено скребётся о рёбра. Он здесь. Винсент здесь.

Лицо Эдди теряет цвет, становясь мёртвенно-бледным под резким флуоресцентным светом. Кулаки Джеймса крепко сжимаются, покрытые шрамами костяшки белеют, всё его тело напрягается.

– Почему он здесь? – мой голос звучит отстранённо, будто принадлежит кому-то другому.

Кому-то спокойнее. Кому-то, кто сейчас не борется с желанием либо сбежать, либо сжечь здание дотла.

– Это имеет значение? – Эдди уже движется к двери склада. – Он поверил сфабрикованным уликам, подставившим меня, а не моему слову, и потом отстранил меня. Думаешь, он не сможет сфабриковать достаточные основания для ордера на обыск?

Горькая правда тяжело повисает между нами.

– Какой план, Молитва? – спрашивает Джеймс, уже подбрасывая в воздух свой любимый нож.

Лезвие ловит свет, вращаясь, опасная медитация.

Эдди смотрит на меня с извинением, и за ним я вижу расчёт, происходящий у него в глазах, тот же расчёт, который веду я.

– Мне нужно уйти. Если Винсент увидит меня здесь, рядом с тобой…

– Иди, – не колеблюсь я. Слова выходят резкими, решительными, прорезая нарастающую панику в груди. – Вы оба. Через заднюю дверь. Сейчас.

Лицо Джеймса твердеет, превращаясь во что-то, высеченное из гранита и ярости.

– Ты, блядь, шутишь? Я не оставлю тебя одну с этим ублюдком.

– Оставишь, – я встречаю его взгляд, позволяю увидеть сталь под моим страхом. Позвоночник, который я заново собрала из осколков. – Эдди остаётся полезным, если остаётся чистым. Вы оба остаётесь полезными, если не умрёте. И вы оба нужны мне на свободе, а не арестованные за препятствование исполнению ордера, – я немного смягчаюсь, совсем на долю, позволяя уязвимости просочиться наружу. – Я справлюсь с Винсентом.

Мой голос не дрожит, но внутри меня всё дрожит. Я это ненавижу. Ненавижу семя сомнения, которое он теперь посадил, когда узнал, кто я такая. Ненавижу, что какая-то маленькая, сломанная часть меня всё ещё помнит, каково это – быть бессильной передним.

– Пожалуйста, – умоляю я, и это слово на вкус одновременно как капитуляция и стратегия.

Эдди чуть приоткрывает дверь склада, выглядывая наружу.

– Джеймс. Она права. Пойдём.

На мгновение мне кажется, что Джеймс не послушает, что его верность пересилит здравый смысл, и он останется, будет драться и добьётся того, что его арестуют, или чего похуже. Но затем он кивает один раз, резко, хоть и неохотно.

– После, – говорит он, и это единственное слово несёт вес кровавой клятвы.

Одно слово. Обещание и угроза.

– После, – соглашаюсь я.

Они исчезают через задний выход без единого звука, удивительно скрытно для мужчин их габаритов. Надеюсь, какое-нибудь ошибочное чувство преданности не удержит их обоих там, сзади, в укрытии, готовыми защищать меня.

То, что Эдди снова вотрётся в доверие к Винсенту, стоит больше любого символического жеста преданности. Нам нужно, чтобы он вернулся к работе детектива, чистый, полезный, способный свободно перемещаться по системам, которые мы пытаемся разрушить. Другими словами, ему нужно быть хорошим мальчиком.

Втянув воздух, я выхожу в магазин.

Красные и синие огни раскрашивают парковку попеременными волнами, кровоточа сквозь окна и заставляя меня щуриться.

Три машины. Для заправки это похоже на перебор. Но дело ведь не в заправке.

Дело во мне.

Винсент стоит в дверях, по бокам от него двое помощников, как верные псы. Он в полной форме, до последней нитки респектабельный шериф. Костюм законности.

– Здравствуйте. Чем могу помочь? – иду к стойке, руки ровные, несмотря на адреналин, вопящий в венах, лицо пустое, осторожная маска, которую я носила так долго, снова становится на место, как броня.

– Добрый вечер, мисс Вэйл, – Винсент делает паузу, позволяя тишине растянуться. Его улыбка, как бритва, обёрнутая бархатом. – Или мне следует сказать, мисс Пенелопа Сескени?

Моё настоящее имя, произнесённое вслух при свидетелях, иссушает мою тщательно выстроенную личность.

Я встречаю его взгляд с ровным, мёртвым спокойствием, которое выращивала, как сад из шипов.

– Я могу вам помочь, шериф? – спрашиваю я, переходя за стойку, ставя между нами преграду.

Слабое утешение, но всё же утешение.

Его пальцы постукивают по ордеру в руке, небрежный, ритмичный звук, от которого у меня сводит зубы, а потом он поднимает его в воздух, как трофей.

– Мы получили жалобу о нарушениях в лицензировании бизнеса. Нужно провести обыск помещения.

Чушь. Прозрачная, хлипкая чушь. Но ордер настоящий, я вижу отсюда подпись судьи, официальную печать, которая делает это законным.

– Конечно, – слова на вкус как кислота.

Винсент кивает своим помощникам. Они расходятся по проходам, начиная свой «обыск» с чрезмерной тщательностью. Разрывают коробки тампонов, проверяя каждую. Сбрасывают целую полку конфет на пол каскадом ярких обёрток. Размашистыми движениями опустошают стойки с чипсами. Законная оболочка разрушения.

Винсент остаётся у стойки со мной. Близко. Слишком близко.

– Ты хорошо устроилась, Пенелопа, – он облокачивается на кассу, небрежный, разговорчивый, будто мы старые друзья, которые встретились поболтать. – Новое имя. Новый город. Новая жизнь. А теперь ещё и управляешь этой заправкой с тех самых пор, как Рик загадочно исчез. Очень находчиво.

Я ничего не говорю, наблюдая, как помощники разносят магазин, методично уничтожая часы выкладки и порядка. Один из них находит витрину с энергетиками, которую я доводила до идеала целую смену, и сметает всё на пол. Некоторые банки взрываются, и «Red Bull» растекается по плитке.

– Но ты совершила ошибку, – его голос становится ниже, интимнее, тем самым тоном, которым он говорил, когда… Я обрываю эту мысль, прежде чем она начинает кровоточить. – Ты связалась с моей женой, отправила ей те фотографии. Это было глупо.

– Не понимаю, о чём вы, – ложь вылетает автоматически, гладко.

– Нет? – он вытаскивает что-то из-за ордера.

Несколько фотографий меня в машине: сначала с чёрными волосами, потом в светлом парике, потом в светлом парике у машины, с конвертом в руках. Зернистые, но достаточно чёткие. Это я на парковке торгового центра, собираюсь подбросить фотографии жене Винсента в «Hallmark». Ракурс идеально ловит мой профиль, парик очевиден.

Дерьмо.

Кто это снял? Не Джеймс. Он был припаркован в своём фургоне прямо рядом со мной, и ракурс совсем не тот. Это снято сверху, может, с крыши. Кто-то наблюдал. Кто-то ждал.

Внизу последней фотографии красными чернилами нацарапана записка:

Пенелопа хочет, чтобы вы страдали, шериф.

Что. За. Хрень.

Кто-то ещё знает. Кто-то ещё знает слишком много. О моей личности. Моих планах. Моих передвижениях.

Алый Палач? Или кто-то совершенно другой?

– Преследование, – любезно говорит Винсент, будто комментирует погоду. – Сталкинг. Я мог бы арестовать тебя сегодня ночью. Но решил сначала дать шанс объясниться.

Помощники уже в кабинете. Я слышу, как картотечные шкафы с металлическим грохотом валятся на пол, как разбивается стекло. Ублюдки. Если это была моя любимая кружка «У меня бешенство», я разорву им глотки.

Пульс колотится, но я держу дыхание ровным, считая вдохи, будто это пули, которые нужно экономить.

– Объяснять нечего, – говорю я.

– Разве? – он подходит ближе к стойке, и мне приходится собрать всё внутри себя, чтобы не отступить на шаг.

Его одеколон, дорогой и приторный, бьёт мне в нос. Тот самый запах, который въелся в мою одежду, кожу и волосы в ту ночь, когда я была кем-то другим. Когда я была Пенелопой, а он был мужчиной, который её уничтожил. Запах запускает во мне что-то нутряное, тошноту, ярость и призрак беспомощности, который я пытаюсь убить годами.

– Видишь ли, я думаю, объяснить нужно очень многое. Почему ты приехала в мой город? Почему пользуешься фальшивой личностью? Почему так интересуешься мной и моей женой?

– Твой город? – слова срываются прежде, чем я успеваю их остановить, резкие и насмешливые. – Ты, блядь, не владеешь этим местом.

Его улыбка становится шире, обнажая слишком много зубов.

– Разве нет?

Высокомерие ошеломляет. И самое худшее? Возможно, он прав. Шериф на протяжении многих лет, со связями повсюду. Из тех мужчин, что превращают город в продолжение собственной воли.

Один из помощников выходит из подсобки, качая головой.

– Ничего, сэр.

Разумеется, ничего. Никаких нарушений в лицензировании бизнеса нет. И я не настолько тупая, чтобы хранить что-нибудь компрометирующее о своих «внеклассных» занятиях на рабочем месте.

Винсент выпрямляется, поправляя ремень.

– Что ж. Возможно, жалоба оказалась необоснованной, – он смотрит на разгромленный магазин, припасы разбросаны, полки опустошены, товары свалены на кафельный пол. Всё выглядит как последствия урагана. – Извините за беспорядок. Сами понимаете. Должная осмотрительность.

Небрежное пренебрежение, фальшивое извинение, всё это создано, чтобы напомнить мне о моём бессилии. Показать, что он может разрушить моё пространство и уйти без последствий.

Как уже делал раньше.

Он поворачивается, чтобы уйти, затем останавливается и оглядывается.

– И ещё кое-что, Пенелопа, – моё имя снова, намеренно превращённое в оружие перед его помощниками, свидетелями, которые запомнят, повторят и разнесут дальше. – Что бы ты ни думала, что делаешь, какую бы вендетту ни вынашивала, это не сработает. Я неприкасаем здесь и везде. У меня есть друзья, ресурсы, весь аппарат правоохранительных органов в моём распоряжении.

Он широким жестом указывает на хаос вокруг нас.

– Так что спроси себя: что есть утебя?

Колокольчик звенит, когда они уходят, весёлый и непристойный. Красные и синие огни скользят по стенам, затем растворяются в темноте.

Я стою одна в разгромленном магазине, окружённая обломками послания Винсента.

Я могу достать тебя где угодно.

Я могу разрушить всё, что ты построишь.

Ты – ничто.

Мой телефон вибрирует. Сообщение от Джеймса:

Облегчение, острое и сладкое, прорезает мою ярость.

По крайней мере, они в безопасности.

Но, оглядывая развалины моего магазина, на уборку которых уйдут часы, я кое-что понимаю с жестокой ясностью.

Отдельных союзников больше недостаточно.

Эдди, блестящий и скомпрометированный. Джеймс, смертоносный и верный. Папочка, могущественный, но привязанный к дому какими-то сверхъестественными правилами, которые управляют его существованием.

Мне нужно больше, чем разрозненные фигуры. Больше, чем отдельные пешки, движущиеся по доске, которую, как думает Винсент, он контролирует.

Мне нужна армияи свита, способные двигаться и при дневном свете, и во тьме. Способные действовать и в законном мире, и в тенях. Способные встретить институциональную власть Винсента чем-то столь же сокрушительным.

Винсент думает, что сегодня победил, весь напыщенный, расхаживающий с уверенностью человека, которого по-настоящему никогда не ставили под сомнение. Который никогда не сталкивался с последствиями. Который никогда не встречал того, кто готов сжечь всё дотла, лишь бы посмотреть, как он захлебнётся пеплом.

Но он только что показал мне, как далеко готов зайти.

Насколько грязно готов играть.

Сколько власти готов использовать во зло.

Теперь я покажу ему то же самое.

Сначала мне нужно выяснить, кто сделал те фотографии. Кто знает о Пенелопе. Кто наблюдал за мной достаточно близко, чтобы поймать меня в парике на парковке.

Потому что сейчас у меня больше одного врага.

И мне нужно знать, кто из них кружит ближе всех.

ГЛАВА 2

СЕРА

Сегодня тишина в доме не пустая. Она живая, свернувшаяся кольцами, яростная, сотканная из теней и холода.

Она обвивает моё горло, пока я стою на кухне и тру руки под водой, достаточно горячей, чтобы обжигать. Но никакая обжигающая вода не способна выскоблить голос Винсента из моей головы. Пенелопа Сескени. Моё настоящее имя, брошенное мне в лицо, как кислота, прожигающее броню Серы Вэйл.

Присутствие Папочки давит на стены, густое, тёмное, вибрирующее яростью, от которой стонут половицы.

«Сера». Имя не произнесено, оно скребёт по моему сознанию, холодное и острое, достаточно сильно, чтобы заставить меня поморщиться.

– Я знаю, – сквозь зубы выдавливаю, закрывая кран. Моё отражение в тёмном окне над раковиной смотрит в ответ: синяки под глазами, слишком бледная кожа, женщина, медленно расползающаяся по швам. – Просто подожди.

Мне нужно больше, чем ярость. Больше, чем кулаки Джеймса, или ум Эдди, или даже собственническая ярость Папочки. Мне нужна сила, способная ходить при солнечном свете и во тьме. Сила, способная снести мужчину, которому принадлежит сам закон, призванный его остановить.

Я достаю из спальни самодельную доску Уиджи. Это пара листов из блокнота, исписанных печатными буквами, цифрами, ДА/НЕТ, и обычный стакан. Грубо, но она нам уже хорошо послужила.

Кладу её в центре гостиной, холодный паркет кусает сквозь тонкие рабочие брюки, когда я сажусь, скрестив ноги. Я легко кладу кончики пальцев на перевёрнутый стакан.

– Папочка, – зову в голодную тишину. – Нам нужно поговорить.

Стакан мгновенно вздрагивает под моим прикосновением и целеустремлённо скользит.

З. Д. Е. С. Ь.

– Что ты такое? – спрашиваю я, и вопрос тяжело повисает в воздухе. Тот самый, вокруг которого я ходила кругами, которого боялась, которого жаждала. – По-настоящему?

Стакан замирает, будто обдумывает. Затем движется медленно, намеренно, по буквам на листах.

Н. Е… П. Р. И. З. Р. А. К.

У меня вырывается вдох.

– Тогда что?

С. Т. А. Р. Ш. Е.

– Старше чего? – нервы вплетаются в мой голос.

Стакан почти нетерпеливо описывает круг, прежде чем сложить:

Т. Ь. М. Ы.

– Старше тьмы. Значит… очень древний. Ты питаешься тьмой?

ДА.

– И?

П. Р. Е. Д. А. Н. Н. О. С. Т. Ь. Ю.

– Преданностью…

Я вспоминаю силу его сосредоточенности, то, как моя покорность питает его, делает более плотным, чем он был, когда я только переехала. То, как его отростки собственнически обвиваются, когда я стону его имя. Папочка.

– Ты имеешь в видумою преданность.

Стакан твёрдо скользит кДА и остаётся там, гудя низкой вибрацией, которая поднимается по моей руке.

Он не призрак. Он нечто первобытное. Сила, которая процветает на тьме и поклонении. Демон? Бог? Неважно. Важна только сила, и мне нужно, чтобы её влили мне в вены.

– Винсент знает моё имя, – говорю я, и признание звучит оголённо. – Знает, кто я. Сегодня он пришёл ко мне на работу. Разгромил всё и унизил меня. Он будет поднимать ставки. Он пойдёт на меня со всем, что у него есть. А Алый Палач… он всё ещё где-то там, может, даже… помогает Винсенту добраться до меня.

Стакан под моими пальцами дрожит сильнее. Папочка знает. Он чувствует хищников, кружащих вокруг его территории. Его собственности.

– Мне нужно больше, Папочка. Мне нужно стать чем-то большим, если я собираюсь пережить и Винсента, и Алого Палача. Есть способ это сделать? Ты можешь мне помочь?

Стакан яростно дёргается, почти опрокидываясь. Тишина тянется, густая и заряженная. Температура воздуха резко падает, покрывая моё дыхание инеем.

– Мне плевать на цену, – мой голос становится ниже, яростный и окончательный. – Моя тьма у тебя уже есть. Моя преданность у тебя уже есть.

Я думаю о том, как он трахает меня, владеет мной, как холод внутри него отзывается эхом холодной ярости внутри меня.

– Возьми всё остальное, что тебе нужно. Сделай меня достаточно сильной, чтобы сломать их. Сделай нас достаточно сильными, чтобы сжечь мир дотла.

Тени в дальнем углу отделяются от стены. Они извиваются, сгущаются, стягивая тьму в себя, пока Папочка не возникает передо мной. Чернильно-чёрные конечности, скульптурные мышцы, угадывающиеся под изменчивыми тенями, глаза, как горящие угли, глубоко посаженные на теневом лице.

Он подходит ближе, холод исходит от него, как от зимней могилы. Его тени складывают его в сидячее положение напротив меня, и он кладёт свою теневую руку поверх моей, лежащей на стакане. Его прикосновение плотное, ледяное. Стакан скользит.

Д. О. Г. О. В. О. Р.

– Да, – выдыхаю я. – Пакт. Связывание.

К. Р. О. В. Ь… Р. И. Т. У. А. Л… П. О. К. О. Р. Н. О. С. Т. Ь.

Кровь. Ритуал. Покорность. Нечестивая троица.

Он встаёт, теневая рука протягивается ко мне. Я принимаю её. Его хватка, как ледяное железо, когда он поднимает меня на ноги. Ноги кажутся слабыми, но сквозь меня гудит поток тёмного предвкушения, удерживая их.

Он ведёт меня наверх, не в спальню, а в ванную. Жестом указывает на ванну, безмолвный приказ.

Понимание распускается внутри. Очищение, символическое очищение перед пактом.

Я быстро раздеваюсь, сбрасывая форму «Gas N' Go», как отжившую кожу, затем бельё. Холодный воздух поднимает мурашки. Папочка смотрит, горящие глаза прочерчивают каждый изгиб, каждый шрам, карту моей уязвимости.

Я забираюсь в холодную фарфоровую ванну. Папочка движется к крану, но не включает воду. Он погружает теневую руку в кран. Когда вытаскивает её, наружу льётся жидкость, чёрная и вязкая, пахнущая сырой землёй и глубокими, забытыми местами. Жидкая тьма начинает наполнять ванну.

Она ошеломляюще холодная, когда течёт по моей коже, пропитывает волосы, смывает пот и грязь заправки. Кажется, будто меня выскребают изнутри наружу, оставляя только холодную ясность.

Когда он удовлетворён, Папочка поднимает меня, и я стою, роняя капли тьмы на истёртый линолеум. Он проводит ледяным пальцем вниз по моей грудине, оставляя след ледяного огня. Потом тем же пальцем рисует на моей коже острые, угловатые сигилы над сердцем, на животе, на внутренней стороне запястий. Каждый символ горит холодной силой, впиваясь в мою плоть, как клеймо.

Воздух потрескивает, когда он ведёт меня обратно в спальню. Тени теперь не просто цепляются за углы, они извиваются, живые, притянутые силой, собирающейся в комнате. Дом ощущается как туго натянутая барабанная кожа, вибрирующая от предвкушения.

Папочка останавливается у изножья кровати. В его руке из мрака материализуется мой пистолет. Заряженный, который я держу для хищников. Сталь тускло поблёскивает.

Он прижимает холодный ствол к центру моего лба. Его горящие глаза впиваются в мои, требуя абсолютной сосредоточенности.

«Доверяешь?» Это слово звучит низким хрипом, скребущим по воздуху и моему мозгу.

– Да, – отвечаю я, и слог вылетает из меня вместе с облачком инея.

Пистолет опускается ниже. Холодная сталь очерчивает линию челюсти, горло, склон ключицы. Он скользит им между моих грудей, по грудине, вниз по изгибистой плоскости живота. Металл ощущается как клеймо, заявляющее права на территорию.

Пистолет продолжает спускаться по тазовой кости и чувствительной коже внутренней стороны бедра. Он останавливается и прижимает дуло к моей киске.

– Кровь, – хрипит он.

Я киваю.

Он толкает меня к кровати.

Я подчиняюсь, простыни прохладные под моей спиной, когда я ложусь.

Он нависает надо мной, прекрасный так, что это не имеет ничего общего с человечностью. Тени скапливаются ещё темнее во впадинах его бёдер, в ямке между ключицами. Его теневой член, с тем, что похоже на оранжевое пламя, бегущее под жёсткой чешуёй, твёрдый и толстый.

Он опускается на колени между моих ног и снова прижимает пистолет к моей коже, на этот раз к мягкой плоти внутренней стороны бедра.

Он нажимает на курок.

Щелчок оглушителен в тихой комнате. Я втягиваю воздух, но ничего не чувствую. Сердце бешено бьётся о рёбра. Адреналин заливает вены, сладкий и электрический.

Из места, куда он прижимает пистолет, выступает тонкая линия алых капель, затем кровь собирается и горячо стекает по бедру. Воздух наполняется запахом меди.

Я смотрю на кровь, которая льётся не из огнестрельной раны, потому что он не выстрелил в меня. Не по-настоящему.

Он ловит каплю теневым пальцем, жидкий обсидиан на фоне алого. Размазывает её по сигилу на моей груди, прямо над сердцем. Холод усиливается, проникая до костей.

Он делает это снова, ниже по бедру. Щёлк. У лобковой кости. Щёлк.

Каждый щелчок отдаётся во мне толчком, страх и возбуждение сплетаются, пока я уже не могу отличить одно от другого. Кожа становится сверхчувствительной. Каждое касание прохладного воздуха ощущается как ласка. Каждое движение простыней усиливается.

Крови становится больше. Он собирает её, размазывая по сигилу на моём животе. Холод превращается в огонь, прожигающий путь через мою сердцевину.

– Твоя душа, – рычит он. – Моя.

– Твоя, – стону я.

Воздух вздрагивает. Тени взмывают. Форма Папочки словно разрастается, втягивая в себя тьму комнаты.

Он вводит ствол пистолета в мою киску. Я задыхаюсь, выгибаясь над кроватью. Его глаза не отрываются от моих, горящие и присваивающие.

Щёлк.

Это имитация казни, медленная смерть моей души, прежде чем она перестанет принадлежать мне.

Ради моей мести, ради моего выживания, оно того стоит. Полностью.

Щёлк.

Ещё больше моей крови проливается. Он трахает меня пистолетом, и я тихо всхлипываю, низкая дрожь пляшет внизу живота.

Затем он вытаскивает пистолет и нависает надо мной, столп живой ночи. Его теневой член, твёрдый и толстый, блестит внутренним огнём, пульсирующим под чешуёй, которая будто сдвигается и рябит.

Он опускается на колени между моих разведённых ног, холод, исходящий от него, омывает мой обнажённый жар. Он склоняет голову, чтобы слизать кровь, сочащуюся из моей киски. Его язык холодный, шершавый, как замёрзший шёлк. Ощущение ошеломляет, боль и удовольствие искажаются во что-то пугающе затягивающее. Я задыхаюсь, выгибаясь над кроватью.

Он поднимает голову, моя кровь, как тёмное вино, на его теневых губах. Он прижимает два холодных пальца к моей киске, находя меня мокрой не только от крови, но и от отчаянного возбуждения. Вводит их внутрь, сгибает, и мои бёдра дёргаются. Ледяной шок разжигает внутри огненную бурю.

Он вытаскивает пальцы, блестящие в темноте. Ими он выводит последний сигил низко у меня на животе, прямо над лобком. Метка горит ледяной силой.

Затем он приставляет толстую головку члена к моему входу. Жар, исходящий изнутри него, теперь ощутим, как противовес ледяному воздуху.

– Возьми меня, Папочка, – развожу ноги шире, приподнимаю бёдра в подношении. – Возьми меня всю.

Он входит одним жестоким толчком.

Вторжение абсолютно. Холодное, твёрдое, растягивающее до предела. Я вскрикиваю, и звук поглощают тени, сгущающиеся вокруг нас. Он начинает двигаться, задавая беспощадный ритм. Глубокие, неумолимые толчки загоняют холодный огонь всё глубже, скребут по нервам, которые уже кричат. Сигилы на моей коже вспыхивают ледяным светом с каждым толчком.

Он наклоняется, его горящие глаза в нескольких сантиметрах от моих. Пистолет снова в его руке, и он прижимает холодный ствол к моему клитору.

– Моя, – рычит он, на этот раз вслух, и слово мощно вибрирует в моих костях.

– Твоя! – задыхаюсь я, и признание вырывается из меня. – Вся твоя!

Щёлк.

Курок снова щёлкает вхолостую.

Он трахает меня жёстче, глубже. Ствол пистолета трётся о мой клитор в такт его толчкам. Удовольствие, острое и опасное, туго сворачивается в животе. Холодный огонь в венах вздымается, отвечая его движениям, сливаясь с нарастающим оргазмом.

Он сильнее прижимает дуло.

– Покорись.

Моя кульминация взрывается. Белый свет вспыхивает перед глазами. Я кричу, содрогаясь вокруг него, мир раскалывается на осколки ощущений: холод, жар, давление, ослепительная разрядка.

Его толчки становятся неровными, мощными. Он погружается в меня до основания и замирает, пульсируя внутри. Жидкий холод затопляет мою сердцевину, холоднее льда, холоднее космоса, неся сырую сущность его силы. Она взмывает сквозь меня, заполняя пространства, которые открыл наш пакт, сливаясь с огнём, уже пылающим в моей крови.

Дом содрогается. Окна дребезжат в рамах. Тени срываются со стен, закручиваясь вокруг кровати циклоном живой ночи.

Он рычит надо мной, сокрушительная тяжесть тьмы и холода. Я лежу прижатая, задыхаюсь, неконтролируемо дрожу. Холодный огонь в моих венах становится осязаемой силой, вихрями льда и обсидиана под кожей.

Я сгибаю пальцы. Тени, цепляющиеся за дальнюю стену, дёргаются в ответ. Я выдыхаю, и тени на потолке откатываются прочь.

Папочка поднимается вверх, как дым, красные угли в темноте смотрят на меня с собственническим удовлетворением.

Я ощущаю себя иначе. Сильнее. Острее. Словно мои сомнения приглушили, заменив леденящим спокойствием. Неподвижностью хищника.

Я сажусь. Кровь размазана по бёдрам, животу, груди, тёмная и блестящая в тусклом свете. Я спускаю ноги с кровати. Иду по коридору в ванную и смотрю в зеркало.

Женщина, которая смотрит в ответ, с головы до пят покрыта ритуальной кровью и подсыхающими потёками теневой эссенции. Чёрные глаза с белками, провалившимися в пустоту. Спутанные чёрные волосы прилипли к лицу и плечам.

Пока я смотрю, моё отражение мерцает. На один удар сердца глаза снова становятся голубыми, затем вновь чернеют, с провалами горящего багрянца.

Тени в комнате за моим отражением свиваются, как змеи, отвечая совершенно новому существу, которое смотрит наружу из-за моих глаз.

Потом это исчезает. Снова просто Сера Вэйл. Пенелопа Сескени. Всё ещё с головы до пят покрытая кровью и теневой эссенцией, но теперь с голубыми глазами.

Но холодный огонь остаётся, свернувшись внизу живота, нашёптывая обещания голосом, который принадлежит и мне, и Папочке.

Снаружи поднимается ветер, и он звучит как крик.

Или, может, это просто мир чувствует, что грядёт.

И дрожит.