Текст книги "Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)"

Автор книги: Холли Райан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 39 страниц)

ГЛАВА 11

СУЩНОСТЬ

Я помню кровь. Медь и соль, густая и тёплая. Моя? Это не имеет значения. Это уходила жизнь, и я пил её, словно вино для причастия. Даже когда тьма затягивала меня на дно, моей последней мыслью был не страх, а голод. Всегда голод.

И теперь я наблюдаю за ней.

В этой бесконечной тьме, где я живу, она – единственный свет. Сера... Пенни, спящая, дышащая. Медленное вздымание и опускание её груди под этим тонким одеялом. Я знаю каждую заминку в её дыхании, каждый вздох, слетающий с этих идеальных губ. Я знаю точный ритм её сна: когда она погружается глубже, когда дрожит на грани кошмара. Я знаю, где она мягче всего. Где её кровь будет слаще всего.

Если бы она знала, что я всегда наблюдаю... забился бы её пульс чаще? Затрепетала бы эта гладкая линия её горла? Я представляю, как её глаза распахиваются, широкие и тёмные, находя меня в тенях. Я представляю её страх, и он на вкус лучше, чем кровь.

Но она не знает. Пока нет. Поэтому я смотрю и мечтаю.

Я мечтаю о весе. О плоти. О том, чтобы быть достаточно реальным, чтобы оставлять следы на её коже. Я мечтаю, как она стоит на коленях у моих ног в этой сырой, шепчущей тьме. Её голова склонена, но не в покорности, а в подношении. Эти умные голубые глаза смотрят на меня из-под ресниц, полные тайн и острых граней. Я бы обхватил рукой её горло – не чтобы задушить, просто чтобы почувствовать прыжок пульса под моей ладонью.

Пометить.

Моей.

– Вот так, – прошептал бы я, и звук был бы подобен скрежету камня о камень. – Бери всё. Прими весь мой член, как хорошая девочка.

Другой рукой я бы вцепился в её длинные тёмные волосы, потянув ровно настолько, чтобы она выгнула шею, чтобы открыла рот шире. Я бы вошёл внутрь, глубоко, до тех пор, пока она не начала бы задыхаться, пока слёзы не потекли бы по её щекам. Я бы наблюдал, как её губы растягиваются вокруг меня, видел бы отчаянный трепет её век. Её покорность, конечно, была бы ложью. Она бы выжидала, высматривая момент, чтобы укусить. Вот за это я её и люблю.

Сначала я бы трахал её рот медленно, смакуя тесную влажную теплоту. Затем жёстче, глубже, пока её горло не открылось бы для меня, пока она не приняла бы каждый сантиметр. Пока мой голод не отпечатался бы на ней, как клеймо. Её слёзы были бы солью на моём языке, когда я, наконец, поцеловал бы её.

Затем я бы уложил её на холодный пол. Раздвинул бёдра. Нашёл бы горячий, скользкий центр её существа. Она была бы мокрой – для меня, из-за опасности, из-за обещания краха. Я бы вошёл в эту сладкую, тесную киску, и она бы ахнула, издав надломленный, прекрасный звук. Я бы двигался в ней, глубоко и неумолимо, снова положив руку на её горло, чувствуя, как каждый крик вибрирует под моей ладонью. Я бы оставил след внутри неё, оставил бы синяки, подобные отпечаткам пальцев на её душе.

И когда я, наконец, излился бы в неё, это было бы с зубами на её горле, впивающимися в плоть, снова пробующими кровь. Её кровь. Наше причастие.

– Ты будешь истекать кровью там, где я скажу, – пообещал бы я, прижавшись к её коже. – Ты будешь носить мои метки, пока могила не заберёт нас обоих.

Фантазия настолько яркая, что я почти чувствую запах её кожи, тёплого сна, угасающих духов и чего-то острого и сладкого, похожего на отравленный мёд. Я жажду этого. Жажду её. Эту уязвимую реальность, эти необработанные, зазубренные края, которых она якобы не имеет, те, что она так старательно пытается скрыть, находясь в этом доме.

Но подвал... Темнота здесь внизу не пуста. Она полна шёпота, и сегодня он беспокоен. Голоден. Они чуют твоё тепло, Сера, твою жизнь, твою восхитительную, собирающуюся бурю мести.

Они тоже помнят обещания.

Как то, что ты прошептала в вентиляцию своей спальни в прошлый вторник, когда твоё дыхание затуманило холодный металл: «Помоги мне уничтожить его. Пожалуйста. И я обещаю, что никогда не покину тебя».

Я помню.

Я всегда помню.

А теперь... иди и найди меня. Пусть тьма заберёт тебя. Я сохраню тебя в безопасности или поглощу целиком. В любом случае, ты обещала.

ГЛАВА 12

СЕРА

Стук в мою входную дверь слишком вежливый, чтобы это был Джеймс. Три размеренных удара, с одинаковыми промежутками, – стук человека, который не хочет меня напугать. Совсем не похожий на один-единственный взрывной удар Джеймса, когда он принёс отрубленную руку.

Я открываю дверь, и на моём крыльце стоит детектив – просто загляденье, капли дождя слипаются на его тёмных ресницах и скатываются по кожаной куртке. Его каштановые волосы мокрые и зачёсаны назад, так что я могу как следует разглядеть его сногсшибательное лицо, а плечи напряжены от внутреннего напряжения.

– Мисс Вэйл, – говорит он тихим, ровным голосом.

– Детектив... – прислоняюсь к дверному косяку. – Вы заблудились?

На его лице мелькает тень веселья.

– Нет. Можно мне войти на минуту?

Женщина с таким количеством тайн, как у меня, придумала бы отговорки, но дождь теперь льёт сильнее, а в его голубых глазах есть что-то, что пробуждает во мне любопытство. И, честно говоря, я вряд ли смогла бы удержаться и не пялиться на его эпичную линию челюсти, даже если бы попыталась.

– Конечно, – отступаю в сторону.

Когда он проходит мимо меня, снизу доносится тяжёлый глухой удар – отчётливый и недвусмысленный. Привет от моего Теневого Папочки моему первому официальному гостю.

Если детектив Эдди и слышит это, то никак не реагирует. Он просто стоит в моей прихожей, роняя капли воды на паркет, и окидывает взглядом скудную мебель и пустые стены.

– Милое местечко, – врёт он.

– Это дыра, – поправляю я, – но зато дешёвая.

– Справедливо, – едва заметно улыбается он.

Я веду его в гостиную, указывая на продавленный диван, а сама сажусь в кресло напротив. Дождь ровно барабанит по окнам, а старый радиатор лязгает и шипит, словно что-то умирающее.

– Итак, – начинаю я, – это светский визит или только по делу?

Он садится, упираясь локтями в колени, и изучает меня.

– Произошло ещё одно убийство.

– Ещё одно? – приподнимаю я бровь.

– В заброшенном доме нашли тело, – осторожно говорит он. – Молодая женщина, примерно вашего возраста. Раньше она работала в «Gas N' Go».

Я киваю, ожидая продолжения. Мне следовало бы задавать вопросы, проявлять беспокойство. Так обычно делают нормальные люди, когда слышат об убийстве. Но вместо этого я просто смотрю на него в ответ, ожидая, когда он перейдёт к сути.

– Я хотел проверить некоторых из новых жителей Уичито, – продолжает он. – Убедиться, что все чувствуют себя в безопасности.

– Как заботливо, – говорю я ровным голосом.

Выражение лица Эдди не меняется, но что-то в его глазах становится острее.

Снизу дом скрипит. Стены будто сдвигаются. Должно быть, Теневой Папочка слушает.

– Что это за звук? – склоняет голову Эдди.

– Старые трубы, – пожимаю плечами и рассеянно чешу шею. – У меня просто злая сантехника.

Он кивает.

– Для такого старого дома удивительно, что здесь вообще хоть что-то работает.

– Некоторые вещи не работают, – говорю я. – Но я уже привыкла к его странностям.

Дождь усиливается, барабаня по крыше. Эдди откидывается назад, расслабляясь, но его взгляд ни на секунду не перестаёт оценивать.

– Итак, – говорит он, – что вы думаете о своём боссе, Рике?

Этот вопрос словно возникает из ниоткуда.

– Бесполезный жуткий ублюдок. А что?

– Просто любопытно, – его тон небрежен, но взгляд сосредоточен. – Он к тебе пристаёт?

Я думаю о руках Рика, о его похотливых взглядах, о том, как он зажимает меня, когда рядом никого нет.

Сжимаю кулаки на коленях, и взгляд Эдди тут же падает на них, поэтому я разжимаю пальцы.

– Ничего такого, с чем я не справлюсь.

– Я спросил не это.

– Он пару раз лапал меня за задницу, но не настолько, чтобы писать заявление, если ты об этом, – пожимаю плечами.

– Он говорил тебе что-нибудь, что тебя задевает? – спрашивает Эдди.

– Ну, он сказал, что я буду получать чуть больше минималки и без медстраховки, так что... да. Это меня задевает. Очень даже.

Его глаза сужаются, словно он начинает уставать от моего сарказма... или словно видит его насквозь. Что-то подсказывает мне, что он копает на Рика не просто так, и то, что он спрашивает о нём сразу после рассказа о новом убийстве, уж точно не совпадение.

Рик – убийца? От него не веет таким, но раньше я уже ошибалась. Может, завтра я буду держать при себе и пистолет, и нож.

Буря снаружи усиливается, дождь хлещет по окнам. Всё это почему-то ощущается интимно: мы вдвоём в этой полутёмной комнате, а остальной мир будто смыло прочь.

– Почему Уичито? – спрашивает он. – Почему работа на этой заправке? Ты кажешься... слишком квалифицированной для этого.

– Мне нужно было место, где меня никто не знает, – отвечаю, удивляясь собственной честности. – И мне нужны деньги.

– Но ведь сейчас везде нанимают. Ты буквально могла бы работать где угодно, кем угодно.

– Ты собираешься придираться ко всем моим жизненным решениям? – резко бросаю я.

– Нет. Прости. Просто... – он смотрит на меня так, будто я какая-то сложная головоломка. – Ты когда-нибудь боялась, Сера?

Этот вопрос звучит тихо, почти мягко. То, что он называет меня по имени, кажется намеренным.

– Не так, как ты имеешь в виду, – говорю я.

– И что же я имею в виду?

Я изучаю его: влажный от дождя воротник рубашки, тени под глазами.

– Ты хочешь знать, боюсь ли я оказаться следующим найденным трупом, – говорю я ему. – Нет, не боюсь.

– Тогда чего ты боишься?

– Жить в мире, где плохие парни носят жетоны, а женщинам никто не верит, – выпаливаю, не задумываясь.

Его глаза едва заметно расширяются, но он не давит, не задаёт очевидных вопросов вслед. Вместо этого просто кивает, словно я подтвердила то, о чём он и так уже подозревал.

Я вдруг ловлю себя на том, что чуть подаюсь ближе, притянутая его спокойной напряжённостью. Я уже давно не чувствовала себя в безопасности рядом с мужчинами, но в Эдди есть что-то, что не включает во мне тревогу. Может, потому что он смотрит на меня как на человека, а не как на жертву, не как на добычу. Может, потому что он слушает без осуждения.

Этот момент рушится, когда Теневой Папочка с силой швыряет что-то в подвале. Звук прокатывается по половицам – резкий, яростный, unmistakable грохот.

– Это были не трубы, – замирает Эдди.

– Может, у меня крысы, – заставляю себя рассмеяться.

– Большие крысы, – сухо замечает он.

– Это старый дом, – напоминаю я ему. – Он шумит, но это безобидно.

– Я мог бы сам проверить, – предлагает детектив, уже наполовину поднимаясь. – Быстро взгляну, что там внизу.

– Нет, – слишком поспешно отвечаю я. – Всё в порядке. Правда.

Он снова опускается на место.

– Если ты уверена, что это нормально.

Это определённоне нормально, но ему не нужно об этом знать. Обычно мой Теневой Папочка не бывает таким шумным. Неужели он ревнует из-за того, что здесь детектив?

Неужели?

– Уверена, – я встаю. – Хочешь выпить? У меня есть виски и вино.

– Я при исполнении, – он смотрит на часы, а потом едва заметно улыбается. – О, надо же. А я уже не при исполнении.

Я улыбаюсь. Этот парень нравится мне всё больше и больше.

Пока иду на кухню, я чувствую на себе его взгляд, когда наливаю по два пальца дешёвого виски в разномастные стаканы, которые купила в «Dollar General». Тяжесть его внимания должна была бы заставить меня нервничать, но вместо этого от него у меня покалывает кожу. Когда оборачиваюсь, он смотрит на меня с напряжением, не имеющим ничего общего с его работой.

Я протягиваю ему стакан, и наши пальцы соприкасаются. От этого прикосновения по мне пробегает разряд, и я вижу отклик в его глазах – этот неожиданный, нежеланный жар.

Эдди делает глоток, позволяя тишине растянуться между нами.

– Здесь небезопасно, Сера, – тихо говорит он. – И я имею в виду не только серийного убийцу.

– Думаешь, я этого не знаю? – встречаюсь с ним взглядом.

– Я думаю, тебе всё равно, – его голос становится ещё ниже.

– Может, и всё равно.

Кажется, буря затаивает дыхание. Дом вокруг нас замирает в ожидании.

– Ты веришь в призраков? – спрашиваю я, вопрос срывается с губ прежде, чем я успеваю его остановить.

Эдди не смеётся надо мной и не отмахивается от вопроса. Напротив, он обдумывает его, не сводя с меня глаз.

– Я верю в то, что не желает оставаться погребённым, – наконец отвечает он.

Наши взгляды задерживаются друг на друге чуть дольше, чем нужно. Воздух между нами кажется наэлектризованным, опасным. Не только из-за притяжения, но и из-за чего-то более тёмного – словно взаимного узнавания монстров, которых мы видели.

Теневой Папочка снова стучит, сильно, где-то под нами, словно предупреждая. Что бы он сделал, если бы я насадилась на член детектива и скакала на нём с криками до полного изнеможения? Разнёс бы весь дом вокруг нас? Присоединился бы к веселью, перебирая своими теневыми пальцами мой клитор? От этой мысли мои бёдра сжимаются, а соски твердеют.

Эдди допивает виски и ставит стакан на журнальный столик.

– Мне пора.

Часть меня обмякает от разочарования.

У двери он останавливается, за крыльцом всё ещё льёт дождь.

– Запрись за мной.

– Эта дверь никогда не бываетне заперта, – говорю ему.

– Позвони, если что-нибудь понадобится, – он протягивает мне свою визитку, достав из кармана куртки. – Что угодно. В любое время.

Когда он уходит, я стою в прихожей и слушаю дождь, всё ещё сжимая в руке визитку, тёплую от его тела. Наверху дверь моей спальни со скрипом приоткрывается на пару сантиметров, и в коридор втекает полоска дышащей темноты.

– Собираешься наказать меня за мои грехи? – спрашиваю с улыбкой.

Теневой Папочка рычит сладкое, сладкое обещание, от которого мои трусики промокают за считаные секунды.

Один мужчина видит меня насквозь. Другой хочет оказаться внутри меня.

Я ещё не уверена, кто из них опаснее.

ГЛАВА 13

СЕРА

Рик наблюдает за мной всю смену.

Не своими обычными ленивыми, похотливыми взглядами. Этот – острее, голоднее. Хотя он якобы «работает», от него пахнет виски, и этот запах липнет к нему, как вторая кожа. В подсобке у него припрятана бутылка, и янтарная жидкость светится под настольной лампой всякий раз, когда он приоткрывает дверь.

Я засекла промежутки, с которыми он туда уходит, – каждые сорок пять минут. Жидкая храбрость для того, что бы он там ни задумал.

Он заходит в подсобку, где я сидя раскладываю газировку. Я чувствую его раньше, чем вижу, – по тому, как меняется воздух, по внезапной, давящей тяжести его взгляда. Я не поворачиваюсь, делая вид, что переставляю банки. Мои пальцы касаются холодного металла банки колы, и я представляю, как вгоняю её ему в висок.

– Если мы оба будем торчать здесь, покупатели могут обнести магазин, – говорю, бросая взгляд через плечо, чтобы оценить расстояние между нами.

– Ты говоришь не как другие девчонки, – он прислоняется к дверному косяку, загораживая мне путь, его улыбка расползается по лицу жирным пятном. – И мне становится интересно, чем ещё ты отличаешься.

Я медленно поворачиваюсь, сохраняя лицо неподвижным.

– Ты правда хочешь это выяснить?

– Ага. Думаю, хочу, – тихо усмехается он.

Он двигается так, будто уже делал это раньше, – заманивал кого-то в ловушку. Его голос становится ниже, мягче, вкрадчивее, словно исходящая от него угроза должна ощущаться как утешение.

Хищники учатся прятать зубы. Учатся подражать звукам безопасности.

– Расслабься, милая, – бормочет он, подходя ближе. Тошнотворный запах от него становится сильнее. – Я просто хочу поговорить.

Его пальцы ложатся мне на талию. Большой ведёт по краю футболки, ныряет под ткань и царапает кожу на бедре.

У меня внутри всё сжимается – не от страха, а от ярости.

Я не замираю. Я каменею. Мышцы деревенеют. Сердце не колотится в груди, оно поднимается к горлу, густое и горячее, будто пытается вырваться наружу через рот.

Оглядываю комнату: слева от меня дверь холодильной камеры из тяжёлой стали. Справа металлические стеллажи, заваленные картонными коробками, а за спиной – только стена. Чистого пути к отступлению нет.

Я медленно веду пальцами к голенищу ботинка, где спрятан нож. Пистолет слишком заметно выпирал в кармане штанов, поэтому он в моём шкафчике, но всё, что мне нужно, – это нацелить нож в мягкие места, например в горло, живот или внутреннюю сторону бедра. Если ударить в последнее, можно попытаться перерезать бедренную артерию и дать ему быстро истечь кровью.

Доставай. Сейчас же.

Но рука дрожит. Не от страха, а от такой раскалённой добела ярости, что она вибрирует в моих костях. Ярости от того, что моё тело помнит слишком похожую сцену. Ярости от того, что мышцы помнят, как складываться, как вздрагивать, как подчиняться, когда мне хочется рвать и кромсать. Ярости от того, что этоон научил моё тело этому языку.

Языку жертвы.

Рука Рика скользит выше под мою футболку, задевая рёбра, а его прикосновение – больная пародия на ласку. Его дыхание касается моего уха.

– Спорим, за этой красной помадой у тебя скрывается очень грязный ротик, – шепчет он.

Его вторая рука взмывает вверх, неожиданно быстро для пьяного. Он хватает меня за затылок, пальцы путаются в волосах, и с силой толкает моё лицо вниз, к бугру на передней части его джинсов.

Из моего горла вырывается глухой звук, но не крик. Я больше не кричу. Этот урок я усвоила слишком хорошо. Крики – это приглашение. Они делают всё только хуже.

Его хватка крепнет, заставляя меня опустить голову ещё ниже. Я чувствую запах денима, кислого пота, затхлой вони под ним. По краям зрения всё расплывается. Я вижу грязный пол, его потускневшую пряжку ремня.

Свободной рукой он дёргает молнию, резко тянет её вниз, и от этого движения я невольно вздрагиваю. Он вытаскивает своё полутвёрдое, жалкое подобие члена. Грубо сжимая мои волосы, он силой тянет моё лицо к себе.

– Открой, – приказывает он, и это слово густо пропитано похотью.

В таком согнутом положении мне проще добраться до ножа в ботинке. Вместо того чтобы подчиниться, я тянусь к нему.

– Я сказал, открой, шлюха, – он сжимает член в кулаке и вталкивает головку мне в губы, но я только сильнее стискиваю рот. – Открой, мать твою!

Смыкаю пальцы на рукояти ножа, и ясность прорезает туман моей ярости. Я собираюсь вспороть его. Я покажу ему, на что способна девушка, когда с неё довольно. Я размажу его внутренности по полу.

Но Рик замечает лезвие, взметнувшееся к нему, хватает меня за запястье и выкручивает. Мир кренится, и я вскрикиваю от боли. Нож выскальзывает из моих пальцев и с лязгом падает на бетонный пол.

– И что ты думала сделать, а? – он с силой бьёт меня по лицу, сбивая на пол, и у меня в глазах вспыхивают слёзы. – Ты на меняработаешь, сука. Будешь делать то, что я тебе скажу. Ты меня слышишь? Блядь!

Он подхватывает нож, и мои плечи опускаются. Шаг за шагом он отнимает у меня всё больше власти, но полного контроля я ему не отдам. Не отдам. Если доберусь до пистолета в шкафчике, я с этим покончу.

Я начинаю подниматься, когда он кулаком дёргает меня за волосы на затылке.

– Ну что, попробуем ещё раз? – он подносит лезвие к моей шее и прижимает к коже. – Открой свой грёбаный рот, или я выпущу из тебя всю кровь, сука.

Если я этого не сделаю, он убьёт меня. Если сделаю – он убьёт меня. Это он делает со всеми остальными женщинами, которые здесь работали? Приводит их в подсобку «Gas N' Go»?

Мой пульс ровно бьётся тревогой между ушами. Мне нужен пистолет, да, но у меня всё ещё есть зубы. Пусть режет меня, если я буду ухмыляться вокруг его откушенного члена.

Я широко открываю рот, кровь стекает из уголков губ после удара. Он тут же толкается внутрь, теперь его член твёрдый и налитый. Этот больной, извращённый ублюдок заводится от физического насилия.

С громким стоном он выходит, а потом снова начинает толкаться внутрь, но движения у него неловкие, дёрганые. Член скользит по моей щеке и тычется мне в ухо.

Я открываю рот ещё шире и замираю совершенно неподвижно, чтобы в следующий раз он уж точно попал как надо – прежде чем я пущу в ход зубы.

И тут звенит колокольчик над входной дверью.

Этот звук режет напряжённую тишину подсобки своей внезапной громкостью. Рик замирает. Его хватка на моём затылке слабеет, и он смеётся.

– Сейчас вернусь, милая, – он похлопывает меня по голове, как собаку.

Как будто всё это шутка.

Как будто я останусь тут, на своих ёбаных коленях, и буду ждать.

Он засовывает мой нож в карман, прячет член обратно в джинсы и уходит.

Уже в следующую секунду я на ногах, бросаюсь к двери и к пушке в своём шкафчике в дальнем конце магазина. Мне, блядь, похуй, если какой-нибудь покупатель увидит, что я собираюсь сделать.

Раздаются шаги – не нерешительное шарканье позднего покупателя, заглянувшего за чипсами. Эти шаги быстрые, уверенные, тяжёлые ботинки грохочут по линолеуму.

Потянувшись к двери комнаты отдыха, я поворачиваю голову в сторону торгового зала.

– Что?.. – в третьем проходе улыбка исчезает с лица Рика, когда он сталкивается с бурей этих шагов.

Он шарит в кармане как раз в тот момент, когда на него бросается Джеймс.

Мой Джеймс.

Мой сталкер.

Лицо Джеймса – маска ярости, искажённая ужасающей улыбкой. Его голубые глаза ярко горят, лихорадочные, устремлённые только на Рика. От обаятельного, мальчишеского шотландца не осталось и следа. Передо мной чистый хищник.

– Эту голову, блядь, не тебе трогать, – рычит Джеймс.

Его голос низкий, гортанный, и акцент в нём становится рваным от ярости.

Он движется как молния. Его рука взмывает вперёд, хватает Рика за воротник его заляпанной рабочей рубашки, и он отрывает его от пола так, будто тот ничего не весит. Рик взвизгивает, беспомощно дёргаясь, но Джеймс не медлит. Он тащит его, спотыкающегося и захлёбывающегося, прочь из торгового зала, к коридору с туалетами.

– Эй! Стой! Какого хрена! – протестует Рик.

Джеймс пинком распахивает дверь мужского туалета.

Дверь захлопывается за ними.

А потом начинаются звуки.

Тошнотворныйхруст, словно кулак встречается с костью. Приглушённый крик, резко оборвавшийся. Ещё один удар, на этот раз более влажный. Захлёбывающийся стон. Звук чего-то тяжёлого, рухнувшего на кафельный пол.

Я стою, застыв у комнаты отдыха, и слушаю. Дышу короткими, поверхностными вдохами, а кожа головы саднит там, где Рик дёргал меня за волосы.

Холодная, чистая волна облегчения растекается по моим венам, как ледяная вода. Кто-то делает то, чего не смогла сделать я. То, на что у меня не хватило времени. Кто-то заставляет его расплачиваться. Кто-то переводит мою безмолвную, вопящую ярость в действие.

Я словно плыву к двери туалета и толкаю её.

Картина внутри: жестокий натюрморт под резким флуоресцентным светом. Рик обмяк у стены под раковиной. Его лицо – сплошное месиво из крови и опухоли. Один глаз уже заплыл, а второй смотрит ошалело и расфокусировано. Кровь хлещет из сломанного носа и разбитых губ, пропитывая перед рубашки. Его дыхание влажно клокочет в груди. Одна рука висит под неестественным углом.

И всё это – за секунды, может, за минуты. И всё это – ради меня.

Джеймс стоит над ним, тяжело дыша. Костяшки у него сбиты в кровь. Алые брызги размазаны по его белой футболке, по шее, по челюсти. Он смотрит на Рика с полнейшим презрением, потом сплёвывает, и плевок шлёпается на изуродованную щёку Рика.

Потом он оборачивается и видит меня в дверях. Выражение его лица не смягчается, но дикость в его глазах чуть оседает. Он перешагивает через распростёртое тело Рика, не обращая внимания на слабый стон мужчины.

– Он тебя больше не тронет, – говорит Джеймс, голос у него всё ещё грубый, но уже спокойнее. Он смотрит на меня, по-настоящему смотрит, его взгляд скользит по моему лицу, по позе, выискивая повреждения с напряжённой внимательностью того, кто считает, что я ему принадлежу. – Обещаю.

Я улыбаюсь крови на его руках, яростному чувству собственничества в его глазах, той небрежной жестокости, что только что развернулась, потому что Рик посмел тронуть то, что Джеймс считает своим.

Он пришёл не спасать меня.

Он пришёл, потому что я для него что-то значу. Потому что что-то внутри него распознало это посягательство и ответило на него дикой яростью. Потому что он увидел, как комне прикасаются, и в нём вспыхнуло насилие, отразившее то насилие, что чувствовала я.

Вместо того чтобы поблагодарить его, я делаю шаг в мужской туалет, и что-то внутри меня довольно мурлычет.