Текст книги "Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)"
Автор книги: Холли Райан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 34 (всего у книги 39 страниц)
ГЛАВА 6
СЕРА
Церковь не хочет, чтобы мы даже близко к ней подходили.
Я чувствую это ещё до того, как мы подъезжаем к ней в фургоне Джеймса. Это похоже на давление, – не грубая силовая стена Печати Растворения, а нечто более тонкое, вплетённое в саму землю под моими ногами. Оно гудит на частоте, которую мои кости узнают, даже если мозг не может её назвать, и это узнавание приходит с одним-единственным, безошибочным посланием:
Вам здесь не рады.
Папочка сталкивается с этим первым.
Его тени, которые текли вокруг нас, как чёрная река, собирались в сточных канавах, взбирались по стенам и поглощали уличные фонари, врезаются во что-то невидимое у края церковной территории и отшатываются. Тьма резко отдёргивается назад, словно руку дёрнули от раскалённой плиты, щупальца хлещут и сворачиваются сами в себя.
Звук, который издаёт Азраэль, вовсе не звук. Это вибрация в моей грудине, басовая нота ниже предела слуха. Нечто древнее и яростное сталкивается с чем-то столь же древним, которому плевать на ярость.
Его угольные глаза на одно мгновение вспыхивают жаром магмы, затем тускнеют. Тени отступают к тротуару и там бурлят, взбудораженные.
– Освящённая, – хрипит он.
– Дай мне попробовать, здоровяк, – говорит Джеймс.
Он шагает вперёд, но его шаг сбивается, полушаг превращает движение вперёд в неуверенность. Его обёрнутые тенями руки сжимаются по бокам. Тёмная материя, которую Папочка вплёл в его раны, в кости, мерцает, как свеча на сквозняке.
– Блядь, – выдыхает он. Потом громче, сквозь зубы: – Сука.
Он делает ещё шаг. Мерцание превращается в спазм. Тени на его кулаках истончаются. Освящённая земля тянет тьму на себя, заставляя каждую прошитую тенями клетку в теле Джеймса вспомнить, что она заимствованная, что она ему не принадлежит, что у вещи, питающей его воскрешение, здесь нет приглашения.
Он останавливается. Челюсть у него сжата так сильно, что я вижу жилы на его шее с двух метров за его спиной. Он бросает взгляд назад, проверяя, как далеко сумел пройти, и его глаза теперь сплошь угольные, синевы больше нет, и они горят яростью.
Ему точно не нравится, когда здание говорит ему «нет».
– Я могу продавить, – говорит он. Голос у него – гравий и битое стекло. – Это не стена. Это сопротивление. Я могу…
– Я пойду с тобой, – Эдди подходит, и их тени соединяются, сливаются, расходятся и снова сливаются, два тёмных течения встречаются в бурлении. – Медленно. Не пытайся просто проломиться.
Вместе они снова начинают идти вперёд.
Но Джеймс рычит и останавливается. Его пальцы сгибаются, разгибаются, снова сгибаются, борясь с каким-то невидимым течением, которое пытается напомнить им, что они всё ещё должны быть сломаны.
Сопротивление слишком сильное.
Эдди проходит мимо Джеймса и ступает на церковную территорию.
Для него реакция тише. Более внутренняя. Я вижу это по тому, как напрягается его позвоночник, по сдержанному выдоху, который туманится во внезапно похолодевшем воздухе. Его тени самые новые, и освящённая земля быстро их находит.
– Это как помехи, – тихо говорит он. – В крови. Становятся громче, чем ближе я подхожу.
Он делает ещё шаг, потом останавливается и остаётся стоять там, качая головой и глядя на церковь так, будто не может её понять.
Моя очередь.
Я прохожу мимо них всех. Мимо бурлящих теней Папочки на тротуаре. Мимо застывшей фигуры Джеймса. Мимо Эдди с его серым лицом. Я ступаю на освящённую землю Собора Богоматери Скорбящей, и давление встречает меня, как прилив.
Это отличается от того, что чувствуют они. Я могу сказать, потому что через связь чувствую то, что чувствуют они: жгучее отторжение Папочки, клеточное сопротивление Джеймса, ползучие помехи Эдди.
Моё – ничто из этого. Моё – шёпот.
Пенелопа.
Моё истинное имя, вдавленное в пространство за глазами, в то место, где сворачиваются мои тени, когда отдыхают. Шёпот почти мягкий, так мягок бывает голос священника, когда он говорит тебе, что в твоём страдании есть смысл, что у Бога есть план, что всё происходит по причине.
Я, блядь, ненавижу это.
Ненавижу, потому что это звучит как каждая ложь, которую мне когда-либо говорили мужчины у власти, использовавшие свою силу, чтобы держать меня маленькой. Это звучит как голос Винсента в тёмном переулке в Канзас-Сити, спокойный и рассудительный, говорящий мне, что мне никто не поверит. Это звучит как Алый Палач в заброшенном ангаре, говорящий мне, что моя собственная кожа – ложь, и только он сможет увидеть правду, если её содрать.
Это звучит как система, которая защищает мужчин и наказывает женщин, как институт, который прикрывает мужчин, как тихая машинерия мира, пережёвывающего таких женщин, как я, и называющего это «Божьим планом».
Шёпот давит. Я давлю в ответ.
Мои тени вздымаются внутрь, обвиваясь вокруг позвоночника, рёбер, моей ярости и моей мести, из которой я заново собрала себя после того, как Винсент сломал первую версию, а Алый Палач едва не сломал вторую. Холодный огонь вспыхивает, и на мгновение я отвоёвываю землю. Два шага. Три.
Я в трёх метрах от входной двери.
Потом земля давит в ответ с уверенностью. С абсолютной, неподвижной убеждённостью места, над которым молились, на котором проливали кровь и слёзы люди, искренне верившие, что эта земля свята.
Их вера не считается ни с моей яростью, ни с моими тенями, ни с моим демоном, ни с моей свитой. Она просто есть, как просто есть гора, а гору не сдвинешь одной злостью на неё.
Следующий шаг даётся мне с трудом. Тени под кожей истончаются. Холодный огонь чадит. Колени хотят подогнуться, и шёпот снова произносит: Пенелопа, почти с жалостью.
Мне не нужна жалость ни от Бога, ни от его грёбаной недвижимости.
Я делаю ещё один шаг из чистого упрямства. Два метра от входной двери. Зрение расплывается. Тени в моей крови отступают к сердцевине, сжимаются, берегут силы, как делали внутри Печати Растворения Алого Палача, когда мои запасы иссякали.
Моё тело говорит мне то, что моя гордость не хочет признать: я, блядь, не могу этого сделать.
Освящённая земля – не стена, которую можно сломать, и не Печать, из которой можно сбежать. Это частота, которая гасит мою, и чем ближе я подхожу, тем больше меня стирает.
Я стою там, так близко к входной двери и всё же так далеко, дрожа и уменьшаясь.
Это либо совпадение, либо какая-то космическая шутка, что мы не можем войти туда, где прячется Винсент.
Онпрямо там, за каменными стенами и витражами, и он в безопасности. Не потому что он праведен. Не потому что Бог на его стороне. А потому что сама земля – оружие, и он стоит за ней так же, как всегда стоял за чем-то: за своим значком, за своей репутацией, за институциональной властью, которая превращает чудовищ в «уважаемых мужчин».
Он нашёл убежище.
Ярость, поднимающаяся во мне, такая чистая, что почти красивая. Добела раскалённый столб бешенства, который начинается в животе, взбирается по позвоночнику и взрывается за глазами. Мои кулаки сжимаются. Мои тени вздымаются в последний раз, отчаянный, яростный толчок против освящённой земли.
А земля всё равно говорит «нет».
Так же, как мир говорит «нет» каждой женщине, которая когда-либо пыталась добраться до мужчины, причинившего ей боль, и обнаруживала, что его защищает нечто большее.
Я разворачиваюсь.
Путь обратно к фургону – самый длинный в моей жизни. Каждый шаг прочь возвращает что-то из того, что забрала земля: градус тепла, нить тени, долю холодного огня, который держит меня на ногах. К тому моменту, как я добираюсь до Джеймса, ноги у меня дрожат, но спина прямая.
Его руки обвиваются вокруг меня, и руки Эдди обвиваются вокруг меня, и тени Папочки обвиваются вокруг всех нас и уводят нас на тротуар. На мгновение мы просто узел тьмы снаружи церкви, которая не пускает нас внутрь.
– Мы не можем войти из-за того, чем теперь стали, – говорю я, отбрасывая план и собирая из обломков новый. – Земля не пускает. Никого из нас. Договор и сила Папочки в нашей крови… освящённая земля отвергает это.
– Тогда нам нужно выкурить его наружу, – говорит Эдди.
– Айе, – голос Джеймса звучит низким рыком у меня в волосах. – Нужно заставить выродка выйти к нам.
– Поехали, – говорю, отстраняясь. – Мы ещё не закончили. Видимо, нам просто нужна другая дверь.
ГЛАВА 7
АЗРАЭЛЬ
Они спорят так, как всегда спорят живые: принимая срочность за стратегию, а громкость за продвижение.
Я наблюдаю с потолка. Отчасти я и есть потолок. Холод, живущий в стенах, и тьма, собирающаяся между стропилами, и медленная, терпеливая гниль, которая переваривает этот дом с тех пор, как ещё никто из них не родился. Я растекаюсь здесь тонким слоем, берегу то, во что мне обошлась освящённая земля у церкви, позволяя своей форме раствориться во что-то менее требовательное, чем тело, пока моя свита сжигает планы, как растопку.
– Огонь, – говорит Джеймс. Он сидит на кухонной стойке, обёрнутые тенями пальцы выбивают по бедру ритм, не похожий ни на какую музыку, которую я могу услышать. – Мы спалим это грёбаное место. Выкурим его, как крысу. Он выбежит через парадные двери, выкашливая лёгкие, а мы будем ждать.
– Поджечь каменную церковь посреди жилого квартала? – говорит Эдди из-за стола, где он нарисовал грубый план Собора Богоматери Скорбящей на листе бумаги. – Ты хочешь устроить поджог на виду у тридцати домов, в двух кварталах от пожарной станции, и надеяться, что никто не вызовет их раньше, чем Винсент доберётся до выхода?
Джеймс закатывает глаза.
– Я не говорил, что это элегантно… разве что сначала перекрыть водопроводную магистраль.
Эдди смотрит на него.
– Это твоё решение? Наращивать число преступлений? Мы не сможем заняться Винсентом, если будем стоять посреди церковной парковки с канистрой бензина, когда приедут пожарные.
– Два преступления в день – и врачи не нужны25,Разум, – говорит Джеймс, смеясь. – Ты ведь понимаешь, что убийство Винсента само по себе преступление, айе?
Сера молчит. Она сидит на полу между ними, спиной к холодильнику, подтянув колени и обхватив руками голени. Поза женщины, которая пытается стать маленькой, хотя в Сере нет ничего маленького. Холодный огонь в её крови пульсирует так глубоко, что я чувствую его запах даже с потолка, как угли печи, ждущей топлива.
Она не сказала ни слова с тех пор, как мы вернулись. Освящённая земля забрала у неё что-то не физическое.
Она не побеждена, потому что Сера не знает такого слова. Но она перенастраивается, и тишина, в которую она завернулась, – это тишина клинка, который затачивают, который ищет своё остриё.
– А что насчёт священника? – Эдди постукивает умирающей ручкой по бумаге перед собой. – Отец Нолан. У него есть власть над зданием. Мы могли бы подойти к нему снаружи. Объяснить, что Винсент опасен. Заставить его отозвать убежище.
– И что сказать? – Джеймс спрыгивает со стойки и начинает ходить взад-вперёд. – Здравствуйте, Отец, мы одержимая тенями свита убийц, и мы бы хотели, чтобы вы выгнали шерифа из своей церкви, чтобы мы могли его выпотрошить?
– Я мог бы сказать ему, что Винсента разыскивают для допроса, и это правда, – Эдди проводит обеими руками по лицу.
Тени под его кожей идут рябью от этого движения, тонкие тёмные течения следуют за путём его пальцев.
Он вымотан. Наш договор поддерживает его тело, ноРазум всё ещё достаточно человек, чтобы чувствовать тяжесть ночи, которая началась со смерти и с тех пор не перестала накаляться.
– Или мы можем дождаться, пока Винсент выйдет, – говорит он, но в словах нет убеждённости. – В конце концов ему придётся выйти. Он не может сидеть в этой церкви вечно.
– Он может сидеть достаточно долго, чтобы сделать звонки, – говорит Сера. – Организовать транспорт. Связаться с теми, кто должен ему услуги, потому что он из тех мужчин, которых другие мужчины защищают.
Голос у неё ровный, но холодный огонь взмывает.
– Винсенту не нужна вечность. Ему нужны часы, может, меньше. Потом он будет в самолёте, или в машине, или похоронен под какой-нибудь новой личностью, которую обеспечит ему его сеть, и исчезнет так, как всегда исчезают такие мужчины, как он, – в системе, которая их создала.
На кухне становится тихо.
Она права. Власть изолирует. Системы, созданные для защиты, вместо этого становятся укреплениями для тех самых хищников, которых должны были сдерживать. Винсент Хэрроу не уникален. Он типаж, а этот тип выживает, потому что мир построен так, чтобы позволять ему выживать.
Эдди вздыхает.
– А если он всё-таки уйдёт, он может просто отправиться куда-нибудь ещё, куда мы не сможем попасть.
– Значит, огонь отпадает. Священник отпадает. Ожидание отпадает, – Джеймс пожимает плечами, продолжая ходить взад-вперёд. – Что остаётся? Мы не можем коснуться земли. Не можем переступить порог. Даже подойти достаточно близко, чтобы увидеть ублюдка, не можем, потому что наша кровь пытается выползти из кожи.
– Яд, – говорит Эдди, и это мгновенно привлекает всеобщее внимание, не из-за самой идеи, а из-за того, кто её озвучил. – Еда, водоснабжение, что-то, что он употребит без подозрений, хотя, очевидно, есть риск, что это первым достанется кому-то другому.
Джеймс ухмыляется.
– Теперь ты поёшь с тёмным хором, но как мы это доставим? Мы не можем подойти к церковной двери и оставить отравленную запеканку.
– Третья сторона. Кто-то, не связанный с нами. Кто-то, кому священник откроет дверь.
– Кто? У нас нет союзников в этом городе, а все задают слишком много вопросов.
Они ходят по кругу. Каждая идея рушится под тяжестью одной и той же основной проблемы: освящённая земля – это ров, а мы – существа, которых этот ров построен отталкивать. Любой подход, требующий физической близости, проваливается. Любой подход, завязанный на сторонних людях, вводит переменные, которые мы не можем контролировать. Любой подход, требующий терпения, рискует тем, что окно закроется раньше, чем мы успеем действовать.
Я слушаю всё это с потолка.
Я молчал, потому что думал о сознании. О комнатах, которые существуют между бодрствованием и сном, между плотью и памятью, между миром, где живые обитают, и миром, который обитает в них, когда их глаза закрываются.
Я знаю эти комнаты. Я проложил через них коридоры и навещал там Серу, Джеймса и Эдди. Сначала Серу, в снах, где я узнал форму её ярости и вкус её имени. Потом Джеймса, в лихорадочной тьме его почти-смерти, где я предложил договор, а он принял его с безрассудной верой мужчины, который никогда не боялся не того. Потом Эдди, в сером пространстве между его последним ударом сердца и первым новым, где я нашёл разум настолько упорядоченный, что даже смерть не смогла привести его в беспорядок.
Пространство снов – моё. Всегда было моим.
Церковь существует в физическом мире. На материальном плане. Во владениях плоти и крови и всего, что движется через плоть и кровь.
Пространство снов – не физический мир.
У него нет географии, которую можно освятить. Нет земли, которую можно благословить. Нет порога, который можно защитить солью, писанием или накопленной верой умирающей паствы. Оно существует в разуме, а у разума нет церкви. У разума нет убежища.
В пространстве снов нет стен, которые способна возвести вера.
– Сны, – рычу я.
Слово падает с потолка и расходится дрожью, и кухня погружается в тишину. Три лица поворачиваются вверх: Сера – измученная и острая, Джеймс – с горящими угольками в глазах и голодный, Эдди – серый и расчётливый.
Эдди говорит первым, потому чтоРазум обрабатывает быстрее всех.
– Ты хочешь сказать, что можешь поместить нас внутрь сна Винсента, пока он спит в церкви, на освящённой земле, которая не сможет нас коснуться, потому что физически нас там не будет.
– Сера, – говорю я.
Потому что это должна быть она. Она единственная, кто с лёгкостью прошёл через моё владение её разумом. Она не боялась ходить по потолку во снах, она приняла это. Взяла контроль.
– И что она сможет сделать во сне? – спрашивает Эдди.
Глаза Серы широко раскрыты, холодный огонь в них больше не приглушён, он поднимается, питаясь возможностью, которую я положил перед ней.
– Я смогу добраться до него, – уверенно говорит она. – Смогу говорить с ним. Смогу заставить его увидеть то, что захочу, и почувствовать то, что захочу.
– Сможешь убить его? – спрашивает Джеймс.
Она смотрит на меня, и мне не нужно произносить ни слова, чтобы она знала ответ.
– Нет, – говорит она. – Сон – не клетка. Это коридор, а сновидец всегда может найти выход, если будет бороться достаточно сильно.
– Выход, который ведёт к пробуждению и к тому, что он с криком выбежит за дверь прямо в наши ожидающие руки? – Джеймс ухмыляется, как сам Дьявол.
Сера отвечает ему хитрой улыбкой.
– Значит, ты будешь одна, но во сне, – говорит Эдди. – Во сне тебе не смогут причинить вред.
Сера встаёт. Движение плавное, осознанное, Королева поднимается со своего линолеумного трона. Холодный огонь пылает за её глазами, и тени под кожей вздымаются к поверхности, обвиваясь вокруг её запястий, горла, пальцев, словно тёмные украшения, пульсирующие намерением.
– Я сделаю это, – говорит она.
Ухмылка Джеймса становится дикой, сплошные зубы и угольное сияние, зверь узнаёт запах охоты, которая вот-вот начнётся.
– Вот моя Молитва.
К серому лицу Эдди снова возвращается цвет, предназначение детектива восстановлено теперь, когда есть план.
– Мне нужно уснуть, чтобы это сработало. А я… – она указывает на себя, на жёсткую линию плеч, напряжение в челюсти, адреналин, который хлестал по её организму напрямую с тех пор, как освящённая земля отбросила её назад. – Я не устала. Я – противоположность усталости. Я так взвинчена, что могла бы пробежать сквозь стену.
– Я могу придумать пару способов утомить тебя, Молитва, – склоняет голову Джеймс, дикое сияние загорается на его лице.
– Я всегда ищу повод потрахаться, – Эдди опускает обе руки ниже края стола и ёрзает на стуле, его голубые глаза темнеют от желания.
Кровь Серы меняется, пробуждаясь чем-то, что помнит, каково это – быть удержанной тремя разными видами тьмы одновременно, быть наполненной, присвоенной и почитаемой, пока тело не сдаёт то, что разум отказывается отпустить.
Контроль.
Ей нужно отпустить его. Достаточно надолго, чтобы сон нашёл её.
А мы очень, очень хорошо умеем заставлять её отпускать.
– Ладно, – говорит она. – Я пожертвую собой ради команды. Если следующий шаг к уничтожению моего врага – позволить моей свите выебать меня до отключки, так тому и быть.
Джеймс уже движется к ней. Эдди отодвигается от стола. А я спускаюсь с потолка, позволяя своей форме уплотниться, позволяя уголькам разгореться ярче, позволяя холоду литься с меня волнами, от которых воздух кристаллизуется, тени углубляются, а сам дом наклоняется ближе, жадный, голодный, готовый.
Свита сходится.
Охота начинается с капитуляции.
ГЛАВА 8
ЭДДИ
Я сдерживался, когда мы трахали Серу всего несколько часов назад.
Не в этот раз.
Прошлый раз ощущался как разминка, как лихорадочное, праздничное присвоение после того, как я выполз обратно из смерти. Репетиция. Вот сейчас – главное событие.
Мы несём её вверх по лестнице, наши руки повсюду на ней, раздевают её догола ещё до того, как мы добираемся до спальни. Мои пальцы находят пуговицу на её джинсах, расстёгивают, дёргают молнию вниз. Деним шершаво скользит по её бёдрам.
Рот Джеймса у неё на шее, он кусает, засасывает отметины в её кожу, которые к утру расцветут фиолетовым. Тени Азраэля уже обвиваются вокруг её ног, поднимают её, несут её вес, чтобы мы могли пожирать её, пока поднимаемся. Мои руки на её сиськах, я сжимаю её соски, пока они не становятся твёрдыми маленькими пиками под моими большими пальцами, а она задыхается, запрокинув голову, её тело выгибается между нами, предлагая себя.
Мы укладываем её на кровать, и её измученные глаза впиваются в меня так, словно теперь поводок держу я.
И, блядь, может, так и есть.
Договор с Азраэлем изменил всё. То серое пространство, где я умер, содрало слои дерьма, которые я похоронил под процедурами и сдержанностью. Хорошего детектива, который слушал, который не выпендривался, который держал свою тёмную комнату запертой на все засовы, больше нет.
Остался мужчина, которому контроль нужен как кислород, который хочет перекрыть ей дыхание, пока она кончает, которому необходимо направлять каждую грязную секунду так, будто это, чёрт возьми, допрос, где единственное признание – её крик моего имени.
Я чувствую, как тени гудят под кожей, острее прежнего, жаждут подчиняться. Теперь они не просто сила, они продолжение моей воли.
Джеймс уже гладит свой член через брюки, обходя кровать кругом, словно хищник, почуявший слабость. Азраэль зависает по краям, его угольные глаза горят низко, его форма – холодная пустота, от которой воздух покрывается инеем, а волоски на моих руках встают дыбом.
Мы свита, полная и голодная, и сегодня ночью мы вытрахаем её до забвения, чтобы она смогла уснуть и охотиться.
– Свяжите её, – говорю низко и властно, слова на языке отдают силой.
Это приказ, и та часть меня, которая неделю назад замешкалась бы, молчит.
Тени откликаются мгновенно. Мои вырываются из ладоней, чёрные щупальца, которые сливаются с тенями Азраэля, густея в верёвки живой тьмы. Они змеятся вокруг её запястий, рывком задирая руки над головой. Она задыхается, выгибаясь над матрасом, её сиськи вздымаются, пока тёмные кольца затягиваются, прижимая её к месту.
Вид её такой – уязвимой, открытой, полностью в нашей власти – посылает вспышку чистой похоти прямо в мой член.
Джеймс добавляет свой дикий штрих, хватая её за лодыжки и широко разводя ноги. Его тени проявляются дымчатой распоркой для ног, холодной и несгибаемой, удерживая её раскрытой.
Она распластана, как жертва, её пизда уже блестит, всё ещё припухшая после прежнего, сочащаяся чёрной спермой от одного только предвкушения. Запах её возбуждения наполняет комнату, мускусный и сладкий.
– Блядь, только посмотрите на эту размокшую киску, – бормочу, подходя ближе, мой член болезненно пульсирует в брюках. Я наклоняюсь, моё лицо в нескольких сантиметрах от её жара. – Ты кончишь столько раз, что забудешь собственное имя, но только когда я скажу. Поняла?
Она кивает, закусывая губу, но этого недостаточно. Подчинение не пассивно, оно активно. Оно требует признания.
Я хватаю её за челюсть, пальцы впиваются в мягкую кожу, заставляя смотреть на меня.
– Скажи это, Сера. Скажи, что сегодня ты моя грязная маленькая шлюха.
Её глаза расширяются, холодный огонь в них мерцает возбуждением, чистой потребностью.
– Я твоя грязная маленькая шлюха, – шепчет она, и, господи, эта покорность в её голосе, её хриплая обнажённость заставляет мой член сочиться предэякулятом.
– Хорошая девочка, – я киваю Джеймсу.
Теперь его очередь, и я с радостью посмотрю. Вуайерист во мне полностью проснулся и жаждет зрелища.
Джеймс ухмыляется, эта мальчишеская, опасная улыбка озаряет его лицо, когда он достаёт нож. Лезвие блестит в тусклом свете, и он легко проводит им вниз по её бедру, пока не режет, только дразнит. Она вздрагивает, её пизда заметно сжимается. У входа собирается новая чёрная жемчужина смазки.
– Готова, Молитва? Ты будешь кровоточить для нас, – он прижимает кончик к внутренней стороне её бедра, чуть ниже складки у ноги, и проводит неглубокую, точную линию.
Кровь выступает сразу, ярко-красная на фоне её бледной кожи.
Она шипит, дёргаясь в путах, но её пизда снова сжимается, новая волна скользкой чёрной влаги стекает по ложбинке между ягодицами. Связь между болью и наслаждением написана на всём её теле: в румянце на груди, в отчаянном движении бёдер, в том, как выгибается её спина, и это самое красивое, что я когда-либо видел.
Тени Азраэля устремляются вперёд, холодные и вторгающиеся, просачиваются в порез, словно ледяные пальцы, прощупывающие рану. Она стонет, низко и рвано, и извивается на кровати, беспомощно двигая бёдрами.
– Дай мне слизать это для тебя, – Джеймс тоже ныряет к ней, его язык слизывает кровь, жадно всасывает, пока пальцы широко разводят её половые губы, открывая клитор.
Он прижимает к нему большой палец, и Сера резко дёргается.
Вид его рта на её бедре, её крови на его губах, его пальцев, перебирающих её клитор, её открытой и текущей пизды заставляет меня застонать. Медная острота крови смешивается с мускусом её возбуждения, и я вдыхаю всё это, позволяя осесть в лёгких.
Я смотрю, мой член ноет, вуайерист во мне расцветает от этой развращённости, но я пока не трогаю себя. Отказ делает окончательное присвоение ещё слаще.
Её бёдра дёргаются, когда Азраэль завязывает ей глаза теневой лентой, полосой тьмы, которая обвивается вокруг её глаз. Она хнычет, теперь уязвимая, полностью в нашей власти. Потеря зрения обостряет все остальные чувства, и Сера поворачивает голову, прислушиваясь, пытаясь уловить наши движения, отследить нас по звуку, дыханию и смещению воздуха.
Джеймс откидывается назад, её кровь размазана у него по подбородку, и шлёпает её по бёдрам раскрытыми ладонями, резкими ударами, от которых кожа яростно краснеет.
– Тебе это нравится, правда? Твоя пизда прямо течёт от этого.
Он усиливает, проявляя тонкий теневой хлыст, кольцо тьмы, которое щёлкает по её бёдрам, оставляя рубцы, от которых она вскрикивает и заливает простыни. Звук хлыста – резкий щелчок, за ним её вздох и скрип кровати под её отчаянно извивающимися бёдрами. Каждый удар заставляет её течь сильнее.
Моя очередь, потому что я больше не могу это выносить. Я раздеваюсь, одежда падает на пол, член вырывается наружу, твёрдый и жилистый, чёрный предэякулят собирается на кончике. Я забираюсь между ног Серы, жар её тела расходится по моей коже. Я тру головку члена о её скользкие складки, дразня вход, не входя, но она настолько мокрая, что я без усилий скольжу внутрь, и от трения мы оба стонем.
– Проси, Сера. Умоляй меня трахнуть твою жадную дырку.
– Пожалуйста, Эдди… трахни меня. Наполни мою киску, пожалуйста…
Я вхожу наполовину, ровно настолько, чтобы растянуть её, дать почувствовать мою толщину, а потом выхожу. Она стонет от разочарования, её бёдра тянутся за мной. Я делаю это снова, доводя её до края, наращивая отказ, пока она не начинает биться в путах, её дыхание рвётся хриплыми толчками, а мольбы растворяются в бессловесной потребности.
Потом я подтаскиваю её задницу к краю кровати и приподнимаю ей бёдра, ныряя под теневую распорку для ног, чтобы трахать её и одновременно освободить место для остальных.
Холодные тени Азраэля присоединяются: одно щупальце обвивается вокруг её горла, другое проникает в задницу, холодное и скользкое, подготавливая её.
Джеймс освобождает свой член, толстый и тяжёлый, и садится верхом у неё над головой на кровати. Он берёт её лицо в ладони и наклоняет под нужным ему углом.
– Открой шире, Молитва, – он входит, трахая её рот грубыми рывками, его яйца шлёпают по её подбородку, пока она давится им. – Вот так, давись моим членом, как грязная шлюха, которой ты и являешься.
Это зрелище пробивает меня потребностью насквозь. Я тянусь под его разведёнными ногами, костяшками задевая нижнюю сторону его яиц, и хватаю её за горло. Джеймс стонет и быстрее вбивается ей в рот, его бёдра работают, как поршни. Тени усиливают мой хват на её шее, сжимая ровно настолько, чтобы ограничить воздух, когда я полностью врезаюсь в её пизду.
Она задыхается вокруг члена Джеймса, её тело содрогается, игра с дыханием заставляет её крепко сжаться вокруг меня. Её киска ритмично стискивается, доя мой член, пока я изо всех сил стараюсь не кончить.
– Тебе нравится, когда тебя душат, пока я вколачиваюсь в эту мокрую пизду? – рычу я, жестоко вбиваясь, мои яйца шлёпают по её заднице.
Каждый толчок загоняет член Джеймса глубже ей в рот, и я чувствую вибрацию её давящегося горла через наши соединённые тела.
Она стонет, приглушённо, бёдра дико вскидываются. Азраэль проявляет свой теневой член, длинный, чешуйчатый и покрытый огненными венами, и приставляет его к её заднице.
Только его член, не тело. Он удерживает форму у потолка, как бдительный Бог, но его член здесь, настоящий, холодный и требовательный.
– Прими нас всех, – приказываю я, и он входит, заставляя её кричать вокруг ствола Джеймса, высоким, сдавленным звуком ошеломляющей наполненности.
Я чувствую член Азраэля в её заднице, он трётся о мой через тонкую стенку ткани, и это трение сводит меня с ума. Ощущение невыносимое: жар и холод, наполненность и трение, её тело растянуто до предела вокруг всех нас. Мы единое целое, одно сплошное владение внутри неё.
Я усиливаю хватку на её горле, подстраивая её под свои толчки, позволяя ей сделать тонкий глоток воздуха только тогда, когда разрешаю. Её лицо краснеет, вены выступают, но её пизда заливается с каждым ослаблением давления, горячей волной, покрывающей мои яйца. Кровать под нами промокла, простыни липнут к её коже.
– Кончай для нас сейчас, – приказываю я, мой голос хрипит от напряжения.
Она взрывается, её пизда хлещет вокруг моего члена горячей, грязной, чёрной струёй, заливая мои бёдра и кровать. Оргазм разрывает её, тело бьётся в судорогах, крики заглушены членом Джеймса.
Но я не останавливаюсь. Я трахаю её сквозь это, лишая послевкусия, снова поднимая её прямо к следующему оргазму. От чрезмерной стимуляции она извивается, её вскрики становятся отчаянными и сломанными.
– Поменяйся со мной, – говорю я, выходя из её истекающей пизды с мокрым хлопком.
Джеймс занимает моё место, вбиваясь в Серу с дикой силой, пока я перемещаюсь к её рту. Я устраиваюсь над её головой так, чтобы видеть её всю, видеть всё, что мы с ней делаем, а затем трахаю её горло, пока слёзы не начинают течь из-под повязки. Её рот расслаблен, использован, но она жадно сосёт меня, работая языком так хорошо, как только может.
Я наклоняюсь, целуя и вылизывая путь вниз по её животу к клитору, пока она продолжает глотать мой член.
Азраэль остаётся в её заднице, его тени по очереди хлещут её сиськи и дразнят соски, заставляя их твердеть острыми пиками.
Джеймс режет её снова, проводит линию по бедру, рассекая сигарообразный26 шрам, и мы по очереди слизываем кровь. Тени просачиваются внутрь, игра с кровью заставляет её извиваться. Пока я слизываю её с кожи, я опускаю руку, собираю её возбуждение с бедра и слизываю с пальцев. Вкус её крови металлический, первобытный, и он смешивается со вкусом её киски на моих губах.
Теперь мы все отмечены ею, связаны кровью, спермой и тенью.
Я выхожу из её рта, а затем устраиваюсь между её ног рядом с Джеймсом. Я вхожу вместе с ним, и она кричит, когда мы вдвоём заполняем её пизду, растягивая невозможным образом, пока Азраэль продолжает брать её задницу.
Пошлые, влажные звуки наполняют комнату, её дырочки раскрываются и хлюпают вокруг нас. Я чувствую член Джеймса рядом со своим, жар и трение, то, как её пизда пытается вместить нас обоих. Тесно, почти слишком тесно, давление перехватывает дыхание, но она принимает это, её тело уступает.
