Текст книги "Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)"
Автор книги: Холли Райан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 39 страниц)
ГЛАВА 8
ЭДДИ
Казалось бы, я уже должен был привыкнуть к запаху убийства и мухам – их жужжание низким, настойчивым гулом отдаётся у меня в коренных зубах, – но нет.
Марго стоит на коленях на полу, выставленная в центре сцены на потёртом ковре, который когда-то, возможно, был цветастым, прежде чем впитал в себя слишком много красного. Её руки сложены вокруг обожжённой розы, словно в молитве, будто она умоляет Бога, который так и не пришёл.
– Господи, – бормочет рядом со мной заместитель Миллер, голос у него срывается. Он молод, ещё слишком зелёный, чтобы желудок не взбунтовался. Он отворачивается, прижимая тыльную сторону ладони ко рту. – Как к такому вообще привыкают?
– Никак, – отвечаю я, осторожно обходя лужу густеющей крови и осколки разбитого зеркала. – Просто учишься держать это в себе, пока не останешься один.
У Марго светлые волосы, выкрашенные в ярко-рыжий, теперь потемневшие и слипшиеся у корней. Лицо у неё в смерти обмякло, но глаза открыты – широко, голубые и абсолютно пустые. На запястьях следы от пут, глубокие лиловые синяки, говорящие о борьбе. На лодыжках такие же ссадины. Она сопротивлялась. Яростно. Но недостаточно. В этом споре Алый Палач побеждает всегда.
В дверях появляется шериф Винсент, его лицо – маска мрачной властности.
– Кроу. Долго же ты. Опять остановился помочь енотам перейти дорогу?
– Типа того.
У меня уже есть определённая репутация. Мягкотелого по отношению к тем, кто в беде, независимо от вида. Но в мире, где сочувствия становится всё меньше и меньше, меняться я не собираюсь.
Я опускаюсь на колени рядом с телом, стараясь ничего не потревожить.
– Кто её нашёл?
– Анонимный звонок в диспетчерскую тридцать минут назад, – взгляд Винсента скользит по комнате, задерживаясь на забрызганных кровью обоях. – Мужской голос, приглушённый. Сказал, что мы найдём здесь «правду».
Классика Алого Палача. Он любит публику. Хочет, чтобы мы видели его работу, чтобы поняли послание, которое он вырезает в плоти и костях. Его визитная карточка – алый отпечаток ладони – размазана по стене над головой жертвы, резко выделяясь на выцветшем цветочном узоре. Как и его послание:
ПРАВДА ГРОМЧЕ ЕЁ ГОЛОСА
Отпечаток ладони выглядит человеческим, но отследить его невозможно. Алый Палач носит ультратонкие латексные перчатки, отлитые с универсальными завитками отпечатков пальцев. Иными словами, им может быть кто угодно.
Крашеные волосы Марго, новый парень, новая работа в местном продуктовом магазине и недавнее зачисление в школу медсестёр – всё это говорило о новом начале. Она заново создавала себя.
Как и все остальные.
Типаж Алого Палача. Женщины, сбрасывающие старую кожу, примеряющие новые личности, как плохо сидящие пальто. Для него они – фальшивки. Самозванки. А он – судья, присяжный и палач в одном лице, сдирающий с них слой за слоем, пока не останется одна лишь «правда».
Я осматриваю руки Марго и совсем не удивляюсь, обнаружив, что ногти у неё выкрашены в яркий, леденцово-красный. Этот свежий цвет выглядит броско на её бледной коже, нанесён густо и неровно. Кутикула оборвана, кожа вокруг ногтей перепачкана этим цветом.
Этот красный – агрессивный. Кричащий. Заявление.
– Лак нанесли уже после смерти, как и у всех остальных, – замечаю я, поднимая одну из её безвольных рук.
Этот дешёвый, ярко-красный лак, по крайней мере в представлении Алого Палача, разоблачает её, заставляя нас увидеть тот диссонанс, который видел он. Смотрите, – словно беззвучно орёт он. Смотрите, какой фальшивой она была.
Алый Палач не забирает трофеи, как некоторые серийные убийцы. Убийца BTK, орудовавший с середины семидесятых до начала девяностых в Уичито и его окрестностях, забирал самые разные трофеи.
Но Алый Палач оставляет их. Реликвии тех жизней, которые его жертвы пытались оставить позади: иногда фотографии, пузырьки с таблетками или разбитые зеркала из домов жертв, разложенные под ними. Кроме того, он укладывает каждую жертву с обожжённой розой между сложенными руками – символом перерождения.
Мои мысли непрошено возвращаются к заправке. К Сере Вэйл, раскладывающей чипсы с этой отстранённой грацией. Её тёмные волосы – недавно окрашенные, а корни уже выдают её. Голубые глаза, хранящие тайны, как заточки. Она идеально подходит под типаж Алого Палача. Женщина, скрывающаяся на виду, выстраивающая новую личность с нуля.
И она работает на Рика.
Рик Дэвис. Рик с его слишком уж лёгкой улыбкой и вечно блуждающими руками. Рик, которого Марго обвинила в домогательствах перед тем, как уволиться из «Gas N' Go». Рик, который всегда кажется слишком уж спокойным, когда новости об очередном исчезновении женщины накрывают город, как дурная буря.
В «Gas N' Go» продаётся лак для ногтей? Я бы не удивился.
Холодок ползёт у меня по спине, холоднее, чем застоявшийся воздух в комнате смерти. Рик подходит под профиль. Его доступ к этим женщинам, его поведение, его близость. Его чувство вседозволенности. То, как он смотрит на женщин, как на вещи, которые можно трогать, прихорашивать, присваивать. Или выбрасывать, если они не подчиняются.
Винсент что-то говорит, его голос гудит низким фоном – про обход соседей, проверку недавних контактов Марго, обычный протокол. Я киваю, а мысли уже бегут вперёд, складывая план.
Во-первых: допросить Рика и посмотреть, вспотеет ли он.
Во-вторых: вытащить Серу с этой работы, не спугнув. Не заставив её почувствовать себя жертвой или мишенью. Я уже вижу, что подачки она не примет. Не поверит в спасение. Мне нужен будет рычаг. Что-то, чего она хочет больше, чем эту работу, больше, чем денег, хотя там она всё равно вряд ли много зарабатывает.
Защитный порыв вспыхивает во мне – жаркий, яростный. Она загадка, завёрнутая в опасность. Лгунья с глазами, в которых живут призраки. И она стоит прямо в зоне поражения.
Я не позволю Рику, или Алому Палачу, прикоснуться к ней.
Миллер снова давится, спотыкаясь по пути к двери. Винсент вздыхает, и в этом звуке тяжёлое презрение к слабости. Я игнорирую их обоих, глядя на молитвенную позу Марго, на её кричащие ногти. Женщина, лишённая голоса, поставленная, раскрашенная. Послание, написанное кровью и дешёвым лаком.
Алый Палач думает, что раскрывает правду. А я вижу лишь ещё одну маску – ту, что носит чудовище, прячущееся за стойкой заправки и похотливыми ухмылками.
Пора её содрать.
ГЛАВА 9
СЕРА
Меня похоронили заживо, и я не чувствовала такого покоя уже много лет.
Земля забивает мне рот, скрипит на зубах. Лёгкие горят, требуя воздуха, которого им не получить. Я упираюсь ладонями в деревянный потолок своего гроба, чувствуя, как занозы входят под ногти, пока я скребу его. Эта боль восхитительна, реальна так, как ничто не было реальным с тех пор, как он отнял у меня всё.
Я должна бы кричать, хотя на глубине двух метров меня всё равно никто не услышит. Но вместо этого мои губы изгибаются в улыбке вокруг земли у меня во рту.
Вот где моё место.
Эта мысль приходит с кристальной ясностью. Здесь, внизу, во тьме, когда земля давит со всех сторон, я именно там, где должна быть. Не охочусь. Не прячусь. Не притворяюсь кем-то, кем не являюсь.
Просто похороненная, ждущая. Просто становлюсь чем-то новым под поверхностью.
Мои ногти отслаиваются, пока я всё яростнее скребу дерево. Кровь смешивается с землёй. Боль всё заостряет – мои мысли, мою цель, мой голод по тому, что будет дальше.
Я просыпаюсь не с судорожным вдохом, а с улыбкой и тонкой плёнкой пота на коже.
В спальне темно, но не так темно, как в моём сне. Простыни влажные, перекрученные вокруг моих ног, как путы. Некоторое время я лежу совершенно неподвижно, позволяя ощущению погребения задержаться в моих мышцах, в моих костях.
А потом я слышу это.
Царапанье, тихое, но настойчивое, как ногти, волочащиеся по старому дереву. Оно доносится снизу, из-за запечатанной двери подвала, которую я до сих пор не открыла.
Я живу в этом доме уже почти неделю, и каждую ночь звуки из подвала становятся всё настойчивее. Иногда это царапанье. Иногда – низкий, ритмичный стук, как сердцебиение. Иногда – шёпот, такой тихий, что я не могу разобрать ни слова.
Теневой Папочка навещает меня почти каждую ночь, его присутствие просачивается сквозь вентиляцию и под двери. Иногда он доводит меня до содрогающихся оргазмов своим холодным прикосновением или очередной винной бутылкой, или моим заряженным пистолетом. В другие разы он просто наблюдает – ещё более тёмное пятно тьмы в углу моей комнаты.
Царапанье становится громче, отчаяннее. А потом внезапно…
СТУК.
Один сильный, намеренный звук, который совершенно точно исходит не из подвала. Он прокатывается эхом по дому, отскакивает от стен и оседает у меня в груди.
Входная дверь. Кто-то стоит у моей входной двери в… я смотрю на часы – 8:17 утра.
Я выскальзываю из кровати и натягиваю свободную футболку, которая едва прикрывает задницу, но трусики найти не могу. Ну и ладно.
Зато я нахожу свой пистолет и беру его с собой.
Царапанье из подвала прекратилось. Весь дом будто затаил дыхание, выжидая.
Я босиком спускаюсь по лестнице, ведя свободной рукой по перилам для равновесия. Стук больше не повторяется.
У входной двери я замираю. В глазок ничего не вижу. Только пустое крыльцо, освещённое восходящим солнцем. Ни одной фигуры, ждущей снаружи.
И всё же я поднимаю пистолет, отпираю дверь и приоткрываю её, напряжённая и готовая в любой момент захлопнуть обратно или начать стрелять, на всякий случай.
Крыльцо и правда пустое.
Хотя нет, не совсем пустое.
На крыльце стоит чёрная бархатная коробка, примерно размером с обувную, перевязанная багровой лентой. Бант идеален, каждая петля симметрична, словно кто-то долго возился, чтобы всё вышло безупречно.
Я оглядываюсь, сканируя линию деревьев, подъездную дорожку, тени под машиной и вдоль улицы. Ничего не шевелится, но кто-то наблюдает. Я в этом уверена.
– Я знаю, что ты всё ещё здесь, – говорю в утреннюю тишину, крепче сжимая пушку.
Ветер усиливается, шурша мёртвыми листьями на крыльце, но не приносит никакого ответа.
Я наклоняюсь и поднимаю коробку. Она легче, чем я ожидала, хотя сама не знаю, чего ожидала. Внутри что-то сдвигается, твёрдый вес перекатывается от одного конца к другому. На мгновение я думаю просто оставить её, закрыть дверь и сделать вид, будто никогда этого не видела.
Но это больше не про меня. Я не бегу от тёмных вещей. Я принимаю их.
Заношу коробку в дом и запираю дверь.
На кухне я кладу пистолет и коробку на столешницу и смотрю на неё. Бархат такой чёрный, что кажется, будто он поглощает солнечный свет, льющийся в окно. Лента – точь-в-точь цвета крови.
Я знаю, что должна быть осторожной. Внутри может быть что угодно – бомба, змея, сибирская язва. Но пальцы зудят развязать этот идеальный бант, поднять крышку и увидеть, что мне доставили так рано утром.
Тяну за один конец ленты, и она легко развязывается, соскальзывая с коробки, как багровый водопад. Крышка поддаётся без усилия, открывая внутри чёрную папиросную бумагу, которая шуршит, пока я отгибаю её.
То, что лежит под ней, крадёт у меня дыхание.
Рука.
Мужская рука, чисто отсечённая по запястье. Бледная, но не восковая, уложенная с какой-то странной элегантностью, пальцы слегка согнуты, будто держат что-то драгоценное. И действительно – в ладони лежит маленькая сложенная фотография.
Дрожащими пальцами я вытаскиваю фото из руки. Разворачиваю его, и комната уходит у меня из-под ног.
Я знаю это лицо. Выучила его наизусть, ненавидела его, мечтала стереть его с лица земли.
Дэвид Фарли. Его друг. Его алиби. Человек, который в суде заявил, что я «неправильно поняла, что произошло», и что Винсент – «джентльмен, который никогда не причинит женщине вреда».
Рука в коробке, несомненно, принадлежала ему. Пальцы, которые когда-то указывали на меня в суде, отмахиваясь от моей правды, теперь навсегда согнуты, удерживая доказательство его предательства.
Записки нет. Она и не нужна.
Послание ясно: кто-то знает, что Винсент сделал со мной. Кто-то мне верит. И этот кто-то решил что-то с этим сделать.
Значит ли это, что Дэвид мёртв? Или просто лишился одной руки?
Я опускаюсь на пол кухни, прижимая коробку к коленям. Мои мысли вспыхивают и мечутся.
Это был акт справедливости... или попытка привлечь моё внимание?
А затем всплывает более глубокая мысль: а имеет ли это значение?
Кто-то увидел меня. Настоящую меня. Не ту маску, которую я ношу теперь, не ту фальшивую личность, которую я себе выстроила. Кто-то увидел Пенни под кожей Серы и решил, что она заслуживает мести.
– Ты увидел меня, – шепчу я руке, пустой кухне, тому, кто доставил этот извращённый подарок. – Ты наконец увидел меня.
Аккуратно снова заворачиваю папиросную бумагу вокруг руки, вокруг фотографии. Опускаю крышку обратно на коробку и снова перевязываю ленту, следя за тем, чтобы бант был таким же идеальным, каким я его нашла.
Со стороны подвала доносится лёгкое царапанье, словно палец проводят по вентиляции. Вопрос, может быть.
Я прижимаю ладонь к бархатной крышке и улыбаюсь. Царапанье становится громче, настойчивее.
– Да, я знаю, кто это был, – говорю своему Теневому Папочке. – Тот шотландец с заправки, который знает мой ник. Он, должно быть, знает всё.
Это не страх сворачивается у меня в груди, пока я сижу с мужской рукой в коробке на коленях. Это что-то хуже... или что-то намного, намного лучше.
Мне нравится, когда меня вот так выбирают.
Мне нравится, когда мне верят.
ГЛАВА 10
СЕРА
Смерть должна разлагать. Но рука в своём бархатном гробу? Она остаётся безупречной и насмешливой, как та ложь, которую её владелец говорил обо мне под присягой.
Всё утро я сижу, сгорбившись над ноутбуком, и читаю о «трагическом несчастном случае» с Дэвидом Фарли. По данным местных новостных сайтов, на него напали возле его дома в тот самый день, когда я приехала в Уичито. Он выжил, лишившись одной руки. В статье это описывается как «жестокое, ничем не спровоцированное нападение», и упоминается, что шериф Винсент Хэрроу поручил дело своему лучшему детективу.
Тому самому плохому-мальчику-детективу Эдди, которого я встретила на заправке и который неприятно смотрел не на меня, а сквозь меня? Тому самому, у которого тёмные волосы падают на один голубой глаз и самая точёная челюсть, какую я только видела?
Как бы то ни было, ирония восхитительна. Винсент расследует увечье собственного алиби. Он волнуется? Понимает, что это связано со мной?
Думаю, нет.
Там есть фотография Дэвида с прошлогоднего рождественского парада – он обнимает Винсента за плечи, и оба улыбаются так, будто никогда не ломали женщине жизнь.
Я помню Дэвида на свидетельской трибуне, его лицо – маска фальшивого участия:
– Да, я видел, как они разговаривали в клубе. Она вела себя навязчиво, понимаете? А когда он попытался уйти, ну... некоторые женщины просто не умеют принимать отказ.
Некоторые женщины просто не могут смириться с тем, что им подсыпали что-то в напиток, а потом они очнулись в крови, синяках и почти при смерти. Некоторые женщины не могут смириться с тем, что им говорят, будто они «сами хотели пожёстче», когда они знают – сука, точно знают – что ни на что вообще не соглашались.
В статье говорится, что Дэвиду предстоят месяцы физиотерапии после установки протеза. Отлично. Надеюсь, ему будет больно каждую секунду. Надеюсь, он будет чувствовать фантомную боль в пальцах, которых больше нет. Надеюсь, когда он будет тянуться за чем-то – за кофе, за ключами от машины, за своим членом, – он будет помнить, что с ним сделали. Ипочему.
Я закрываю ноутбук и иду к шкафу в коридоре, где спрятала коробку. Не из стыда и не из страха, а потому что она драгоценна. Доказательство того, что кто-то впервые встал на мою сторону с той самой ночи. С тем же успехом это могло бы быть любовное письмо.
Поднимаю крышку и проверяю, на месте ли рука. На месте, конечно, всё так же указывая прямо на меня, как обвинение.
Усмехаясь, я аккуратно закрываю коробку и задвигаю её глубже в шкаф.
Из груди вырывается смешок. Меня пьянит, что Дэвид не мёртв, а просто изуродован и отмечен, вынужден жить без правой руки. Той самой, которую он поднял в суде, чтобы поклясться на Библии, прежде чем солгать ради Винсента.
– Идеально, – шепчу я.
Один идеальный подарок заставил меня почувствовать себя легче, чем за многие недели.
Позже, когда я выхожу на работу, я задерживаюсь у входной двери. Сегодня дом ощущается иначе, внимательнее. У тишины появилась текстура.
– Пока, Теневой Папочка, – говорю я пустому коридору.
В ответ из-за запертой двери подвала доносится длинное царапанье.
Улыбаясь, я иду на работу, надеясь снова увидеть своего сталкера.
Я хочу, чтобы он знал: я всё получила. И мне это нравится.
Каждыйзвяк колокольчика над дверью заставляет меня вскидывать взгляд в поисках мускулистой фигуры Джеймса и его мальчишеской улыбки. Но он не приходит.
Покупатели заходят и выходят. Покупают сигареты, лотерейные билеты и сладкие напитки. Они либо почти не смотрят на меня, либо слишком долго пялятся на мою грудь, бёдра, задницу.
Никто из них не смотрит мне в глаза так, как надо. Никто из них меняне видит.
Каждый мужчина кажется неправильным просто потому, что это не Джеймс, и меня это бесит. Я не просила, чтобы мне хотелось видеть его здесь. Он мне не нужен. Мне никто не нужен.
И всё же у меня каждый раз обрывается внутри, когда дверь открывается и это не он. Его отсутствие кажется намеренным, подчёркнутым, как наказание. Или игра.
Ко второму часу я злюсь. К третьему наливаю себе кофе с такой яростью, что он выплёскивается на стойку. Пока я вытираю его, на меня падает тень.
– Сегодня ты дёрганая, – говорит Рик, становясь слишком близко.
Его одеколон дешёвый и слишком резкий, словно он пытается перебить что-то гнилое под ним.
– Правда? – бормочу, не поднимая глаз.
– Я за тобой наблюдал, – его голос становится ниже. – Всё время смотришь на дверь. Кого-то ждёшь?
– Просто делаю свою работу, – выпрямляюсь, сжимая грязную тряпку.
Он улыбается так, словно думает, что я с ним флиртую, хотя на самом деле я просто представляю, как он болтается на крюке. Он подходит ещё ближе, так близко, что его дыхание касается моей щеки.
– Ты красишься так, будто хочешь внимания, а потом ведёшь себя так, будто не знаешь, что с ним делать, – говорит он, и в его маленьких глазках поблёскивает что-то мерзкое.
Я улыбаюсь слишком широко, сплошные зубы.
– Может, я просто не хочу внимания оттебя.
Его лицо темнеет. Я пытаюсь пройти мимо, но он смещается, перекрывая мне путь. Его рука ложится мне на талию – низко, мизинец задевает верх бедра.
Я замираю, но не от страха. От расчёта.
Кровь во мне замедляется, густая, как масло. Всё сужается до этого мгновения, до потных пальцев Рика на моём теле, до гудящих у меня в голове вопросов: убил бы Джеймс его, если бы узнал, что делает Рик? Оставил бы мне в следующий раз что-нибудь ещё более мерзкое, например голову Рика? Продолжал бы дарить мне подарки, если бы я сама убила Рика?
Когда женщина травмирована, от неё ждут определённых реакций. Ждут, что она дёрнется, съёжится, застынет в ужасе. Не ждут, что она станет совершенно неподвижной, как хищник, прикидывая точную силу, которой хватит, чтобы устранить угрозу.
– Осторожнее, Рик, – мой голос становится тягуче-медленным, сладким до липкости, скрывающей яд под ним. – Не заставляй меня потом отскребать тебя с пола.
Он смеётся, но в этом смехе уже есть неуверенность. Отступает, и в его взгляде мелькает переоценка.
– Господи, да ты жуткая, – говорит он, но в его похотливой ухмылке уже меньше уверенности. – Я просто по-дружески.
Я смотрю на него так, что он должен был бы увянуть на месте.
Во мне сегодня что-то изменилось. Даже он это чувствует, пусть и не понимает. Подарок Джеймса изменил что-то в моей химии. Я чувствую себя плотнее, реальнее в собственной коже. Опаснее.
– Я здесь не для того, чтобы быть тебе другом, – говорю я и ухожу.
Остаток смены тянется мучительно медленно. Рик держится на другом конце магазина, занимаясь инвентаризацией и настороженно наблюдая за мной. Хорошо. Пусть хоть раз сам попробует страх на вкус.
Когда смена наконец заканчивается, я выхожу наружу в прохладный ночной воздух. Парковка пуста, если не считать моей машины и пикапа Рика. Я осматриваю фонари, тени между зданиями, участок шерифа по соседству.
Джеймса нет.
Сажусь в машину, потом оборачиваюсь и смотрю на окно заправки. Внутри виден Рик. Считает кассу, один, уязвимый.
Вес ножа в моём ботинке вдруг начинает ощущаться значимым, как и пушка в сумочке. Нож я купила для защиты вскоре после нападения на меня, а пистолет у меня уже много лет (хотя в ту единственную ночь я оставила его дома), но ни тем, ни другим я ещё не пользовалась. Пока.
Если Джеймс наблюдал за мной, значит, он должен был видеть всё.
Эта мысль скользит мне в голову, как лезвие между рёбер. Джеймс мог видеть, как Рик меня трогал. Возможно, он уже что-то замышляет. Какое-нибудь наказание, какой-нибудь подарок, завёрнутый в чёрный бархат.
А может, он вовсе и не наблюдает. Может, сегодняшний подарок был не от него, а от кого-то другого.
Я завожу машину и выезжаю с парковки, а в голове у меня водоворот возможностей. Когда я в последний раз проезжаю мимо окон заправки, я встречаюсь взглядом с Риком. Первым взгляд отводит он.
Если Джеймс не наблюдает, я и сама могу показать Рику, что бывает, когда мужчины не умеют себя вести. Я могу оставлять собственные послания, создавать собственные наказания.
В конце концов, этоон научил меня, что боль можно причинять с улыбкой, а я оказалась отличной ученицей.
