Текст книги "Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)"

Автор книги: Холли Райан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 39 страниц)

Холли Райан
Её монстры. Её корона

Перевод телеграм-канала:

Dark Dream

ϮϮϮ

Минутку внимания, пожалуйста.

Данный перевод выполнен исключительно вознакомительных целях, не несёт никакой коммерческой выгоды и предназначен для аудиториистарше 18 лет.

Все права принадлежат законному правообладателю. Мыне претендуем на авторство оригинального произведения ине получаем никакой финансовой выгоды от публикации данного перевода.

Если вы являетесь правообладателем данного произведения и считаете, что этот контент нарушает ваши права – просьба связаться с нами(через сообщения каналу) – и мы удалим файл из доступа.

Большая просьбане распространять в социальных сетях(Facebook,Instagram,TikTok,Pinterest) русифицированные обложки ине публиковать файл без указания ссылки на наш канал.

Информация о книге

Автор: Holly Ryan / Холли Райан

Серия: Her monsters. Her crown / Её монстры. Её корона

Название:

I. Follow Her Down / За ней в бездну (20.10.2025)

II. Keep Her Close / Держи её рядом (01.12.2025)

III. Drag Her Deeper / Затяни её вглубь (06.02.2026)

IV. Feed Her Fire / Разожги её пламя (09.04.2026)

V. Love Her Ruin / Полюби её руины (15.05.2026)

Дата выхода перевода: 17.05.2026

Жанр: паранормальный дарк роман (обратный гарем)

Стиль повествования: мульти POV

Манера повествования: от 1-го лица

Возрастное ограничение: 18+

Количество страниц формата а4: 406

АННОТАЦИЯ

*книга первая*

Охота началась.

Сера Вэйл выслеживает своего мучителя.

Мужчины выслеживают Серу.

А где-то в темноте ждёт убийца.

Станет ли это окончательным падением Серы Вэйл?

Смотря как посмотреть.

Она не спасается бегством. Она собирает – орудия, оружие, поклонников.

Они склоняются перед ней.

Жаждут её.

Убивают ради неё.

Идут за ней в бездну, даже в сам Ад.

Её монстры – не просто любовники.

Они её трофеи.

Они драгоценности в её окровавленной короне.

А Сера Вэйл?

Она сама назвала себя Королевой.

Так что давай.

Недооцени её.

Она только этого и ждёт.

ПИКАНТНЫЕ ГЛАВЫ

*перенесено в конец книги во избежание спойлеров*

ГЛАВА 1

СЕРА

Моё тело – не храм. Это мавзолей. И каждую ночь я что-то в нём хороню.

Иногда я думаю, что нашли бы археологи, если бы раскопали меня? Воспоминания, окаменевшие в костях, ярость, сохранившуюся, как янтарь, горе, утрамбованное в соль? Того, что я проглотила, хватило бы, чтобы заполнить музей.

То, что я собираюсь сделать, сожжёт его дотла.

Я приезжаю в город вместе с бурей, и первые тяжёлые капли дождя бьют по лобовому стеклу, когда проезжаю мимо ржавого знака: Уичито, Канзас.

Молния вспарывает небо. На одну ослепительно-белую секунду я вижу это место таким, какое оно есть на самом деле: кучка выцветающих зданий, сбившихся вместе против темноты, словно зубы в гниющем рту.

Я сбавляю скорость. Теперь, когда я уже здесь, спешить незачем. Дождь усиливается, барабаня по крыше машины, как нетерпеливые пальцы. Сквозь размазанную по стеклу воду я вижу пустые витрины с газетами на окнах. Церковь с покосившимся шпилем. Закусочную, которая выглядит так, будто закрылась ещё в восьмидесятых, хотя мигающая неоновая вывеска всё ещё гласит: «ОТКРЫТО».

Кто-то стоит на затенённой парковке и смотрит, как я проезжаю мимо.

Мой GPS пищит, а механический голос звучит слишком бодро для этого места:

– Через сто пятьдесят метров поверните направо.

Дорога уходит вверх, петляя, и здесь дома становятся реже, старше. Деревья смыкаются по обеим сторонам, ветви тянутся над асфальтом, как хватающие когти. Буря усиливается, словно пытается вытолкнуть меня обратно, туда, откуда я приехала.

Я сворачиваю на выбитую гравийную подъездную дорожку. В её конце высится дом – три этажа старого викторианского особняка, чёрным силуэтом вырезанного на фоне потемневшего от бури неба. Чёрные ставни криво висят на высоких окнах, а мёртвые лозы цепляются за обшивку, как вены на руке старухи.

Он просто идеален.

Глушу двигатель и сижу, слушая, как дождь молотит по крыше машины. Отсюда я вижу, как на окне верхнего этажа шевелится занавеска, хотя ни занавесок, ни кого-то, кто мог бы их шевельнуть, там быть не должно. Дом считается пустым.

Может, это не так.

Эта мысль меня не пугает. Меня больше ничто не пугает. Страх кажется роскошью для тех, кто всё ещё верит, что у мира есть правила.

Хватаю сумочку и выхожу под ливень. Вода мгновенно промачивает одежду насквозь, приглаживая мои чёрные волосы к голове. Я стою под дождём, позволяя ему бить по моему запрокинутому лицу, и изучаю дом.

Табличка «Продаётся» болтается на одной петле, яростно раскачиваясь на ветру.

– Я здесь, – шепчу, сама не зная, к кому обращаюсь.

Может быть, к дому. Или к мужчине на другом конце города, который не знает, что я приехала за ним.

По подъездной дорожке с плеском поднимается машина. Фары выхватывают падающий дождь, превращая его в серебряные иглы. Хлопает дверца автомобиля, каблуки хрустят по гравию.

– Мисс Вэйл? Мне так жаль, что я опоздала, – голос женщины натянут до звона от вынужденной бодрости. – Погода просто ужасная.

Риелтор, миниатюрная женщина средних лет, прижимающая к голове кожаную папку в тщетной попытке хоть как-то укрыться от дождя. Её светлое каре уже прилипло к щекам. Она морщится, когда всматривается в меня, вероятно потому, что сегодня утром я наносила тени для век бритвенным лезвием.

Нет, не буквально. Просто мне нравится, когда стрелки на глазах выведены особенно остро.

– Давайте заведём вас внутрь, – риелтор возится с ключами, один раз роняя их, прежде чем всё-таки суметь удержать в руке. – Я Мередит Байерс. Мы говорили по телефону.

Я киваю, не утруждая себя любезностями. Её улыбка дрогнула, но она быстро берёт себя в руки.

– Идёмте? – спрашивает она, уже двигаясь вверх по растрескавшейся каменной дорожке.

Ступени крыльца стонут под нашим весом. Каблуки Мередит цокают по деревянным доскам, пока она спешит к входной двери. Снова возня с ключами. Снова нервные взгляды на меня, на небо, на часы.

– Этот дом уже какое-то время пустует. Предыдущие владельцы уехали довольно внезапно, – объясняет она слишком высоким голосом. – Отсюда… ну, состояние внутри. Но само здание крепкое. Инспектор не нашёл никаких серьёзных проблем.

Лгунья. Я слышу это по тому, как её слова слипаются и торопятся.

Ключ поворачивается в замке, и дверь сама распахивается внутрь, словно её потянули невидимые руки. Мередит отступает, позволяя мне войти первой, и я переступаю порог.

Воздух внутри кажется густым и холодным. Пахнет пылью и чем-то ещё, чем-то сладковато-химическим под этой затхлостью. Когда Мередит включает свет, я вижу, что холл огромный, с облезлыми обоями и широкой лестницей, уходящей в тени. С потолка свисает хрустальная люстра, серая от паутины.

Дом дышит вокруг меня – вдох, выдох, звук оседающего дерева.

Мередит топчется у двери, так и не заходя полностью внутрь.

– Как видите, здесь довольно просторно. Наверху четыре спальни, две ванные. Кухню обновили в девяностых.

– А подвал? – спрашиваю я.

Её улыбка застывает.

– О, он есть, да. Но сейчас он… недоступен. Дверь запечатана из соображений безопасности.

Но, Мередит, милая, помнишь, что было пять секунд назад? Когда ты сказала, что здание крепкое? Что инспектор не нашёл никаких серьёзных проблем?

Покачав головой, я иду глубже в дом, оставляя мокрыми туфлями следы на деревянном полу. В гостиной дождь хлещет в высокие окна. Молния вспыхивает, отбрасывая мою тень, длинную, искажённую, на стену. На секунду она совсем не похожа на мою.

– Скажите, почему подвал запечатан, – требую я, не оборачиваясь.

Между нами растягивается тишина. Мне почти слышно, как Мередит прикидывает, сколько правды мне рассказать.

– Наверное, ничего серьёзного, – наконец говорит она. – Протечка, немного плесени. Предыдущие владельцы решили, что чинить это перед отъездом не стоит.

Интересно, сколько ещё лжи она скажет, прежде чем мы закончим.

Я подхожу к лестнице, проводя рукой по перилам. Дерево гладкое под моими пальцами, отполированное годами прикосновений. Скольких? Чьих? Я представляю их всех – семьи, детей, любовников, призраков, – касающихся этого самого места, где теперь лежит моя рука.

– Расскажите мне о предыдущих владельцах, – говорю я.

– Маллиганы? Прелестная пара. Кажется, он работал в финансах. Им пришлось переехать из-за его работы.

Я поворачиваюсь к ней лицом. Тушь у неё уже начала течь, оставляя бледные чёрные дорожки на щеках.

– А до них?

– Мне нужно будет проверить записи, – переминается Мередит с ноги на ногу.

– Нет, не нужно, – подхожу ближе. – Вы точно знаете, кто здесь жил и когда уехал. И почему.

Она бросает взгляд на входную дверь, будто прикидывает расстояние до неё.

– Мисс Вэйл, если вас на самом деле не интересует эта недвижимость...

– Я беру его, – достаю из сумочки конверт. – Наличные. Как мы и обсуждали.

Мередит смотрит на конверт, и внутренний конфликт ясно отражается у неё на лице. Ответственность против комиссии. Предупредить меня или умыть руки от всего, что произойдёт дальше.

– Вы уверены, что не хотите второго просмотра? – спрашивает она, даже когда тянется за конвертом. – Может быть, когда погода прояснится...

– Мне не нужен второй просмотр, – протягиваю ей конверт. – Я и так уже знаю, что представляет собой этот дом.

– И что же это? – она держит конверт так, словно тот может её укусить.

– Именно то, что мне нужно, – я улыбаюсь – сплошные зубы.

Мередит открывает папку на маленьком столике у двери, её движения дёрганые. Появляются бумаги – контракты, уведомления, вся та бюрократия, которая должна сделать эту сделку нормальной. Мы вместе притворяемся, две женщины, разыгрывающие ритуал подписей и инициалов, пока снаружи ворчит гром.

– Вам нужно подписать здесь. И здесь, – она указывает ухоженным пальцем, который слегка дрожит. – Это уведомление о подвале. Подписывая, вы подтверждаете, что вас предупредили не входить туда, пока не будут завершены надлежащие работы по устранению проблемы.

Я подписываю, не читая. Подвал – именно та причина, по которой я купила это место.

Когда все бумаги подписаны, Мередит с явным облегчением вручает мне связку ключей.

– Поздравляю, мисс Вэйл. Дом ваш.

Она не говорит – Наслаждайтесь новым домом.

Даже ей не под силу эта ложь.

А потом она уходит, спасаясь бегством сквозь дождь к своей машине и ни разу не обернувшись. Я смотрю из окна, как огни её задних фар исчезают вниз по подъездной дорожке, проглоченные бурей и деревьями.

Теперь одна, я слушаю дом, дождь на крыше, ветер, стонущий в щелях окон, едва уловимое движение старых сочленений. И подо всем этим – что-то ещё. Звук ожидания.

– Теперь здесь только ты и я, – говорю я пустоте.

Я исследую дом медленно, методично, так, как делаю всё. Всё здесь устарело, а на потолках водяные разводы, бурые пятна, расползающиеся, как рак.

Я останавливаюсь перед дверью в подвал рядом с прачечной. Она заколочена, доски крест-накрест закрывают её поверхность, как предупреждение. Или клетка. Дерево вокруг гвоздей расщеплено, будто кто-то пытался их выдрать.

Я прижимаюсь ухом к двери, но сначала ничего не слышу. Потом тихий скребущий звук, словно ногти по дереву. Или когти.

Лампа в коридоре над головой мигает, отбрасывая тени. Я проверяю термостат, закреплённый на стене рядом. Он выставлен на двадцать один градус, но на дисплее температуры – шесть. Для октября холодно, даже с такой бурей.

Что-то касается моего уха. Дуновение воздуха, слишком намеренное, чтобы быть сквозняком. Я резко оборачиваюсь.

Ничего. Никого. Только пустой коридор, тянущийся обратно к холлу.

А потом я слышу это. Шаг снизу, из подвала. Один тяжёлый шаг, за ним другой. Потом тишина.

Я отступаю от двери в подвал, по одному шагу за раз, не сводя с неё глаз. Доски будто выгибаются наружу, хотя это, должно быть, просто игра света. Спиной упираюсь в противоположную стену. Жду, затаив дыхание.

Ничего не движется. Ничто не прорывается наружу.

Медленно мои губы изгибаются в улыбке.

Снаружи темнеет, буря приносит ночь раньше времени. В машине у меня лежит немного вещей первой необходимости: надувной матрас, дорожная сумка, набитая одеждой, немного продуктов. Я не нанимала грузчиков, потому что продала почти всё перед тем, как уехать из Канзас-Сити, так что теперь у меня есть только я сама, этот дом и план.

Делаю одну ходку за другой под дождём, занося вещи внутрь. Буря и не думает стихать, молнии по-прежнему прорезают небо рваными ранами.

К тому времени, как расстилаю надувной матрас в главной спальне и съедаю сэндвич, уже совсем ночь. Я даже не утруждаю себя включением света, передвигаясь по дому. Тьма и я – старые друзья.

Я не исцеляюсь. Я не расту. Я охочусь, и мне нужна темнота, чтобы увидеть то, за чем я пришла.

Стою у окна, глядя, как дождь полосует стекло. Вдалеке, сквозь просветы между деревьями, я вижу огни Уичито. Где-то тамон проводит свой вечер. Может быть, ужинает. Смотрит телевизор. Мирно спит в своей постели.

Но недолго.

Гром грохочет так близко, что дребезжат окна. На миг молния освещает двор и… фигуру, стоящую у края деревьев. Высокую, неподвижную… наблюдающую за домом. Наблюдающую за мной.

Когда вспыхивает следующая молния, там уже ничего нет.

Я снова улыбаюсь, на этот раз шире.

– Заходи, укройся от дождя, – шепчу в стекло. – Я не кусаюсь.

Позже я лежу на надувном матрасе, слушая, как снаружи бушует буря, а дом скрипит вокруг меня. Сон кажется чем-то далёким, и мои мысли уплывают кнему. Каким будет его лицо, когда он снова меня увидит? Узнает ли он меня вообще? Я уже не та женщина, которую он уничтожил. Я эволюционировала во что-то новое. Во что-то, что может причинить ему боль в ответ.

Потолок надо мной темнеет, тень расползается по облупившейся краске, как чернила. Она движется неправильно, не повторяя путь ветвей деревьев за окном, не отбрасываемая ничем, что я могла бы увидеть. Она сгущается прямо надо мной, уплотняясь, пока не начинает казаться твёрдой.

Я не двигаюсь. Не дышу.

– Я знаю, что ты наблюдаешь, – шепчу в темноту.

Дом отвечает скрипом – длинным, протяжным стоном оседающего дерева. Или признанием.

Снизу доносится звук – дверь подвала дребезжит в своей раме. Всего один раз. Достаточно сильно, чтобы с потолка осыпалась пыль. Потом тишина.

Закрываю глаза и улыбаюсь в темноту.

– Дом, милый дом.

Никто не отвечает, но что-то меня слышит. Я чувствую это – оно оседает надо мной, любопытное и голодное.

Моё одеяло вдруг вздрагивает от порыва холодного воздуха. Что-то, чего не должно быть на матрасе вместе со мной, упирается во внутреннюю сторону моего бедра. Что-то твёрдое. Что-то из ледяного стекла. Чуть шевельнувшись, я заставляю это откатиться, но затем оно снова ударяется о моё бедро.

Это…?

Моя пустая бутылка вина. Я тянусь вниз, нащупывая изгиб горлышка, которое слегка прижимается к моему белью и губам моей киски под ним.

Но я не клала туда бутылку. Всего несколько секунд назад она лежала прямо у моей головы на полу.

Провожу пальцами по гладкому стеклу, обводя контуры и прижимая её плотнее к своим складкам. Ощущение электрическое, посылающее искры по моим нервам, побуждающее моё тело откликнуться. Я снова двигаюсь, на этот раз разводя ноги шире.

Жар поднимается внизу живота, ровный пульс, распространяющийся наружу, разжигая мою кровь. Я слегка приподнимаю бёдра, подталкивая бутылку под трусики.

Осознание скользит по моей коже, как физическое прикосновение. Не знаю, откуда я это знаю, но знаю: я не одна в этой комнате.

Оно наблюдает за мной.

Оно подкладывает вещи под моё одеяло.

Ему любопытно, что я собираюсь делать дальше.

Я начинаю двигаться, сначала медленно, покачивая бёдрами о бутылку. Трение о клитор восхитительно посылает волны удовольствия по моему телу. Мышцы в моих бёдрах напрягаются, а пальцы ног поджимаются, когда я позволяю телу взять верх, двигаясь инстинктивно, стремясь к большему.

Бутылка перекатывается по моему клитору, давление и твёрдое стекло создают контраст, от которого меня уносит. Я сжимаю горлышко бутылки, удерживая её на месте, пока трусь о неё, моё дыхание становится коротким, прерывистым. Звуки бури снаружи будто синхронизируются с моими движениями, гром и барабанящий дождь добавляют дикий ритм тому, что я делаю со своим телом.

Но затем ещё один порыв холодного воздуха колышет одеяло. Мои соски напрягаются до болезненных точек под футболкой, и я вздрагиваю.

И вдруг я больше не трахаю пустую бутылку вина.

Я держу заряженный пистолет между бёдер. Свой заряженный пистолет, из моей дорожной сумки, которая должна быть далеко внизу.

По крайней мере, там я его оставила. Пистолет теперь всегда заряжен, на всякий случай.

Но моё тело всё ещё жаждет разрядки. Осторожно я начинаю вытаскивать пистолет из-под одеяла, чтобы отложить его в сторону и продолжить с бутылкой.

Но прямо над моим лицом раздаётся рык. Пульс резко взлетает.

Сообщение принято. От кого или чего – понятия не имею.

Держа пальцы как можно дальше от предохранителя и спускового крючка, я опускаю пушку под трусики и провожу стволом по клитору. Затем медленно ввожу горлышко винной бутылки в свою киску.

Я громко стону, звук эхом разносится по пустому дому, и я толкаюсь сильнее, быстрее, гоняясь за ощущением, которое нарастает глубоко внутри меня. Сворачивающееся напряжение, обещающее разрядку.

Тени на потолке закручиваются, словно откликаясь на мои движения.

Это пиздец глупо, безрассудно, необходимо. Я не останавливаюсь, не могу остановиться, пока давление нарастает, подталкивая меня к краю. Я могу, блядь, прострелить себе клитор.

Опасность этого только заставляет меня извиваться сильнее. Дом будто дышит вместе со мной, его скрипы и стоны подстраиваются под дикий ритм моих бёдер.

Холодная сталь впивается в мой клитор, пока я трусь о ствол пистолета, выступы прицела цепляют мою набухшую плоть так, что у меня мутнеет в глазах. Всё ещё наполненная винной бутылкой, растянутой её горлышком, я чувствую, как прохладное стекло нагревается от моего жара.

Бутылка внутри меня сама сдвигается и проворачивается, уходя глубже, словно невидимая рука между моими бёдрами вращает её. Я вскрикиваю, спина выгибается над матрасом. Растяжение жжёт. Это и слишком много, и недостаточно.

Я настолько мокрая, что стекаю по горлышку бутылки. Дуло пистолета неумолимо давит на мой клитор. Это уже не я двигаю ни его, ни бутылку. Что-то другое перехватывает контроль, и пистолет движется против меня – резко и быстро. Бутылка почти полностью выходит, а затем врезается обратно. Я громко вскрикиваю.

Холодный металл проникает в мои кости, но моя киска горит. Это противоречие вырывает рыдание из моего горла, и слёзы текут по вискам в волосы.

Бутылка трахает меня короткими, жёсткими толчками. Пистолет скользит по моему клитору, пока он не становится болезненно чувствительным. Снаружи вспыхивает молния, на мгновение выбеливая комнату.

И вот это происходит. Я кричу – не от удовольствия, а от ёбаного экстатического разрушения. Моё тело сковывает, спина выгибается, как натянутая тетива. Каждая мышца сжимается. Бутылка словно срастается со мной, и я изливаюсь вокруг неё, горячая жидкость пропитывает одеяло подо мной.

Пушка падает между моими ногами. Бутылка выскальзывает с влажным, непристойным звуком.

Когда последние судороги стихают, я лежу неподвижно, сердце колотится в груди.

Впервые за долгое время я чувствую себя живой, связанной с собой. С той сырой, несломленной частью меня, что была похоронена под слоями травмы и боли.

– Кто бы мог подумать, что месть так меня возбудит? – шепчу я комнате.

Дом, свидетель и участник моей странной разрядки, отвечает рыком, и я улыбаюсь.

ГЛАВА 2

АЛЫЙ ПАЛАЧ

Она становится настоящей, когда кожа слезает. Когда ужас стирает притворство. Когда крики смолкают, и что-то маленькое и честное выползает из-за её глаз.

Я наблюдаю её становление.

Четыре часа двадцать три минуты подготовки. Слушая её ложь, её торг. Четыре часа двадцать три минуты ожидания, пока она поймёт, что её страх – единственное честное, что она когда-либо создала.

Буря бушует вокруг нас. Ветер гремит разбитыми окнами. Она больше не издаёт звуков.

Ребекка Моррисон. Так написано в её водительском удостоверении. Но два года назад она была Бекки Уильямс. До этого – Ребекка Линн Харрис.

Три имени. Три неудачные попытки стать кем-то другим.

Три слоя, через которые мне пришлось прорезаться.

Её волосы всё ещё мягкие, когда я касаюсь их. Остывают, но не холодные. Тело удерживает тепло, как секрет, неохотно отдавая его даже после того, как душа уходит.

Ей было тридцать два года. Она приехала в Уичито, чтобы сбежать от мужчины, который причинял ей боль в Мичигане. Она сменила имя, цвет волос, построила жизнь, продавая домашнее мыло на фермерском рынке и разливая кофе в одной из закусочных. Слишком широко улыбалась. Слишком громко смеялась. Никому не позволяла заглянуть в свою квартиру.

Я нашёл таблетки, которые она прятала в корзине для белья. Нашёл остатки свадебных фотографий, которые она сожгла в камине. Я нашёл фальшивое имя. Фальшивую жизнь.

– Ребекка, – шепчу, складывая её руки. – Я знаю, что твоё имя было ложью. Но теперь ты настоящая.

Пол мокрый от дождя, который заносит через отсутствующее стекло окна, образуя маленькие лужи, не отражающие ничего. Меня не волнует дождь.

Я аккуратно укладываю её, подогнув колени ей под себя, в позе покорности. Руки у горла, будто она задыхается в поиске правды, с новым слоем лака на ногтях. Это занимает время. Расположение важно. История должна быть ясной для тех, кто придёт после.

Когда заканчиваю, я беру одну прядь её волос. Длинных, окрашенных в блонд поверх тёмных корней. Двойственность видна даже в одной пряди. Я кладу её в маленький стеклянный флакон и запечатываю его.

– Ты была больше, чем ложь, которую рассказывала, – говорю я ей. – Ты была больше, чем маска, которую носила. Теперь все увидят.

После смерти лица становятся ближе к честности. Социальные мышцы расслабляются. Представление заканчивается. В её неподвижности она нашла ту правду, от которой бежала месяцами.

Ничто не тратится впустую. Ни боль. Ни страх. Ни путь к откровению.

Я достаю из сумки ещё красной краски. Цвет имеет значение, и красный – честный. Красный – это цвет под всей нашей кожей.

На облупившихся обоях, рядом с моим ложным отпечатком руки, уже оставленным там, я пишу:

ПРАВДА ГРОМЧЕ ЕЁ ГОЛОСА

Слова слегка стекают, идеально. Когда они её найдут, они поймут, что её молчание говорит яснее, чем её жизнь когда-либо могла.

Из кармана пальто я достаю зеркало. Маленькое, старинное, с серебряной оправой. Я разбиваю его о край гниющего подоконника. Трещина делит отражение на осколки – более правдивые, чем целое когда-либо было. Я ставлю его перед ней, чтобы она по-настоящему увидела себя, поймав остаток своего образа в его разбитой поверхности.

И последнее – роза. Почерневший от огня стебель, лепестки всё ещё красные. Символ чего-то, что вырастает из загубленной почвы. Вкладываю цветок между её пальцами.

– Спи теперь, – говорю я, хотя она уже за пределами сна. – Тебя наконец увидели.

Я методично собираю свои вещи. Ничего не оставляю, кроме того, что должно быть найдено. Проверяю руки, одежду. Буря стала благословением. Дождь смывает следы, ветер разносит улики. Природа сотрудничает в откровении.

Когда выхожу на крыльцо, дождь бьёт мне в лицо. Холодный, чистый, смывающий. Я вдыхаю запах сухой земли, принимающей воду. Возрождение через разрушение. Это самая древняя история в мире.

Я ухожу от дома. Спешить незачем, ведь в этом городе заброшенные здания хранят свои тайны. Может пройти несколько дней, прежде чем кто-нибудь решится войти внутрь. К тому времени превращение завершится.

Сквозь ливень прорезаются фары, проезжая мимо закусочной. Это тёмно-синий или чёрный седан, его окна запотели от холода. Он едет медленно, словно водитель, женщина, что-то ищет.

На одном из стикеров на бампере написано «Tell the voices in your head I said hi»1, а вместо оригинальной наклейки «Made in USA»2 она исправила чёрным маркером на «dead inSIDE»3.

Я улыбаюсь. Не от веселья, а от узнавания. Как будто нахожу первый фрагмент сложной головоломки. Как художник, получающий вдохновение от своей музы.

Решаю проследить за ней, достаточно быстро, но не привлекая внимания, держась в укрытии зданий и теней. Машина медленно поворачивает направо на Лейквью-драйв, где нет никакого озера4, только старые дома, в которых новички часто покупают дешёвую недвижимость.

Водитель паркуется у дома номер семнадцать. Дома, где я уже бывал раньше. Свет на крыльце перегорел. Сад зарос сорняками. Почтовый ящик накренился под неестественным углом.

Когда она выходит из машины, я замечаю, как осторожно она двигается и какое напряжение держится в её плечах. Как настороженно она оглядывает улицу.

Она несёт внутри себя что-то тяжёлое. Я вижу это по её осанке, по лёгкому наклону спины вперёд, словно она бережёт рану. Вскоре после неё приезжает женщина, похожая на риелтора, и они обе исчезают внутри. Чуть позже риелтор спасается бегством.

Я стою под дождём, наблюдая и ожидая. За занавесками мелькает тень, пока женщина проверяет замки, закрепляя свою территорию.

Она из тех, кто верит в замки. В преграды. В то, что можно что-то удержать снаружи.

А может быть, в то, что можно удержать что-то внутри.

Спешить некуда. Правда всё равно рано или поздно выйдет наружу.

На секунду она выглядывает из окна второго этажа, и именно тогда я вижу истинную тяжесть, которую она несёт. Тайну, которую хранит. Прошлое, следующее за ней, как верная собака.

Их называютвыжившими, но все они носят маски.

Если она такая же, как остальные, она сломается так красиво.