Текст книги "Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)"

Автор книги: Холли Райан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 39 страниц)

ГЛАВА 12

ЭДДИ

После того как Джеймс закончил с Винсентом, мы делаем перерыв и снова собираемся на следующий вечер. Сера даёт ему чёрствый хлеб, покрытый спермой Джеймса, и воду, и уж точно не по доброте душевной.

Речь о пытке, об окончательном разрушении Винсента, о катарсисе, об исцелении Серы единственным способом, который ей знаком.

Винсент лежит на полу, свернувшись вокруг своих искалеченных ступней и коленей, его дыхание вырывается влажными, прерывистыми всхлипами. Он плачет. Снова. Слёзы означают, что стены рушатся, и это меня устраивает, раз уж теперь моя очередь заняться им.

Я приседаю рядом с ним, достаточно близко, чтобы он видел моё лицо, спокойствие на нём, терпение. Я ждал этого. Не просто момента, а положения силы над моим бывшим боссом и мужчиной, который дважды пытался меня убить.

– Ты не слишком хорошо справился с задачей убить меня, – говорю я ровным голосом. – Так же, как не слишком хорошо справился с тем, чтобы быть мужчиной.

Он поднимает взгляд. Глаза у него дикие, мечутся, ищут выход, которого не существует. Они останавливаются на моей груди и плече, туда, куда попали пули.

Он хнычет, издавая тихий, животный звук.

– Я вернулся ради этого, – продолжаю, бросая взгляд на Серу позади меня, на её трон. – Отчасти. В этом и суть попытки убить мужчину, который влюблён в женщину, заключившую сделку с Дьяволом. Нужно быть уверенным, что он правда мёртв.

Я лезу в карман и достаю пару перчаток, которыми пользуюсь на местах преступлений. Надеваю их медленно, нарочито, позволяя латексу щёлкнуть по запястьям. От этого звука Винсент вздрагивает.

Не то чтобы я не хотел к нему прикасаться, но…

Ладно, дело в том, что я действительно не хочу к нему прикасаться. От него несёт мочой и дерьмом, и я не хочу, чтобы именно его гниль испачкала меня.

– Теперь, – говорю я, – мы с тобой поговорим. Ты расскажешь мне всё. О каждой женщине, которую изнасиловал. О каждом преступлении, которое совершил. О каждой лжи, которой прикрывал свои следы. А если нет… – я указываю на его тело. – Что ж, мы только разогреваемся.

Он мотает головой в отчаянном, дёрганом движении.

– Я не… я не могу…

– Можешь, – наклоняюсь ближе. – И расскажешь. Я не прошу, Винсент. Я приказываю. Ты пытался меня убить. Ты изнасиловал женщину, которую я люблю. Думаешь, пара сломанных костей заставит меня остановиться?

Я растягиваю молчание, позволяю ему ощутить его тяжесть.

– Начнём с Эвелин, – говорю я. – Расскажи мне, как ты убил свою жену. Подробно.

Я жду.

Его молчание заполняет промежутки между рваными вдохами.

– Эвелин, – повторяю я, потянувшись к его жалкому подобию ступни, чтобы выкрутить её. – Расскажи мне прямо сейчас.

Он шипит сквозь стиснутые зубы и пытается отстраниться. Когда тени продолжают удерживать его, Винсент качает головой, едва заметно, обречённо.

– Она собиралась уйти от меня.

– Развод. Да, я знаю. Почему это тебя напугало?

– Потому что она знала кое-что, – его голос хриплый, едва слышный. – То, что разрушило бы меня.

– Что именно?

Он качает головой.

– Ты знаешь что. Ты копал.

– Копал. Но я хочу услышать это от тебя. Каждая женщина. Каждое преступление. Начни с Эвелин.

– Она не оставила мне выбора, – сглатывает он, в горле щёлкает.

– Она подала на развод. Это выбор. Убийство – это наказание.

– Она знала о судье Каллахане и моих делах с ним. Знала, что у меня были интрижки, и слышала другие обвинения от других женщин. У неё были записи. Даты. Имена, – его голос срывается. – Я не мог позволить ей заговорить после того, как она ушла бы от меня.

– Значит, ты подстроил её убийство и сделал так, чтобы оно выглядело как работа Алого Палача.

Он кивает.

– Ты провалился.

– По мне, выглядело пиздец как реально, – его глаза вспыхивают, когда он смотрит на меня.

– Но не по мне. Отпечаток ладони был слишком большим. Лак на ногтях был слишком тонким. Порезы были совсем не такими. Ты правда думал, я не замечу? После того как месяцами пялился на фотографии с мест преступлений настоящего убийцы?

Его челюсть напряжена, зубы скрежещут.

– Если ты так много знаешь об Алом Палаче, тогда почему, блядь, не поймал его давным-давно?

– То есть теперь во всём виноватя? – вскидываю я бровь.

После этого он умолкает.

– Судмедэксперт сказал, что порезы на её теле её не убили, так что же убило? Как ты её убил?

Разумеется, я уже знаю, но мне нужно услышать, как он это скажет.

Долгая пауза. Потом тихо:

– Задушил её в нашей спальне. Она собирала чемодан. Я подошёл к ней сзади с ремнём.

– А потом?

– Отвёз её на ту заправку и… уложил. Накрасил ей ногти. Сделал порезы. Оформил сцену, – его голос опускается до шёпота. – На это ушли грёбаные часы. Я всё думал, что меня кто-нибудь найдёт, но никто не нашёл.

Я растягиваю молчание, позволяя ему промариноваться в признании.

Потом меняю позу, наклоняясь ближе.

– А теперь расскажи мне об изнасилованиях.

Когда он снова говорит, голос у него пустой.

– Я делаю это, потому что могу.

– Это не ответ.

– Это единственный ответ, который есть, – Винсент щурится, и теперь в его глазах появляется что-то обнажённое. Что-то уродливое. – Я делаю это, потому что хочу. Потому что это власть. Потому что когда я беру женщину, которая не хочет, чтобы её брали, я чувствую себя Богом.

Всё моё тело отшатывается от его слов.

– Богом.

– Да. В этот миг я контролирую всё. Её тело. Её страх. Её молчание. Я решаю, что с ней случится.

– А Сера?

– Она сопротивлялась, – выплёвывает он.

От взгляда, который он бросает на Серу, кровь иглами проходит по моим венам, и я тут же закрываю ему обзор своим телом.

– Смотри на меня.

– Она сопротивлялась так, будто ей нечего терять. Будто она скорее умрёт, чем даст мне то, чего я хотел… что заслуживал. И это… – он обрывается, тяжело дыша. – Это заставило меня хотеть её ещё сильнее.

– Значит, ты её изнасиловал. Теперь сомневаешься, стоило ли?

Его челюсть напрягается.

Я встаю, глядя на него сверху вниз, на отсутствие ответа даже сейчас, когда он сломан и связан в подвале Серы.

Вот же ублюдок.

– Вот правда, Винсент. Ты не Бог. Ты даже не монстр. Ты просто мужчина, который не мог вынести мысли о том, какой он ничтожный, поэтому делал всех вокруг себя меньше. Но это не сработало, потому что вот он ты, отвечаешь за всё, что натворил, а мы только начинаем. Ты правда настолько тупой, что не понимаешь этого?

И снова он не отвечает. Просто сверлит меня злобным взглядом человека, привыкшего винить других во всех своих бедах.

Я поворачиваюсь к Сере. Её глаза встречаются с моими.

– Он не умеет склоняться, – говорю я.

– Значит, мы его научим, – улыбается она.

ГЛАВА 13

АЗРАЭЛЬ

Этот мужчина здесь уже почти два дня.

Я считаю часы по ритму его сердца. Медленный, упрямый стук мышцы, которая хочет остановиться, но не может. Не пока я её держу.

Остальные уходят и возвращаются, уходят и возвращаются. Дом затихает. Сера обнимает мою форму, прежде чем уйти на работу, жест веры, и я ещё часами ощущаю призрак её тепла после этого. Сапоги Джеймса глухо стучат по лестнице. Шаги Эдди мягче, размереннее, шаги мужчины, который движется, как тени внутри него. Дверь за ним закрывается.

И тогда остаёмся только Винсент и я.

Он висит на тенях, которые я вырастил из потолка и обвил вокруг его запястий, лодыжек и горла. Он болтается, как марионетка, у которой перерезали нити, но чей хозяин отказывается дать ей упасть.

Его ступни – воспоминание о структуре. Работа Джеймса, прекрасная в своей тщательности. Кости больше не помнят своего расположения. Они плавают в мягкой плоти его подошв, осколки фундамента, который больше никогда не выдержит вес. Его коленные чашечки резко направлены в разные стороны.

Сейчас он бодрствует. Я слежу за этим и сдерживаю его боль ровно настолько, чтобы он оставался в сознании как можно дольше. Сера хочет, чтобы он страдал на её условиях, а не на условиях собственного тела.

Его глаза следят за мной, когда я двигаюсь. Это единственная его часть, в которой ещё осталось хоть какое-то сопротивление, да и оно угасает. Страх сожрал всё остальное. Он сидит у него в груди, как второе сердце, бьётся в такт первому, и я питаюсь им.

– Ад… ждёт, – хриплю я, и это единственное обещание, которое я когда-либо ему дам, то, о котором напоминаю ему каждый раз, когда мы остаёмся одни.

Его горло работает. Из него вырывается звук, наполовину вопрос, наполовину всхлип.

– Не… закончила, – я подплываю ближе. – Она.

Он пытается заговорить. Его горло сухое, потрескавшееся, слова скребутся наружу, как камни.

– Что… что ты такое?

– Холод, – говорю я. – Тень.

Я наклоняюсь ближе, моё лицо в нескольких сантиметрах от его. Он не может отвести взгляд. Я ему не позволю.

– Её.

Его дыхание сбивается. Всхлип поднимается в его груди, но не вырывается наружу. Он полон ими, сжат до предела, готов лопнуть, когда она вернётся.

Мои тени кормят его снами, пока он спит и пока бодрствует. Я придаю им форму, показывая её лицо в тысяче вариаций. Иногда она – та женщина, которую он помнит, сломанная, истекающая кровью, плачущая в том переулке. Иногда она – та женщина, которой стала, коронованная тенью, с глазами, полными горящих звёзд. В каждом сне она побеждает. В каждом сне он проигрывает.

Милость, которую я ему дарю, – это уверенность в его поражении.

Я отступаю, кружу вокруг него. Теневые цепи скрипят. Его вес смещается, и из горла вырывается тихий звук: боль, изнеможение, бесконечная жалоба его тела.

Винсенту всё ещё больно, несмотря на мои усилия сохранить ему жизнь и сознание.

Я останавливаюсь, и воздух вокруг меня холодает на десять градусов. Иней ползёт по разрушенному бетонному полу. Мои тени дёргают его суставы ещё сильнее.

Теперь ему по-настоящему больно.

Я улыбаюсь, трещина во тьме, проблеск чего-то огромного и голодного.

Беззвучные слёзы текут по его лицу. Я ловлю одну кончиком пальца и подношу ко рту.

На вкус как насильник.

Я кричу своё недовольство в основание дома, и вниз сыплются пыль и обломки.

– Гори. Гори. Гори, – я расту с каждым словом, тени вокруг густеют. – Здесь. Сейчас. Гори.

Жар расцветает под его кожей, невидимый, но я чувствую его. Винсент задыхается, пытается отдёрнуться от ничего, но теневые цепи держат его крепко.

Жар нарастает. Пот выступает у него на лбу, стекает по вискам. Его дыхание становится быстрее, мельче.

Потом он кричит, сырым, рвущимся звуком, который отскакивает от стен. Он бьётся в теневых цепях, извивается, пытаясь сбежать от огня, который существует только в его собственном разуме.

– Хватит, – умоляет он. – Пожалуйста. Хватит.

Я не позволяю им остановиться ещё очень долго.

Потом, наконец, жар исчезает. Призрачное пламя гаснет и умирает, а он остаётся задыхающимся, дрожащим, целым, но разбитым.

Я подплываю ближе и кладу руку ему на грудь, поверх сердца. Оно колотится о мою ладонь, как пойманная птица.

Он обмякает в теневых цепях, рыдая, а я отступаю в угол, где тени гуще всего. Я буду ждать. Я хорошо умею ждать. Я ждал её дольше, чем он способен представить.

И когда она вернётся, я буду здесь.

Готовый к большему.

ГЛАВА 14

СЕРА

Моя очередь.

Винсент находится в моём подвале уже почти двое полных суток, и я проявила более чем достаточно терпения.

Спичка вспыхивает в моей руке, серой и жаром, и я подношу её к кончику сигары, пока табак не схватывается, не начинает тлеть и гореть. Я затягиваюсь и тут же жалею об этом. Вкус горький и резкий, он липнет к языку.

А запах… Запах возвращает меня в ту ночь.

Но мне нужны плохие воспоминания, чтобы сделать то, что я собираюсь сделать.

Мои собственные шрамы покалывает. Те, что на спине, на бёдрах, на животе, на нижней стороне груди. В форме сигары, вдавленные в мою кожу рукой Винсента, пока он говорил мне, что я ничто, в том переулке в Канзас-Сити. Сейчас они пульсируют фантомным жаром, словно узнают ритуал, разворачивающийся вокруг них.

Некоторые из этих шрамов были вырезаны, изменены ножом Джеймса и превращены в маленькие сердечки, отпечатавшиеся на моей коже. Насилие, отлитое в любовь, отнятие, превращённое в дар.

Я выдыхаю, и серый шлейф дыма плывёт по подвалу.

Винсент смотрит на меня из своих теневых цепей. Глаза у него красные, опухшие, зрачки расширены от страха. Он висит, как туша в мясной лавке, ожидая последнего разреза.

Но это новое.

Это моё.

И я не стану торопиться.

Я держу сигару между пальцами, изучая уголёк на её кончике. Он светится, как маленькая зловещая звезда. Дым вьётся вверх, тонкий и серый, и я смотрю, как он поднимается, пока не растворяется в тенях наверху.

– Продолжим, – говорю я. – Есть что-нибудь, что ты хочешь сказать мне сначала?

– Это что-нибудь изменит? – хрипит Винсент.

– Здесь? Совсем нет, но, возможно, поможет тебе там, куда ты отправишься дальше.

Он молчит, только смотрит на меня.

Я передаю сигару Эдди. Его пальцы касаются моих, когда он берёт её, и я чувствую его тепло, его устойчивость. Он не отшатывается от того, что мы собираемся сделать. Он со мной во всех возможных смыслах.

Я поворачиваюсь к столу, где ждёт страпон.

Чёрная кожа, пряжки, ремни. Я провожу по ним пальцами, ощущая фактуру, податливость. Гигантский дилдо лежит рядом, тот самый чёрный, метровый, который я получила на девятнадцатый день рождения, тот самый, который Папочка высунул из вентиляции в моей спальне, когда ещё не был полностью сформирован, и которым я трахала себя. Частью его, по крайней мере.

Он тяжёлый, когда я поднимаю его, оружие, замаскированное под игрушку. Я точно знаю, каким будет ощущение, когда он войдёт в Винсента.

Я влезаю в страпон. Кожа ложится на мои бёдра, и я туже затягиваю ремни, защёлкивая пряжки на месте. Вес дилдо тянет вперёд, противовес моему собственному телу, словно второй позвоночник. Я поправляю его, задаю угол, убеждаюсь, что он закреплён.

Когда поднимаю взгляд, все глаза в комнате прикованы ко мне.

Джеймс прислоняется к стене, скрестив руки на груди, его улыбка – лезвие. Он ждал этого, буквально вибрируя от предвкушения. Его руки подёргиваются по бокам, одна уже сжимает нож.

Эдди стоит у верстака, всё ещё держа сигару в руке, взгляд у него тёмный.

Папочка – тень, обвивающаяся вокруг меня, терпеливо наблюдающая, его присутствие давит на мою кожу. Я чувствую его в воздухе, которым дышу, в биении собственного сердца.

Винсент начинает плакать.

– Есть что-нибудь, что ты хочешь сказать мне сейчас? – спрашиваю я его.

– Пожалуйста, – шепчет он. – Пожалуйста, я сделаю всё что угодно.

– Ты уже сделал всё, – говорю я. – А это квитанция.

Я жду, что он скажет ещё что-нибудь или попытается дать задний ход, чтобы выбраться из этого, но он продолжает всхлипывать.

Забираю сигару у Эдди, и её кончик светится красным, голодным. Я иду к Винсенту, дилдо покачивается с каждым шагом, маятник, отсчитывающий время до нуля. Он пытается извиваться, отодвинуться, но ему некуда деваться. Теневые цепи держат его раскрытым, распятым и уязвимым. Руки вытянуты над головой, ноги разведены в стороны.

Я останавливаюсь перед ним, снова затягиваюсь сигарой, задерживаю дым в лёгких и чувствую, как он жжёт. Потом наклоняюсь и выдыхаю дым ему в лицо. Он кашляет, давится, глаза слезятся.

– Помнишь, как ты говорил, что я ничто, пока насиловал меня? – спрашиваю я. – Я и сейчас ничто?

Подношу сигару к его груди и вдавливаю уголёк в кожу чуть ниже ключицы.

Звук, который он издаёт, – не человеческий. Это влажный, рвущийся вой, который заполняет подвал и отскакивает от стен. Поднимается запах горелой плоти, сладкий и едкий, и я держу сигару там, считая до пяти, наблюдая, как кожа чернеет, вздувается волдырём и расходится. Края ожога загибаются внутрь, белые и сырые.

Мои собственные шрамы покалывает, острый, электрический импульс проходит от груди прямо сквозь позвоночник. Я чувствую его боль и свою собственную, спутанные вместе, неразделимые. Ближе к нему я не чувствовала себя никогда, и я это ненавижу. Ненавижуего. Ненавижу то, как моё тело помнит, что он сделал, даже сейчас, даже когда именно я держу огонь и член.

Отнимаю сигару. Я оставила идеальный круг, красно-чёрный, уже мокнущий.

Винсент снова кричит, звук застревает у него в горле, когда сигара находит новый участок кожи. Его плечо, потом мягкая плоть чуть выше соска, потом изгиб рёбер.

Я нахожу ритм: прижать сигару, удержать, смотреть, как он горит. Новое место, новый крик. Его грудь превращается в созвездие свежих ран, каждая – звезда на карте его наказания. После десяти, после двадцати я сбиваюсь со счёта. Потом перестаю считать и начинаю чувствовать.

Жар сигары у моих пальцев. Вибрацию его криков в воздухе. Запах его страха, его крови и его горящей плоти. Всё сливается в тёмную симфонию.

Его грудь – руины. Его тело – руины. Он – руины, и это я сделала его таким.

Он обмякает в цепях, тело дрожит. Голова свешивается вперёд, подбородок касается груди, и он плачет, беззвучные слёзы падают в темноту.

Но я ещё и близко не закончила. Я снова передаю сигару Эдди, обхожу Винсента и выравниваю дилдо напротив его задницы.

Со смазкой или без смазки? Вот в чём вопрос, вернее, был вопрос, но с этим гигантским дилдо и с тем, что я хочу с ним сделать, я решила: да, смазка мне нужна, и моя свита уже об этом позаботилась. Оно покрыто вазелином. Маленькая милость с моей стороны, полагаю, но это скорее для меня, чем для него.

Я уже собираюсь вонзиться в него, когда раздаётся звонок в дверь.

Моё сердце замирает. Лёгкие сжимаются.

Кто, блядь, у двери?

ГЛАВА 15

СЕРА

В дверь снова звонят.

Звук такой обычный, такой домашний. Он прорезает густую тишину подвала, дымку сигарного дыма и предвкушение, и бьёт мне прямо между глаз.

На одну секунду мы все замираем.

Опухшие глаза Винсента мечутся к потолку. Голова Джеймса резко вскидывается, его улыбка исчезает. Эдди неподвижно замирает, сигара всё ещё дымится между его пальцами. Даже тени в углу Папочки, кажется, перестают дышать.

А потом мир снова срывается в движение, слишком быстрое, неправильное.

В дверь снова звонят, затем следует настойчивый стук, а потом громкий голос:

– Полиция! Открывайте!

– Блядь, – шепчу я.

Мои руки хватаются за страпон раньше, чем мозг успевает полностью включиться. Пряжки холодные под пальцами, я вожусь с ними с отчаянной, неуклюжей торопливостью. Чёрный дилдо тяжело покачивается, пока я борюсь с ремнями.

– Снимите это, – шиплю я, скорее себе, чем кому-то ещё.

Эдди оказывается рядом со мной в два шага. Он молчит. Его пальцы находят пряжки и работают с ними со спокойной, точной скоростью. Страпон ослабевает и падает. Вес исчезает, и я вдруг чувствую себя лёгкой, оторванной от земли, словно паника в любую секунду подхватит меня и унесёт.

– План, – говорю я, голос низкий и напряжённый. – Сейчас же.

Джеймс уже у подножия лестницы, прислушивается.

– Двое.

– Папочка, – говорю, поворачиваясь к теням. – Заткни его. Ни звука.

Тьма в углу шевелится. Низкий, резонансный гул наполняет воздух, и его сила обвивается вокруг Винсента, как змей. Рот Винсента открывается в беззвучном крике, глаза закатываются, и тени Папочки бросаются ему в горло.

– Джеймс, кухня, – приказываю я. – Если ты мне понадобишься…

– Я услышу зов, моя Королева, – ухмыляется он, вспышкой белого в полумраке.

– Эдди.

Он уже поднимается наверх и направляется к задней двери, той, что ведёт в заросший двор.

– Я подойду с улицы, «просто оказался по соседству». Дай мне минуту.

И он исчезает, задняя дверь за ним тихо щёлкает.

В дверь звонят снова.

Я заставляю себя вдохнуть, задерживаю воздух и медленно выдыхаю. Запускаю руки в волосы, пытаясь выглядеть просто небрежно растрёпанной, а не так, будто только что собиралась совершить тот же самый грех, который совершили против меня.

Взлетаю по ступенькам через одну, босые ноги бесшумны на дереве. Иду к входной двери, приглаживаю ладонями легинсы, стираю пот с верхней губы и натягиваю выражение, которое довела до совершенства для таких моментов. Растерянная, немного раздражённая и в основном невинная.

Я поворачиваю замок и открываю дверь.

Двое полицейских в форме стоят на моём крыльце на фоне серого вечернего неба, один молодой, второй старше. Молодой выглядит неловко, его рука лежит рядом с ремнём.

– Сера Вэйл? – спрашивает старший, его голос вежливый, но твёрдый.

– Да? – я превращаю это в вопрос, чуть-чуть расширяя глаза. – Всё в порядке?

– Мы ищем Винсента Хэрроу. Вы видели его в последнее время?

Ложь выходит гладко и легко:

– Винсента? Нет. Я его не видела… – позволяю голосу сойти на нет и добавляю в него оттенок настороженного дискомфорта: – А что? Он пропал?

Старший полицейский скользит взглядом по моему лицу, моей позе, пространству за моей спиной.

– Он должен был отметиться у нас. Не отметился. Он остановился в Богоматери Скорбящей, но отец Нолан его не видел, – он прищуривается. – Сказал, что, если с ним что-нибудь случится, скорее всего, это будете вы.

– Я? – скрещиваю руки на груди, жест защитный, уязвимый. – Но я весь день была здесь. У меня выходной. Я ничего не знаю о Винсенте.

Взгляд Миллера скользит мимо меня в тёмный коридор.

– Не возражаете, если мы войдём, мэм? Просто чтобы убедиться.

Кровь стынет у меня в жилах.

– В этом нет необходимости. Уже поздно, и мне некомфортно…

– Это займёт всего минуту.

За моей спиной раздаётся едва слышный шаг, Джеймс на кухне. Воздух стягивается туго от его раздражения и моего.

– Послушайте, офицеры, я не знаю, где Винсент, – говорю я ровно. – Если вы мне не верите, у меня есть камера вон на том дереве, направленная на мою машину на подъездной дорожке, – указываю на то самое дерево, камера с этого ракурса прекрасно видна, – и она докажет, что я весь день отсюда не уезжала и что домой с работы приехала поздно вчера вечером. Камеры в «Gas N' Go» докажут, что я была там большую часть своей смены вчера. Я с радостью достану для вас эти записи.

Слава Богу, и Джеймсу, и Эдди хватило ума припарковать свои машины в другом месте. Иначе их автомобили только вызвали бы ещё больше вопросов.

– Здесь какие-то проблемы?

Голос Эдди, спокойный и властный, доносится с тротуара. Руки у него в карманах кожаной куртки, и выглядит он так, будто просто вышел на вечернюю прогулку и наткнулся на сцену.

Старший офицер оборачивается, вскинув брови.

– Детектив Кроу.

– Заместитель Миллер, – Эдди кивает, поднимаясь на моё крыльцо, едва заметным, защитным движением вставая так, что его тело оказывается чуть между мной и полицейскими. – Что происходит?

– Проверяем, всё ли в порядке с Винсентом Хэрроу. Винсент назвал имя мисс Вэйл на случай, если пропадёт. Мисс Вэйл говорит, что его не видела.

– Значит, не видела, – говорит Эдди мягко, но в его тоне нет места для споров.

– При всём уважении, детектив, мы хотели бы убедиться в этом сами.

Выражение лица Эдди каменеет, коллега сменяется начальником.

– У вас есть ордер, заместитель?

– Нет, сэр. Это всего лишь проверка…

– Тогда у вас нет права здесь находиться, – говорит Эдди, и его голос опускается до того тихого, опасного регистра, который я слышала всего несколько раз. – Мисс Вэйл ответила на ваши вопросы. Хэрроу здесь нет. Если у вас есть достоверная информация, что он здесь, получите ордер. А до тех пор оставьте её в покое.

Молодой офицер смотрит себе под ноги.

Наконец Миллер коротко, напряжённо кивает.

– Простите за беспокойство, мисс Вэйл.

Его глаза в последний раз встречаются с моими, и я вижу это в них. Сомнение, неразрешённое подозрение. Он не собирается это отпускать.

– Спасибо, офицеры, – мой голос звучит тихим, облегчённым шёпотом.

Они разворачиваются и идут обратно к патрульной машине. Эдди вежливо машет мне и начинает уходить, пока я стою на крыльце и смотрю.

Задние огни машины вспыхивают, и они отъезжают, исчезая в темноте.

Я не двигаюсь, пока звук двигателя не растворяется полностью.

Когда Эдди снова выскальзывает из теней, я говорю:

– Они вернутся. Или поставят дом под наблюдение. Они не убеждены.

Хрупкое ощущение контроля, которое я выстроила в подвале, разбито. Внешний мир положил палец на подоконник и пытается поддеть его, чтобы открыть.

Я поворачиваюсь и иду обратно в дом, по коридору, к двери в подвал. Эдди следует за мной, закрывая и запирая дверь за собой.

Ритуал нарушен. Настрой исчез, сменившись острым, металлическим страхом.

Но Винсент всё ещё внизу.

И моя ярость всё ещё здесь, только горячее от того, что её прервали.

Я останавливаюсь наверху лестницы в подвал и оглядываюсь на Эдди.

– Как думаешь, сколько у нас времени?

Он встречает мой взгляд, лицо у него мрачное.

– Зависит от того, что именно Винсент им сказал. У них может быть достаточно, чтобы пойти за ордером.

Киваю и снова начинаю спускаться по лестнице.

Игра изменилась. Теперь мы не просто пытаем человека.

Мы бежим наперегонки со временем.