Текст книги "Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)"

Автор книги: Холли Райан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 39 страниц)

ГЛАВА 16

СЕРА

Глаза Винсента находят мои, когда я спускаюсь по лестнице, и в них я вижу вспышку чего-то глупого.

Надежды. Он слышал дверной звонок. Слышал голоса. Думает, что спасение возможно.

Ёбаный идиот.

Джеймс и Эдди спускаются за мной. Папочка стоит у печи столпом холодной тени.

– У нас нет времени на марафон, – говорю я ровным голосом. – Нужно, чтобы он исчез. Скорее.

– Пуля, – предлагает Джеймс. – Быстро. В член.

Это быстро и окончательно, но недостаточно. Пуля – это точка. А мне нужно многоточие, затяжной крик, который будет отдаваться в костях этого дома ещё долго после того, как мудак перестанет дышать.

– Нет, – говорю с улыбкой. – Кастрация. Это медленнее, грязнее. Ровно то, чего он заслуживает.

Винсент хнычет.

– Он будет кричать, – говорит Эдди. – Услышать может весь квартал, а те офицеры могут расспрашивать соседей либо до того, как вернутся сюда, либо после.

– Сможешь снова его заткнуть? – смотрю на Папочку.

Тени вокруг папаши сгущаются, уплотняясь в щупальца абсолютной ночи. Они скользят по полу, бесшумные, как масло, и обвиваются вокруг горла Винсента, как тёмное обещание. Ошейник из пустоты.

Глаза Винсента выпучиваются. Он пытается вдохнуть, но тени уже у него во рту, в горле, наполняют его лёгкие тишиной. Он издаёт влажный, булькающий звук, его тело напрягается в теневых цепях.

– Хорошо. Но сначала давайте его разогреем. И меня, – я поворачиваюсь к Эдди. – Джеймс, сначала сделай на нём красивые украшения, пока Эдди вытрахаeт из моей головы воспоминание о тех копах на моём крыльце.

Эдди встречает меня на середине подвала. Его руки находят мою талию, рот ищет мой, и я чувствую вкус его желания на языке. Он сажает меня на верстак и берёт с такой отчаянностью, что это похоже на поклонение.

Его член твёрдый и толстый, и, стянув мои легинсы и трусики, он скользит в мою киску так, будто всегда был там, где ему место. Я обвиваю ногами его талию, притягиваю глубже и позволяю себе почувствовать что-то, кроме ярости и паники. На мгновение я просто женщина, которую трахает мужчина, который её любит.

На мгновение я почти человек.

– Трахни меня, – шепчу ему в губы. – Трахни так, будто правда этого хочешь.

Он так и делает. Сжимает мои бёдра и вбивается в меня, жёстко и быстро, его дыхание горячее у моей шеи. Тени просачиваются из него и обвиваются вокруг меня, одно-единственное щупальце играет с моим клитором. Другое скользит вверх по его члену внутри меня и ласкает нас обоих.

Я впиваюсь ногтями в его плечи, выгибаю спину и принимаю всё, что он мне даёт. Верстак скрипит под нами. Голова откидывается назад, и я стону, звук кажется таким, будто был заперт у меня в груди годами.

Краем глаза я вижу, как Джеймс подходит к Винсенту с ножом в руке, пока смотрит, как мы ебёмся. Его эрекция упирается в чёрные джинсы, и он накрывает её ладонью. Лезвие ловит верхний свет, и я вижу в нём своё отражение, искажённое и странное, пока Эдди вколачивается в меня.

Моё тело сжимается вокруг него, каждый нерв вспыхивает и кричит. Удовольствие жестокое, такое, что оставляет синяки изнутри, такое, что заставляет гадать, ломаешься ты или наконец собираешь себя обратно.

Он кончает в меня со стоном, его тело содрогается у моего. Я удерживаю его там, ощущая, как он пульсирует, ощущая, как его сперма разливается во мне. Потом он целует меня, пока я не чувствую себя полной и цельной.

– Насильник, – говорит Джеймс, пробуя слово на языке. – Девять букв. Хорошо ляжет поперёк рёбер, айе?

Мы оба поворачиваемся к Джеймсу, который медленно приближается к Винсенту, даже не пытаясь скрыть нашу наготу. Папочка скользит за мою спину, его тени лижут мои внутренние стороны бёдер, чтобы собрать нашу смешанную сперму и протолкнуть её обратно в меня.

Я упираюсь руками в верстак, чтобы удержаться под напором его силы внутри моей киски, всё моё тело дрожит.

Винсент напрягается, пытается отстраниться от приближающегося Джеймса, но теневые цепи держат его крепко.

– Знаешь, что значит это слово, Винсент? Насильник? – он произносит его медленно, смакуя каждый слог. – Оно значит, что ты взял то, что тебе не принадлежало. Значит, что ты использовал свою власть, чтобы сломать того, кто меньше тебя. Значит, что ты трус, который не мог получить желаемое без силы.

Он прижимает кончик ножа к коже Винсента, чуть ниже грудины.

– Я вырежу это на тебе, чтобы ты запомнил, кто ты такой. Не шериф. Не мужчина. Насильник. И Ад узнает это, даже если здесь будут только четверо нас, ты и тьма.

Папочка тянет меня назад, к себе, пока его тени продолжают медленно трахать меня.

Джеймс начинает резать.

Нож острый, поэтому плоть расходится под ним, как вода, оставляя тонкую красную линию, которая наливается кровью. Винсент хнычет, дёргается, но с тенями Папочки в горле он не может кричать. Джеймс работает медленно, намеренно, от сосредоточенности высунув кончик языка между губами.

Первая буква принимает форму, изогнутую и изящную, произведение искусства.

– «Н», – говорит Джеймс. – Для ненужного. Для ничтожества. Для нечисти человеческой, которой ты являешься.

Он переходит ко второй букве.

– «А», – говорит он. – Для агонии. Для той, что ты дарил другим. Для той, что теперь станет твоей.

Третья буква.

– «С», – говорит он. – Для стервятника. Для того, как ты выслеживал. Для того, как наносил удар, когда никто не смотрел.

Он продолжает, буква за буквой, каждая сопровождается словом, приговором, осуждением. «И» – инфекция. «Л» – липкая грязь. «Ь» – мягкотелая трусость. «Н» – настоящая правда. «И» – изъян. «К» – клеймо.

К тому моменту, как он добирается до последней буквы, слово становится чётким и красным, тянется от грудины Винсента к боку. «НАСИЛЬНИК». Девять букв. Девять ран, окружённых бесчисленными ожогами от сигар. Девять истин, вырезанных на его плоти.

– Ох, о чём я только думал? – Джеймс стучит себя по лбу. – Кожа так быстро высыхает, когда ты мёртв. Лучше вырезать слово на кости.

Винсент стонет, низко, по-животному.

Джеймс лезвием ножа срезает кожу Винсента, обнажая белую поверхность рёбер под ней, и начинает резать снова.

Звук здесь другой: скрежет, царапанье, глубокая вибрация, которая проходит сквозь тело Винсента и заставляет его дрожать.

– «Н», – снова говорит Джеймс, его нож скребёт по кости. – Для напоминания. Даже если ты забудешь, кость всё равно будет нести метку того, кто ты такой.

Он вырезает остаток слова на его рёберных костях, буква за буквой, каждый штрих – постоянство, которое переживёт его кожу, его мышцы, саму его жизнь.

Когда Джеймс заканчивает, он бросает мне одичалую ухмылку.

Я стону и от красоты этого зрелища, и от пустоты, которую чувствую, когда Папочка выходит из меня и отстраняется.

Моя очередь закончить это. Моя очередь начать что-то новое.

Я подхожу к Джеймсу и забираю нож из его руки, рукоять тёплая от его хватки. Винсент смотрит на меня, и он ни черта не может сделать с тем, что будет дальше. У меня было так много планов для его пытки, но придётся обойтись этим.

Я срезаю с него штаны и задеваю кожу под ними.

Его жалкий съёжившийся член болтается между ног.

Я хватаю его и натягиваю кожу.

Первый разрез неглубокий, только чтобы рассечь кожу, и тонкая красная линия наливается кровью. Винсент дёргается, всем телом сводится в спазме, но тени держат его крепко, душат его крик, превращая в приглушённое хныканье.

Я режу глубже.

Лезвие рассекает плоть, находит тяж30, его корень, и он оказывается прочнее, чем я ожидала. Я пилю взад-вперёд, рука горит от усилия. Теперь кровь льётся, горячая и внезапная, стекает по моей ладони, запястью, брызжет на пол.

Винсента яростно трясёт, спина выгнута дугой. Лицо багровое, вены вздулись на лбу. Тени дают ему дышать ровно настолько, чтобы удержать в сознании, чтобы он продолжал чувствовать.

Последний разрез – это поворот, отсечение. Что-то поддаётся с влажным, резиновым щелчком.

И всё кончено.

Я держу в руке маленький окровавленный кусок плоти, тёплую и незначительную вещь, достаточно высоко, чтобы он видел её своими выпученными глазами. Потом роняю его на пол с мокрым шлепком и отступаю.

Кровь теперь течёт рекой, разливаясь у него между ног, собираясь на полу тёмной, глянцевой лужей под голой лампочкой наверху. Его грудь вздымается рваными, мелкими рывками. Глаза застыли на потолке, уже теряют фокус, но сердце всё ещё бьётся, выкачивая его жизнь на землю.

Поворачиваясь ко мне, Джеймс гладит свой напряжённый член сквозь джинсы.

– Ебать, – выдыхает он, голос густой от похоти. – Посмотри на себя, Молитва. Королева Тьмы.

Эдди стягивает с себя рубашку, теперь уже полностью обнажённый, его глаза ни на миг не отрываются от моих. От него исходит голод. Он сокращает расстояние и целует меня, глубоко и грязно, со вкусом дыма и меди. Его руки в моих волосах, притягивают меня ближе.

Тени Папочки отпускают горло Винсента, потому что кричать ему уже слишком поздно. Его прохладные, шёлковые щупальца обвиваются вокруг моих лодыжек, запястий, бёдер, ласкают мой клитор и трахают меня внутри так жёстко, что моё тело дёргается вперёд.

Я опускаюсь на колени прямо здесь, в тёплой, растекающейся луже крови Винсента.

Джеймс толкает меня вперёд, мои ладони опускаются в скользкую, липкую влагу. Эдди передо мной, дрочит свой член, снова невозможным образом твёрдый. Я беру его в рот, вкус его и меня после нашего недавнего траха смешивается с металлическим привкусом крови, о которой я даже не понимала, что она испещрила мои губы. Джеймс входит в меня сзади одним жёстким, идеальным толчком. Я вскрикиваю вокруг Эдди, звук приглушённый, вибрирующий сквозь нас обоих.

Папочка повсюду. Его тени перебирают мой клитор, вылизывают соски до болезненных пиков и качаются внутри меня вместе с членом Джеймса.

С громким стоном Эдди кончает мне в рот. Я сглатываю всю его солёную сперму, и он опускается, чтобы поцеловать меня, делясь вкусом. Джеймс вколачивается в меня, его хрипы громко звучат у меня на ухе, пальцы впиваются в мои бёдра, оставляя синяки. Когда он кончает, он держит меня там, прижатую, пока тени Папочки не берут верх, двигаясь внутри меня в медленном, глубоком и нечеловеческом ритме.

Я наполнена. Совершенно, полностью. Принадлежащая им всем сразу.

Это наше славное таинство, марафонский ритуал крови и похоти.

Оно питает нашу потребность непрерывными циклами. Когда один оргазм угасает, я уже тянусь к следующему. Когда один член кончает, через несколько секунд он уже снова твёрдый.

Это бесконечно. Это идеально.

Я теряю понимание, кто где, что плоть, а что тень. Меня трахают на четвереньках в крови мёртвого мужчины. Меня поднимают и прижимают к стене, Джеймс снова входит в мою киску, пока Эдди смотрит, яростно дроча, с остекленевшими от удовольствия глазами. Потом Папочка укладывает меня обратно на окровавленный пол, его бесформенный вес надо мной, между моих бёдер, внутри моей задницы.

Джеймс приставляет нож к моему бедру и вырезает сегодняшнюю дату. Лезвие впивается ровно настолько, чтобы защипало, яркая линия огня расцветает на моей коже, и я выгибаюсь навстречу этому, навстречу ему, навстречу им всем. Кровь выступает в неглубоком порезе, обводя дату, как обещание, выгравированное красными чернилами.

День, когда моя месть достигла вершины.

Глаза Джеймса впиваются в мои, эта мальчишеская ухмылка рассекает его лицо, когда он наклоняется и слизывает кровь с раны, заставляя меня дрожать от его языка.

Эдди обводит изгиб моей груди, его большой палец кружит вокруг соска, заставляя меня хныкнуть. Наклоняясь, чтобы втянуть сосок в рот, он опускает пальцы ниже, присоединяясь к теням Папочки у моего клитора, они трут в унисон, пока я не начинаю выгибаться под двойной атакой, а давление нарастает, как буря в венах.

Папочка пульсирует глубже в моей заднице, его сущность растягивает меня, наполняет этим горячо-холодным, чешуйчатым вторжением, которое ощущается как утопание в полуночи. Он пожирает меня, его тени обвиваются туже, двигаются в такт обновлённому ритму Джеймса в моей киске.

Я чувствую Папочку повсюду: в своём разуме, щупальцами, которые обвивают моё горло почти до удушья, заставляют запрокинуть голову, чтобы Джеймс мог завладеть моим ртом в поцелуе из зубов, крови и отчаяния.

Кровь под нами остывает, становится липкой, напоминание о конце Винсента, но это лишь обостряет всё. Металлический запах смешивается с потом и сексом, скользкое трение тел на поле боя, которое мы объявили нашей постелью.

Эдди садится верхом у моей шеи и кончиком члена приоткрывает мне рот. Я принимаю его внутрь и втягиваю щёки, жёстко сосу, пока тьма не затмевает синеву в его глазах.

Тогда я распадаюсь, разбиваюсь с криком, наполовину эйфорией, наполовину экстазом, моё тело сжимается вокруг них всех. Джеймс следует за мной, низко рыча, когда изливается внутри меня, помечая изнутри. Яйца Эдди шлёпают меня по подбородку, когда он подаётся бёдрами, его разрядка горячими полосами стреляет мне в горло. Папочка задерживается, растягивая последние содрогания, пока я не становлюсь безвольной, дрожащей, совершенно опустошённой.

Мы валимся в клубок теней и крови, комната воняет нашим нечестивым причастием. Я лежу там, глядя в потолок, чувствуя, как дата на бедре пульсирует, словно сердцебиение.

Винсент уже давно перестал дышать. Он – бледная, пустая оболочка в огромном тёмном озере собственного создания.

Мы лежим так мгновение, задыхаясь, переплетённые вместе в остывающей крови.

Потом Джеймс садится, его глаза яркие. Он достаёт костную пилу из своего ящика с инструментами рядом с верстаком. Маленькая, жестокая штука с злыми зубцами. Он подходит к телу Винсента и несколькими точными движениями отпиливает несколько костей, но оставляет его «татуированные» рёбра нетронутыми.

Он приносит их к верстаку, истекающие кровью, и проволокой связывает в грубый, зазубренный венец.

Затем преподносит его мне с изяществом, опускаясь передо мной на колено в крови.

– Ваша корона, моя Королева.

Я беру её, и она тяжелее, чем я ожидала.

Надеваю её на голову и встаю, и моя свита поднимается вместе со мной. Мы – живая картина из крови, костей и утолённого желания.

Я смотрю на разрушенное тело Винсента, затем на мужчин, которые помогли мне его сломать.

– Королева, – говорит Джеймс, и голос у него благоговейный.

– Восстала, – заканчивает Эдди, его рука находит мою.

Тени Папочки обвиваются вокруг моих лодыжек.

Я омыта кровью своего врага. Я коронована его костями.

Наконец-то всё завершено.

ГЛАВА 17

ЭДДИ

Винсент Хэрроу мёртв.

История всплывает по частям, по моему замыслу. Заголовки гласят:

«ШЕРИФ УБИЛ ЖЕНУ И ПОДСТАВИЛ СЕРИЙНОГО УБИЙЦУ»

Криминалистический анализ места преступления Эвелин подтвердил всё. Слишком большой отпечаток ладони, любительски нанесённый лак, порезы, которые шли против тела, а не следовали ему. Винсент использовал пропавший нож из мясницкого блока в собственном доме. Он оставил его на дне своей дорожной сумки, стоявшей на скамье в церкви Богоматери Скорбящей.

Он считается «в бегах». Его репутация валяется на самом дне канавы, а главное, – его тело никогда не найдут.

Дело Алого Палача официально закрыто, все четырнадцать жертв подтверждены как дело рук Аллена Уэбба, работника морга, ныне покойного и больше ни для кого не представляющего угрозы. Его тело нашли благодаря анонимной записке, которую написал я, подробно указав, где его можно найти, и разбросав по тексту конкретные детали его убийств, чтобы всё выглядело правдоподобно. Папка дела достаточно толстая, чтобы стоять вертикально у меня на столе. Я подписал последнюю страницу, закрыл её и впервые за годы наконец почувствовал хоть какое-то удовлетворение.

Сера уже выглядит иначе.

Я заметил это на утро после смерти Винсента, когда она спустилась за кофе и остановилась в дверях кухни, и что-то в её лице изменилось. Напряжение, которое она носила в челюсти, то самое, из-за которого кажется, будто она постоянно сжимает зубами что-то острое, ослабло. Её плечи опущены чуть ниже, и теперь она носит тайную улыбку.

Она всё ещё Сера. Всё ещё сильная, всё ещё в броне, всё ещё способная одним предложением содрать с мужчины кожу. Но двигатель, работавший с того дня, как я её встретил, переключился на более устойчивый режим, и разница видна в том, как она дышит, словно её лёгкие наконец поверили, что воздух стал менее отравленным теперь, когда Винсент остался в прошедшем времени.

Я не настолько наивен, чтобы думать, будто убийство Винсента исцелило её. Исцеление так не работает, но вес теперь другой. То, что она несла, не исчезло, но оно больше не живое, больше не растёт, больше немужчина.

Теперь это воспоминание. Воспоминания тяжёлые, но они конечны. Они тускнеют, даже те, что о моей сестре.

Я попросил Серу сходить со мной к ней на кладбище. Не ожидал, что она бросит всё и скажет: «Пойдём прямо сейчас», но вот мы здесь.

Когда мы подходим к надгробию Лили, Сера встаёт рядом со мной, так близко, что наши руки соприкасаются. Она ничего не говорит. Не задаёт вопросов. Просто стоит рядом, твёрдая и присутствующая, её чёрные волосы развеваются на ноябрьском ветру, и ждёт, пока я буду готов.

Сегодня днём кладбище почти пустое. На дальнем краю кладбища рабочий убирает листья воздуходувкой, её гул создаёт что-то вроде белого шума, из-за которого тишина между нами ощущается не давлением, а пространством.

– Это могила Лили, – её имя странно лежит у меня во рту, как слово на языке, на котором я когда-то говорил свободно. – Моя сестра, на четыре года младше.

Сера кивает. Она смотрит на надгробие так, будто текст на нём содержит больше информации, чем видно на поверхности.

ЛИЛИ КРОУ.

ЛЮБИМАЯ ДОЧЬ И СЕСТРА.

УШЛА СЛИШКОМ РАНО.

– Она только что окончила юридический факультет, и это была моя вина. Я всё детство заставлял её смотреть «Закон и порядок», – я замолкаю. – Она хотела стать прокурором. Хотела сажать плохих мужчин в клетки.

Ветер усиливается. Листья скользят по умирающей траве.

– Какой-то тип к ней приставал. Преподаватель. Она позвонила мне из-за его странного поведения, сказала, что уже сообщила о нём в полицию, а я сказал ей всё документировать. Потом этот мужчина её изнасиловал… и ничего не произошло, – слова выходят ровными, хотя душат меня. – Когда я был молодым и глупым, я думал, что все получают справедливость, что система работает, что именно для этого и существует закон.

Я замолкаю. Воздуходувка садовника меняет тон, когда он отходит дальше.

– Система не сработала. У его семьи были деньги и влияние, и… она покончила с собой.

Вот оно. Факт, который я носил в себе годами, валун, который каждое утро толкал в гору, надевая значок и притворяясь, что система, подвёвшая мою сестру, всё ещё стоит того, чтобы ей служить. Сказано вслух, на кладбище, рядом с женщиной, которая точно знает, каково это, когда тебя ломает мужчина, которого мир отказывается наказывать.

– Я должен был сделать больше, чтобы помочь ей. Я сказал ей довериться системе, потому что моя вера в процесс, на который она рассчитывала, стала той самой верой, что сломала её, когда процесс провалился.

Я сказал ей, что закон её защитит, но закон её проигнорировал. А потом её не стало.

Такую вину невозможно игнорировать, когда она такая плотная, такая тяжёлая.

Пальцы Серы переплетаются с моими с твёрдостью, которая ощущается не столько как утешение, сколько как присутствие рядом. Она не пытается сделать лучше. Она просто отказывается позволить мне стоять здесь одному.

– Я ношу эту вину, – говорю ей, потому что она заслуживает всей правды, а вся правда уродлива. – Каждый день я ношу вину за то, что был человеком, который сказал ей, что система работает. Я был её старшим братом. Она мне поверила. А я ошибся.

Сера долго молчит. Ветер проходит по кладбищу, пригибает траву, доносит далёкий шум машин теперь, когда воздуходувка стихла.

– Ты когда-нибудь думала об этом? – спрашиваю я.

Вопрос вырывается раньше, чем я успеваю оценить, насколько он уместен, не слишком ли это, не из тех ли это вопросов, за которые тебя вполне заслуженно могут ударить, когда ты спрашиваешь пережившую изнасилование женщину, думала ли она о самоубийстве, стоя над могилой жертвы изнасилования, которая сделала это.

Но Сера не живёт по тем же социальным правилам, что весь остальной мир, и мне нужно знать.

– Нет, – говорит она. – Ни разу.

Я жду, потому что чувствую, что за этим стоит гораздо больше.

– Ярость была сильнее беспомощности, – говорит она ровным голосом. – С того момента, как это случилось, и до момента, когда его признали невиновным, ярость была громче всего остального. Громче отчаяния. Громче той части меня, которая хотела исчезнуть, – она делает паузу. – Некоторые ломаются внутрь. Я сломалась наружу. Взрыв пошёл вовне, не внутрь. Не знаю почему. Не знаю, от чего зависит разница, почему я повернула лезвие на мир. Но я знаю, что ярость спасла меня, даже когда разрушала всё остальное.

Она сжимает мою руку.

– Ты не был неправ, когда сказал ей довериться системе, Эдди. Ты ошибался насчёт системы, но не ошибался, веря в неё. Это не одно и то же. Система подвела Лили. Ты – нет. Ты поверил ей. Был рядом с ней. Ты сказал ей, что она достаточно важна, чтобы бороться.

Её глаза встречаются с моими, тёмные, спокойные и совершенно уверенные.

– Ты знаешь, сколько женщин не получают даже этого? Знаешь, сколько женщин заявляют, а первый человек, которому они рассказывают, смотрит на них так, будто они лгут? Ты этого не сделал. Ты поверил ей с первого слова, когда она рассказала тебе об этом типе. Это значило больше всего остального.

Что-то меняется у меня в груди. Теснота перераспределяется, совсем немного, освобождая место для чего-то ещё рядом с собой.

Этим чем-то, возможно, является знание, что я сделал всё, что мог, с тем, что у меня было, а того, что у меня было, оказалось недостаточно, и это провал системы, а не мой.

Я ещё не уверен, что до конца в это верю. Но я верю, что Сера в это верит, и пока этого достаточно.

– Ты бы ей понравилась, – я опускаю взгляд на надгробие Лили и выдыхаю.

– Она, скорее всего, решила бы, что я безумна, – уголок рта Серы дёргается.

Я тихо смеюсь и притягиваю её ближе, обнимая за плечи.

– Возможно, и это тоже. Но ты бы всё равно ей понравилась. Ей нравились люди, которые отказывались быть маленькими.

Ветер стихает. На мгновение кладбище становится совершенно неподвижным, и единственный звук – тихий, ритмичный пульс связи, которая привязывает меня к тьме.

Я смотрю на Серу, женщину, которая въехала в больной город с целью и выжгла его дочиста. Она – прекрасное оружие. Свирепая Королева.

– Что дальше? – тихо спрашиваю я.

Она вдыхает и задерживает воздух на несколько ударов, прежде чем выдохнуть.

– Пока не уверена. Хочу ли я снова быть библиотекарем или хочу чего-то другого? Хочу ли остаться в «Gas N' Go», где смогу присматривать за этим городом, или хочу попробовать карьерный путь, о котором всегда думала?

– Какой?

– Писать эротическую прозу, как я делала в Канзас-Сити пять лет, или… ветеринарная медицина, – говорит она с мягкой улыбкой. – Книги и животные всегда были моими слабостями.

Я моргаю. То, о чём вчера говорили некоторые ребята из шерифского управления, встаёт на место, и я понимаю, что у меня есть идеальный подарок для моей Королевы. Но ей придётся подождать. Сегодня день Лили. Сегодня день горя и вины и медленной, неохотной работы над тем, чтобы позволить кому-то помочь мне нести то, что я столько времени нёс один.

Может быть, завтра.

От этой мысли моё сердце начинает биться быстрее. Холод под моей кожей гудит в ответ, и, клянусь, я чувствую, как внимание Азраэля обостряется чем-то, что, возможно, является одобрением.