Текст книги "Пена. Дамское Счастье"

Автор книги: Эмиль Золя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 54 (всего у книги 55 страниц)

Жан и Пепе не отходили от Денизы, совсем как в первый день в Париже, после утомительного переезда из Валони. В огромном магазине они смущались и, как в детстве, держались в тени «маленькой мамы». Троицу провожали взглядами – два высоких парня рядом с хрупкой девушкой, бородатый Жан и Пепе в школьной форме выглядели забавно, и люди повторяли:

– Это ее братья.

Дениза отправилась на поиски продавца в тот момент, когда на галерее появились Муре с Бурдонклем. Октав молча остановился рядом с девушкой, но не успел произнести и слова, как мимо продефилировали госпожа Дефорж и госпожа Гибаль. Анриетта с трудом сдержала охватившую ее дрожь. Она посмотрела на Муре, потом на Денизу. Оба взглянули на Анриетту, и этот безмолвный разговор среди людской толчеи стал одной из тех развязок, какими часто заканчиваются великие истории любви. Муре отправился дальше, Дениза с братьями остались в отделе. Госпожа Дефорж узнала в сопровождающей ее помощнице маркизу де Фонтене – с желтой цифрой на плече и одутловатым, землистым, как у прислуги, лицом – и произнесла раздраженным тоном, обращаясь к госпоже Гибаль:

– Вы только посмотрите, во что он превратил несчастную девушку… Это просто скандал, ведь она маркиза, а прислуживает продажной девке, следует за ней по пятам, как собачонка!

Анриетта постаралась взять себя в руки и предложила совсем другим тоном:

– Давайте посмотрим, что устроили в отделе шелков, – зрелище, должно быть, занимательное.

Этот отдел напоминал большую спальню, задрапированную белым по приказу белокожей хозяйки, влюбленной в свою красоту. В помещении присутствовали все оттенки нагого тела, бархат бедер, тонкий шелк ляжек и сверкающий атлас грудей и шеи. Бархатные полотнища натянули между колоннами, шелка и сатины выделялись на молочно-белом фоне металлическим и фарфоровым блеском. Рядом в виде малых арок ниспадали плотные тафта и шелк, фуляры и легкие сюра, передававшие всю гамму оттенков женской кожи – от молочной белизны блондинки родом из Норвегии до впитавшей солнце золотистой белизны рыжеволосой уроженки Италии или Испании.

Фавье отмерял белый фуляр для элегантной постоянной покупательницы, которую между собой продавцы именовали «красоткой». Женщина много лет посещала «Дамское Счастье», но никто ничего о ней не знал, даже имени и адреса. Никто и не пытался выяснить хоть какую-нибудь деталь, хотя при каждом появлении незнакомки все выдвигали гипотезы. Просто так, развлечения ради. Она похудела – пополнела – хорошо выспалась – поздно легла накануне. Воображаемые подробности жизни таинственной дамы, внешние события, душевные переживания толковались на разные лады. В этот день она выглядела очень веселой, и Фавье проводил ее до кассы, а вернувшись, поделился соображениями с Ютеном:

– Возможно, дама снова выходит замуж.

– Разве она вдова? – удивился тот.

– Понятия не имею, но вы должны помнить ее в трауре… Есть еще один вариант – выигрыш на бирже…

Они помолчали, потом Фавье подвел итог:

– Впрочем, это ее личное дело… Не все, кто сюда приходит, делятся с нами секретами.

Ютен не поддержал разговор. Выглядел он печальным, и тому была веская причина. Накануне у него состоялось бурное объяснение с дирекцией, и он понял, что обречен. После закрытия большого базара его уволят. Положение Ютена в торговом доме пошатнулось не сегодня: последняя инвентаризация показала, что он не добился намеченных цифр оборота товаров. Хуже всего была незримая война, которую вели против него в отделе. Фавье, жаждавший занять место Ютена, успешно развивал подрывную деятельность. Ему уже пообещали место заведующего. Как это ни странно, Ютен, все знавший об этих интригах, не только не наградил бывшего друга пощечиной, но даже зауважал его. Фавье, с виду такой покорный, сумел выжить из «Дамского Счастья» Робино и Бутмона!

– Знаете, – не успокаивался Фавье, – а ведь она остается. Патрон сегодня при всех строил ей глазки… Готов спорить на бутылку шампанского, что остается.

Он намекал на Денизу. Сплетни вышли из берегов. Сильнее остальных волновался отдел шелков, там заключали пари и делали крупные ставки.

– Дьявольщина! – воскликнул очнувшийся от неприятных мыслей Ютен. – Ну почему я так сглупил и не уложил ее в постель?! Сейчас был бы в полном порядке…

Фавье рассмеялся, Ютен покраснел, хохотнув не слишком натурально, и добавил, в очередной раз солгав:

– Эта особа скомпрометировала меня в глазах патрона и акционеров!

Ему захотелось выместить на ком-нибудь раздражение, и он сорвался на продавцах, растерявшихся из-за наплыва покупательниц, но вдруг разулыбался: по отделу медленно прогуливались Анриетта Дефорж и мадам Гибаль.

– Дамы, вы хотите что-нибудь выбрать?

– Благодарю, не сегодня, – ответила Анриетта. – Я пришла полюбопытствовать.

В голове Ютена созрел целый план, потому он и заговорил с Анриеттой, и начал льстить ей и поносить «Счастье», правда почти шепотом. Под конец он заявил, что лучше уволится, чем станет свидетелем развала дела. Она слушала с удовольствием и предложила ему уйти к Бутмону, заведовать отделом шелков, когда «Времена года» наконец откроются. Они сговаривались, пока мадам Гибаль рассматривала товары на полках.

– Могу я предложить вам фиалки? – повысил голос Ютен, указав на стол, где лежало несколько премиальных букетов; он взял их на кассе, чтобы преподносить дамам.

– Ни в коем случае! – воскликнула Анриетта, сделав шаг назад. – Свадебные торжества обойдутся без меня.

Они поняли друг друга и расстались, улыбаясь как сообщники.

Госпожа Дефорж решила найти мадам Гибаль и удивилась, заметив ее рядом с госпожой Марти. Та вместе с дочерью Валентиной уже два часа металась по отделам, охваченная покупательским азартом и желанием потратить деньги. Подобные лихорадочные приступы лишали госпожу Марти сил и заставляли чувствовать стыд. Она уже побывала в мебельном отделе, из которого сделали просторный девичий будуар, устроив там выставку лакированных предметов. Следующей остановкой стал отдел лент и шейных платков, где между белыми колоннами был натянут белый тент. В отделе аксессуаров и позументов белая бахрома окаймляла сооружения из пуговичных плакеток и пакетиков с иголками. В отделе трикотажа толпа любовалась гигантским украшением – трехметровым названием «Дамское Счастье», «написанным» белыми носками по фону из красных. Больше всего госпожу Марти вдохновили новые отделы, она бывала на каждом открытии и обязательно что-нибудь покупала. Она провела час в отделе мод, которому нашлось место в салоне на втором этаже. Мать и дочь перемерили все шляпы, снимая их с палисандровых болванок, занимавших два стола. Это были белые шляпы, белые капоры, белые токи. Из салона госпожа Марти и Валентина спустились на второй этаж, в галерею, где находился новый обувной отдел. Здесь женщина потеряла покой при виде атласных балеток, отороченных лебяжьим пухом, замерла перед туфлями и ботильонами из белого атласа на высоких каблуках в стиле Людовика XV.

– Ах, дорогая, – лепетала она, – вы и вообразить не сумеете, какой у них потрясающий выбор капоров. Я выбрала два – для себя и для Валентины… А обувь какая! Верно, детка?

– Да, мама, обувь изумительная, – подтвердила та тоном многоопытной женщины, – сапожки за двадцать пятьдесят невероятно хороши!

За ними тащился продавец со стулом, на котором, по обыкновению, лежало множество покупок.

– Как себя чувствует господин Марти? – поинтересовалась Анриетта.

– Полагаю, неплохо, – ответила его супруга, растерявшись от язвительного и совершенно неуместного тона вопроса, заданного во время увлекательного путешествия по «Дамскому Счастью». – Он все там же, дядя должен был навестить его сегодня утром… – Госпожа Марти отвлеклась, не договорив, и восторженно всплеснула руками. – Боже, какая прелесть!

Дамы оказались у нового отдела цветов и перьев в центральной галерее, между шелками и перчатками. Освещенный солнечными лучами, проникающими внутрь через стеклянный потолок крыши, отдел выглядел огромным белым букетом размером с дуб. Низ, как дорожку в саду, окаймляли фиалки, ландыши, гиацинты, маргаритки всех оттенков белого. Над ними господствовали букеты чайных роз, пушистые белые пионы с застенчивой алой сердцевиной, белые хризантемы с желтыми тычинками. Выше тянулись загадочные белые лилии, цветущие ветки весенних яблонь, охапки душистой сирени, а на уровне второго этажа трепетали султаны из страусовых перьев, символизирующие ароматное дыхание белого гарема. Целый угол отдали венкам и украшениям из флердоранжа, металлическим цветам, серебряному репейнику и колоскам. В листве с каплями росы из клея, среди муслина, шелка и бархата, порхали птички, предназначенные для отделки шляп: чернохвостые пурпурные тангары и райские птицы с радужными грудками.

– Я, пожалуй, куплю яблоневую ветку, – заявила госпожа Марти, – она просто прелестна… И птичку, ах, Валентина, мы не можем оставить ее тут одну!

Мадам Гибаль устала от толкотни, заскучала и решила поторопить события:

– Ну что же, наслаждайтесь красотой, а нам пора.

– О нет, прошу вас, подождите немного, и я пойду с вами наверх… в отдел парфюмерии. Мне обязательно нужно туда попасть.

Открытый накануне, этот отдел находился рядом с читальным салоном. Госпожа Дефорж предложила ехать на лифте, но от этой мысли пришлось отказаться, чтобы не стоять в очереди. Наконец они добрались до намеченной цели, миновали общественный буфет, где один из инспекторов сдерживал напор посетителей, впуская их маленькими группками. Ароматы отдела парфюмерии ощущались уже на дальних подступах – благодаря саше благоухала вся галерея. Покупательницы только что не отнимали друг у друга куски фирменного мыла «Счастье». Под стеклянными крышками прилавков, на хрустальных полочках стояли горшочки с помадами и пастами, коробки румян и пудры, флаконы туалетной воды и эссенций, в специальном шкафу лежали щетки, гребни, ножницы и карманные флаконы.

Продавцы выказали изобретательность, украсив все, что можно, белыми фарфоровыми баночками и пузырьками из белого стекла. В центре расположили серебряный фонтан в виде пастушки, стоящей среди охапок цветов. Струйка фиалковой воды, мелодично журча, стекала в металлическую чашу, от которой распространялось божественное благоухание. Каждая дама, оказавшаяся рядом с фонтаном, не отказывала себе в удовольствии смочить в нем носовой платок.

– Дело сделано! – объявила госпожа Марти, накупив множество лосьонов, зубной пасты и прочих товаров. – Я к вашим услугам, дамы, идемте к графине.

На площадке большой центральной лестницы находился отдел японских изделий. Когда-то Муре разместил здесь на пробу киоск с залежавшимися безделицами, не предполагая, что они будут иметь подобный успех. Мало какие отделы начинали так сдержанно, теперь же все изменилось, и вниманию покупателей предлагали старую бронзу, слоновую кость и лаковые вещицы, а годовой оборот составлял полтора миллиона. Закупщики специально ездили на Дальний Восток, чтобы обшарить все тамошние дворцы и храмы в поисках раритетов и отправить их в Париж. В декабре рядом открыли отдел книг и отдел детских игрушек, которые довершат уничтожение мелкой торговли. За четыре года Япония «Дамского Счастья» стала любимицей парижской богемы.

Госпожа Марти не устояла перед этой красотой, а госпожа Дефорж, к собственной досаде, влюбилась в изящнейшую фигурку из слоновой кости и решила купить ее, хотя еще утром поклялась себе, что не потратит в «Счастье» ни франка.

– Отправьте на ближайшую кассу, – велела она недовольным тоном. – Девяносто франков, я не ошибаюсь?

Госпожа Марти с дочерью увлеченно рассматривали простенький фарфоровый сервиз, и Анриетта, подхватив под руку госпожу Гибаль, увлекла ее за собой, бросив:

– Встретимся позже… Я должна присесть и хоть немного отдохнуть.

В салоне не нашлось ни одного свободного стула, и дамам пришлось стоять рядом с большим столом, заваленным газетами. Толстобрюхие мужчины были так увлечены чтением, что им и в голову не приходило уступить место вновь пришедшим. Несколько женщин писали, низко склоняясь над листами бумаги, как будто хотели заслонить фразы полями шляпок с цветами. Графиня де Бов блистательно отсутствовала, и Анриетта начала терять терпение, но тут увидела Валаньоска, искавшего жену и тещу. Он поприветствовал дам и предположил, что искать графиню следует в отделе кружев.

– Их трудно оттуда выманить… Придется что-нибудь придумать.

Прежде чем уйти, молодой человек любезно отыскал для них два свободных стула.

Народ все прибывал и прибывал в отдел кружев. Триумф белого цвета достиг здесь апогея, воображение поражали изысканнейшие и самые дорогие образцы. Искушение лишало способности рассуждать здраво, желания, возведенные в абсолют, сбивали с пути всех женщин. Декораторы превратили отдел в белую часовню. Струящиеся вниз тюль и гипюр сливались в белый небосклон, в облако, скрывающее от глаз людских утреннее светило. По колоннам текли волны кружев – мехельнских и валансьенских, похожих на длинные белые юбки балерин, с легким шорохом касающиеся в танце театральной сцены. Повсюду на прилавках сверкал белый снег легкого, как дыхание, испанского шелкового кружева, брюссельских аппликаций с крупными цветами на тонкой сетке основы, кружева ручной работы и венецианского кружева с более плотным рисунком, кружева из Алансона и Брюгге, достойного королей и церковных владык. Больше всего это напоминало скинию или шатер для Праздника ку́щей.

Мать и дочь де Бов давно прохаживались вдоль прилавков. Графине нестерпимо хотелось касаться кружева руками, мять его в ладонях, ласкать, и она наконец попросила Делоша показать ей алансонское. Для начала он выложил на прилавок имитацию, но она потребовала подлинное, но не куски по триста франков за метр, а большие воланы по тысяче, а также платочки и веера по семьсот-восемьсот. Равнодушный к давке инспектор Жув стоял среди покупательниц и не выпускал женщину из виду.

– У вас есть отложные воротнички ручной работы? – спросила графиня. – Покажите образцы, я хочу выбрать.

Продавец уже двадцать минут возился с капризной покупательницей, не перечил ей – уж очень была важная! – и тем не менее у него возникли опасения: продавцам не рекомендовалось оставлять без внимания дорогие кружева, а у него неделю назад украли десять метров мехельнского. И все-таки Делош уступил и на несколько секунд отвернулся, чтобы достать нужный товар.

– Взгляни-ка, мама, – позвала Бланш, перебиравшая в коробке дешевые мелкие валансьенки, – этим можно красиво отделать наволочки.

Госпожа де Бов не отвечала, дочь повернула голову и увидела, как та прячет в рукав манто алансонские воланы. Девушка не удивилась и сразу инстинктивно шагнула вперед, чтобы никто не заметил жеста матери, но Жув оказался проворнее. Он встал между ними, наклонился к графине и вежливым тоном шепнул:

– Прошу вас, следуйте за мной.

– В чем дело?

– Идемте, – повторил инспектор, ни на полтона не повысив голос.

Лицо графини исказилось от страха, она затравленно огляделась, решила подчиниться и пошла рядом с ним с видом королевы, снизошедшей до пажа. Никто из окружающих не заметил случившегося. Вернувшийся к прилавку Делош с изумленным видом наблюдал, как уводят госпожу де Бов, и думал: «И эта тоже?! Благородная дама! Да их всех нужно обыскивать!» Жув не стал задерживать Бланш, но она сама шла следом, отстав на несколько шагов, и не понимала, на что решиться. Преданность и чувство долга приказывали девушке не покидать мать, а страх леденил душу. Когда инспектор завел графиню в кабинет Бурдонкля и закрыл за собой дверь, Бланш осталась одна и принялась мерить шагами коридор. Обычно Бурдонкль сам разбирался с кражами, которые совершали уважаемые особы. Жув давно сообщил ему о своих подозрениях, и Бурдонкль не удивился, когда инспектор сообщил, что поймал злоумышленницу на месте преступления. Помощник Муре повидал много из ряда вон выходящих ситуаций и считал женщин способными на все, когда они впадали в покупательский раж. Нынешний случай был особым в силу личных отношений директора с воровкой, и Бурдонкль повел себя исключительно деликатно.

– Сударыня, мы прекрасно понимаем, что у всех бывают моменты… слабости. Прошу вас, задумайтесь, куда это может завести. Если бы кто-то случайно заметил, как вы прячете кружево в…

Графиня не дала ему договорить, изобразив праведный гнев. Она – воровка?! Да за кого он ее принимает, этот плебей?! Она – аристократка, ее муж – генеральный инспектор конных заводов, он бывает при дворе!

– Все это нам известно, мадам, – примирительным тоном произнес Бурдонкль. – Я считаю честью знакомство с вами… Для начала будьте так любезны вернуть кружево…

Госпожа де Бов снова начала кричать на инспектора, не позволяя ему сказать ни слова, разрыдалась с видом оскорбленной невинности. Любой другой на месте Бурдонкля дрогнул бы, подумав, что произошло досадное недоразумение, тем более что женщина грозилась подать в суд за оскорбление.

– Берегитесь! Мой муж дойдет до министра, если потребуется!

– Увы, мадам, вы ведете себя ничуть не благоразумнее тех, кто уже побывал в этой прискорбной ситуации! – огрызнулся Бурдонкль, теряя терпение. – Раз так, мы вас обыщем.

Она не испугалась и произнесла с великолепным апломбом:

– Обыскивайте… Но предупреждаю – вы ставите на карту репутацию торгового дома «Дамское Счастье»!

Жув привел двух продавщиц из отдела корсетов и сообщил Бурдонклю, что спутница дамы так и стоит под дверью.

– Мне ее задержать?

Бурдонкль мгновенно принял решение: девушка не виновата, она травмирована, а заставлять мать краснеть в присутствии дочери неблагородно. Мужчины удалились в соседнюю комнату, продавщицы обыскали графиню, предложив ей снять даже платье, чтобы проверить грудь и бедра. Помимо дюжины метров алансонских кружев общей стоимостью двенадцать тысяч франков, спрятанных в рукаве, девушки нашли на груди согретые теплом тела носовой платок, веер и галстук. Общая сумма нанесенного ущерба составила четырнадцать тысяч франков. Госпожа де Бов воровала уже год, раздираемая исступленной, необоримой страстью. Приступы болезни усиливались, длились все дольше и стали неизменной составляющей жизни. Графиня забывала об осторожности, кражи доставляли ей наслаждение тем более острое, что на глазах у толпы она рисковала именем, честью и высоким положением мужа. Госпожа де Бов теперь не нуждалась в деньгах и воровала ради наслаждения процессом, как любят ради процесса любви. У графини развился душевный недуг, спровоцированный неуемной жаждой роскоши, которую, в свою очередь, пробудили в ней искушения больших магазинов.

– Это западня! – выкрикнула она, когда Бурдонкль и Жув вернулись в кабинет. – Кружева мне подкинули, клянусь Богом!

Госпожа де Бов разрыдалась, но не от страха или обиды, а от ярости, и без сил упала на стул, забыв, что платье осталось незастегнутым. Бурдонкль отослал продавщиц и заговорил, обращаясь к графине спокойным, почти дружелюбным тоном:

– Мы питаем уважение к вашей семье, сударыня, и будем рады замять это досадное происшествие, но вы должны будете оставить нам письменное признание по соответствующей форме: «Я украла кружева в „Дамском Счастье“…» Перечислите все, что взяли, распишитесь и поставьте число. Я верну расписку, как только получу от вас две тысячи франков на благотворительные цели.

Графиня резко поднялась со стула, ее лицо исказилось от ярости, и она прошипела:

– Никогда! Слышите, никогда я не подпишу подобную бумагу! Лучше смерть, чем позор!

– О, не беспокойтесь, мадам, угрозы вашей жизни нет, но комиссара полиции я вызову.

Последовала ужасная сцена, госпожа де Бов выкрикивала оскорбления в адрес Жува, ударилась в рыдания, лепетала, что только трус способен так мучить женщину. Ее красота римской богини и величественная стать испарились, в ярости графиня напоминала рыночную торговку. Откуда что взялось… Потом она попыталась умаслить инспектора, заклинала святым именем его матери, обещала, что будет валяться у него в ногах. Бурдонкль и Жув, закаленные множеством подобных сцен, хранили невозмутимость, и госпожа де Бов начала писать. Рука у нее дрожала, перо скрипело, плевалось чернилами, слова Я украла только что не прожгли тонкую бумагу. Женщина писала и повторяла сдавленным голосом:

– Вот, извольте, я уступаю грубой силе…

Бурдонкль тщательно сложил листок, положил в ящик письменного стола и запер его на замок со словами:

– Видите, сударыня, вы не одиноки… Многие дамы грозились убить себя в этом кабинете, но редко кто забирал компрометирующий документ в обмен на деньги… Решайте сами, как поступить, что дороже – спокойствие или две тысячи франков.

Госпожа де Бов застегнула платье на все пуговицы и спросила привычно-высокомерным тоном:

– Я свободна?

Бурдонкль уже отвлекся на другое дело: он решил уволить Делоша, как только изучил доклад Жува. Инспектор считал, что этот продавец глуп, покупательницы его не уважают и то и дело обворовывают. Госпожа де Бов переспросила, мужчины кивнули, и она одарила их убийственным взглядом, с трудом удерживаясь от брани.

– Ничтожества! – выкрикнула она и вышла, хлопнув дверью.

Бланш так и стояла рядом с кабинетом, сходя с ума от неизвестности и воображая развязку – суд и тюремный срок. Из оцепенения ее вывел Валаньоск. Она была замужем всего месяц и все еще изумлялась, когда он обращался к ней на «ты».

– Где твоя мать?.. Вы разминулись?.. Отвечай же, почему ты молчишь?

Бланш не шло на ум ни одно пусть и лживое, но благопристойное объяснение, и она прошептала в совершеннейшем отчаянии:

– Мама… Мама… Она украла…

То есть как – украла?! До Валаньоска наконец дошел смысл сказанного, его перепугало лицо жены, превратившееся в маску ужаса.

– Она спрятала кружево в рукав… – пролепетала Бланш.

– Значит, ты все видела? – почти беззвучно произнес он, почувствовав себя соучастником преступления.

На них оборачивались, поэтому объяснения пришлось прервать. Душа Валаньоска затосковала от страха, он не понимал, как поступить, решил зайти к Бурдонклю и вдруг заметил на галерее Муре. Приказав жене ждать, он схватил старого товарища за руку и, путаясь в словах, все объяснил. Тот немедленно увел его в свой кабинет, где успокоил насчет возможных последствий. «Беспокоиться не стоит, вот как все будет…» Сам Муре нисколько не взволновался, словно давно предвидел такой исход. Валаньоск же, поняв, что теще не грозит немедленное задержание, не захотел отнестись к происшествию так же спокойно. Он без сил упал в кресло и, вновь обретя способность рассуждать здраво, начал жаловаться. Почему судьба так жестока к нему? Он породнился с воровками, заключил идиотский союз, чтобы угодить отцу! Валаньоск только что не плакал, так ему было жаль себя, а Муре вспоминал прежние доморощенные рассуждения этого пессимиста. Разве не он раз двадцать заявлял, что жизнь – ничто, а отвлекает от серых будней только зло? Октав решил развеселить приятеля и присоветовал ему «вернуться на позиции равнодушия», а тот вдруг встал в позу «истинного буржуа» и возмутился поведением тещи. Любое испытание, даже обычная неприятность ранили раскаявшегося хвастливого скептика, который когда-то холодно высмеивал «юдоль земную». Произошла катастрофа, мужская честь втоптана в грязь, устои мира рушатся!

Муре стало жаль приятеля.

– Успокойся, мой милый! Не стану повторять, что бывает все. Даже то, что кажется невероятным, поскольку сейчас это вряд ли тебя утешит. Думаю, скандал – не самый правильный выход, лучше поддержи госпожу де Бов… Встряхнись! Ты сам говорил, что всеобщая подлость заслуживает разве что спокойного презрения!

– Так и есть, когда это касается других! – возразил Валаньоск с наивной убежденностью ребенка.

Тем не менее он все-таки последовал совету друга, и они вдвоем вернулись в галерею, где увидели госпожу де Бов, выходившую из кабинета Бурдонкля. Она милостиво приняла руку зятя и сказала Муре в ответ на его почтительный поклон:

– Они принесли извинения. Подобные недоразумения чудовищны!

Бланш присоединилась к матери и мужу и последовала за ними через толпу.

Оставшись один, Муре отправился бродить по магазину. Случившееся усилило возбуждение ума, подталкивая к принятию окончательного решения. Поступок несчастной графини, массовое безумие, овладевающее покупательницами и повергающее их к ногам искусителя, связывались в воображении с гордым образом Денизы, в порыве возмездия наступающей ему на горло. Он остановился на верху центральной лестницы и долго созерцал гигантский неф, принявший под своды волнующееся море женских лиц.

Часы показывали без нескольких минут шесть, гаснущий день покидал пространство темных крытых галерей, бледнел в залах, медленно погружавшихся в полумрак. Один за другим разгорались белые матовые шары светильников, освещая, подобно ярким лунам, все укромные уголки. Слепящее неподвижное сияние казалось отраженным светом далекой, давно угасшей звезды, перебарывающим тьму. Когда зажегся весь свет, толпа восторженно ахнула: все белые вещи, выставленные, вывешенные, разложенные в этот день в магазине, приобрели феерический блеск. Грандиозная оргия белого словно зажглась и превратилась в свет. Белый цвет пел и взлетал ввысь, соединяясь с нарождающейся белизной рассвета, белый свет струился от тканей в галерее Монсиньи, похожий на ту яркую полосу неба над горизонтом, которая первой заявляет миру, что скоро начнется новый день. Расположенные в галерее Мишодьер отделы сверкали белизной перламутра, посеребренной бронзы и жемчуга. Голос центрального нефа звучал громче всех остальных: завитки белого муслина на колоннах, канифас и пике на лестницах, белые покрывала, вообразившие себя стягами, белое кружево и гипюр соединялись в небосвод мечты, приоткрывали ослепительные райские врата, где происходило венчание загадочной королевы. Шатер зала шелков превратился в гигантский альков. Белые занавески, белый газ, белый тюль защищали от нескромных взглядов белоснежную наготу новобрачной. Ослепительное сияние, в котором перемешались мельчайшие оттенки белого, стало звездной пылью, и она планировала вниз и украшала лица подданных Муре. Их черные тени вырисовывались на белом фоне, толпа бурлила, лихорадка большого базара спадала, как отлив. Покупательницы покидали магазин, на прилавках громоздились непроданные ткани, в кассах звенело золото… Разоренные, претерпевшие насилие женщины удалялись почти побежденными. Они утолили голод и теперь чувствовали глухой стыд, как после тайного свидания в меблированных комнатах. Он владел ими на особый манер, держал в своей власти, заполнял магазин все бо́льшим количеством товаров, снижая цены, позволяя делать возврат. Он был сама любезность, а его реклама сулила райское блаженство. Он завоевал даже сердца матерей, хотя царил и правил как жестокий деспот, чей каприз разрушает семьи. Он создал новую религию: вера слабела, церкви пустели – им на смену пришел базар Муре и занял пустовавшее в душах место. Женщина проводила у него свободное время, часы трепета и волнения, которые когда-то проживала в часовне, тратила там нервную энергию. Началась борьба бога с мужем, бесконечно возрождаемый культ тела, открывающий двери к потусторонней красоте. Если бы Октаву вздумалось закрыть «Дамское Счастье», улица взбунтовалась бы, а новые святоши, лишившиеся исповедальни и алтаря, возопили бы от горя. За последние десять лет роскошь стала непременной частью жизни, и женщины в любое время суток упрямо осваивали огромную железную внутреннюю конструкцию магазина с ее висячими лестницами и летающими мостиками. Госпожа Марти с дочерью забрались на самый верх и теперь бродили по отделу мебели. Госпожу Бурделе дети завлекли в отдел парижских сувениров. Графиня де Бов под руку с Валаньоском и Бланш останавливались в каждом отделе, и графиня, не утратившая ни капли спеси, рассматривала ткани. В толпе покупательниц, в море корсажей, скрывающих жажду жизни и ненасытность желаний и украшенных букетиками фиалок, как в день празднеств в честь бракосочетания правительницы, Муре различал только корсаж госпожи Дефорж, которая вместе с госпожой Гибаль задержалась в отделе перчаток. Да, она завидовала и до сих пор ревновала, но все равно покупала, и Муре в последний раз почувствовал себя повелителем женщин, которые в блеске электрических огней копошились у его ног, уподобясь покорному стаду, источнику богатства и благополучия Октава.

Муре двигался по галереям, так глубоко погрузившись в свои мысли, что даже не замечал окружавших его людей. Опомнился он, только оказавшись в новом отделе мод с зеркальными окнами на улицу Десятого Декабря, прижался лбом к стеклу и взглянул на выход. Заходящее солнце окрашивало в желтый цвет кровли белых домов, небо бледнело, утрачивая дивную синеву, подул освежающий ветерок. Электрические лампы «Счастья» сверкали, как звезды на горизонте после заката. На мостовой, в направлении к Опере и Бирже, в три ряда стояли окутанные тенью экипажи, посверкивала сбруя, свет фонаря то и дело вырывал из тьмы посеребренный мундштук, ливрейный лакей подзывал экипаж, и очередная покупательница уезжала в фиакре или собственной карете. Вереница укорачивалась, шесть экипажей могли подъехать в ряд, заняв улицу на всю ширину. Хлопали дверцы, щелкали кнуты, гомонили пробиравшиеся между колесами пешеходы. Покупательниц везли в разные концы Парижа, а магазин пустел, как шлюз на полноводной реке. Коляски «Дамского Счастья», огромные золотые буквы вывесок, стяги, пытающиеся сорваться и улететь в небеса, казались неправдоподобно огромными в косом свете заходящего солнца и навевали мысли о чудовище, гигантском фаланстере, который поглощает все новые кварталы, устремляясь к рощам отдаленных предместий. Щедрая, могучая, но нежная душа столицы медленно погружалась в сон под колыбельную тихого вечера, успевая приласкать последние коляски, катившие по опустевшим мостовым.

Муре смотрел в пустоту, ощущая, как меняется его душа. Он одержал великую победу, завоевал Париж, покорил Женщину – и вдруг совершенно лишился сил под воздействием высшей силы. У него появилось необъяснимое желание стать проигравшим, несмотря на пережитый триумф. Так бывает с солдатом, который, победив врага, наутро уступает капризу ребенка. Он сражался много месяцев, еще утром клялся себе справиться с пагубной страстью и внезапно сдался. Октав уподобился человеку, добравшемуся до вершины горы и почувствовавшему опасное головокружение. Муре готов был совершить то, что считал величайшей глупостью на свете. Мгновенно принятое решение вдохнуло в него энергию, какой он давно не чувствовал, он знал, что в этом и заключается спасение.