Текст книги "Пена. Дамское Счастье"

Автор книги: Эмиль Золя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 55 страниц)

– Ну и что ты решил? – спросил он.

– Разумеется, драться! – уверенно ответил обманутый муж.

Ликование Теофиля было подпорчено. Отвага Огюста сильно охладила их с Валери сочувствие. Тот пересказывал им чудовищную ночную сцену, сожалел, что сделал ошибку, не купив пистолет, так что был вынужден ограничиться пощечиной тому господину; тот, по правде сказать, ответил ему тем же. Однако все же получил по заслугам, да изрядно! Экий мерзавец, полгода насмехался над Огюстом, делая вид, что полностью поддерживает его, и даже – каков наглец! – докладывал о ее поведении в те самые дни, когда она бегала к нему! Что же до этой твари, то коли уж она отсиживается у родителей, так пусть там и остается, он никогда не примет ее обратно.

– Вы только подумайте, в прошлом месяце я выложил ей триста франков на наряды! – воскликнул Огюст. – А ведь я был так добр, так снисходителен, решил, что все стерплю, лишь бы не в ущерб здоровью!.. Но этого терпеть нельзя, нет-нет! Это невозможно!

Теофиль испугался, как бы дуэль не закончилась смертью. Он вздрогнул, закашлялся и сказал:

– Это глупо, он тебя продырявит. Я бы не стал драться. – Но, заметив, что Валери смотрит на него, смущенно добавил: – Если бы со мной приключилось нечто подобное.

– Вот ведь мерзавка! – пробормотала молодая женщина. – Подумать только, что двое мужчин из-за нее поубивают друг друга! На ее месте я бы сна лишилась.

Огюст был непоколебим. Он будет драться. Он твердо решил. А поскольку он непременно хочет, чтобы секундантом стал Дюверье, то сейчас поднимется, введет его в курс дела и тотчас отправит к Октаву. Вторым секундантом, если он не против, будет Теофиль. Тому пришлось согласиться, однако его насморк сразу как будто еще усилился, так что он снова сделался похож на больного ребенка, которому надо, чтобы его пожалели. Тем не менее брат вызвался сопроводить Огюста к Дюверье; они хоть и воры, в определенных обстоятельствах многое можно простить. И в его словах, как и в глазах жены, сквозило желание семейного примирения; видимо, поразмыслив, они поняли, что в их интересах перестать дуться. Предупредительная Валери любезно предложила Огюсту, что сядет за кассу, пока тот не найдет подходящую барышню.

– Только к двум часам мне надо отвести Камиля в Тюильри.

– Да пропусти разок! – сказал ее муж. – Кстати, и дождь пошел.

– Нет-нет, ребенку нужен свежий воздух… Я должна пойти.

Наконец братья поднялись к Дюверье. Но на первой же ступеньке Теофиля остановил жестокий приступ кашля. Он ухватился за перила, а когда снова смог говорить, хрипло выдавил:

– Знаешь, нынче я очень счастлив и совершенно уверен в ней… Нет, вот уж в этом ее нельзя упрекнуть, и она доказала мне свою чистоту.

Не понимая, Огюст смотрел на него: пожелтевшее лицо, еле дышит, дряблый подбородок с жидкой бороденкой. Взгляд брата вконец разозлил Теофиля, которого и без того раздражало мужество Огюста. Он продолжал:

– Я говорю о своей жене. Эх ты, бедняга, мне от всего сердца жаль тебя! Помнишь, как глупо я себя вел в день твоей свадьбы? Но тебе-то нет резону сомневаться, ты их застал.

– Пустяки! – храбрился Огюст. – Я ему еще шею сверну… Слово чести! Я бы плюнул на все, но вот голова болит!

Дернув звонок, Теофиль вдруг подумал, что советника может не быть дома, потому что с того дня, как он вновь обрел Клариссу, Дюверье совершенно распоясался и в конце концов перестал ночевать дома. И верно, открывший им Ипполит уклонился от ответа на вопрос относительно своего хозяина, сказав только, что господа найдут мадам в гостиной, где она разучивает гаммы. Они вошли. Клотильда, с самого утра затянутая в корсет, сидела за роялем, плавно и непрерывно пробегая пальцами вверх и вниз по клавиатуре. Этими упражнениями она ежедневно занималась по два часа, чтобы не утратить беглости, и одновременно тренировала ум, читая раскрытый на пюпитре журнал «Ревю де дё монд», что ни в коей мере не замедляло движения ее пальцев.

– А, это вы! – бросила она, когда братья извлекли ее из-под ливня звуков, который градом сыпался на нее, отрывая от мира.

При виде Теофиля она не выказала никакого удивления. Впрочем, тот держался весьма натянуто, как человек, пришедший по чужому делу. Огюст, который испытывал неловкость при мысли о том, что придется рассказать сестре о своих горестях, и опасался напугать ее предстоящей дуэлью, уже заранее придумал историю. Однако, только взглянув на него, она не дала ему времени солгать и спокойно принялась расспрашивать:

– И что ты предполагаешь теперь делать?

Он вздрогнул и покраснел. Выходит, все уже знают? И ответил тем же решительным тоном, каким уже заткнул рот Теофилю:

– Разумеется, драться, черт возьми!

– Ах вот оно что! – на сей раз в крайнем удивлении ответила Клотильда.

Впрочем, осуждать не стала. Это только еще сильнее разожжет страсти, а честь следует защищать. Клотильда ограничилась лишь напоминанием о том, что с самого начала была против этого брака. Чего можно было ожидать от девушки, которая, по-видимому, не имела ни малейшего представления об обязанностях жены.

Огюст спросил, где ее муж.

– Он в отъезде, – без колебаний ответила она.

Огюст огорчился, потому что не хотел ничего предпринимать, не посоветовавшись прежде с Дюверье. Клотильда выслушала его, но, не желая посвящать родню в семейные неурядицы, не назвала нового адреса. Наконец она нашла способ, посоветовав брату сходить на улицу Энгиен, к дядюшке Башляру. Возможно, тот сообщит ему полезные сведения. После чего вновь развернулась к инструменту.

– Это Огюст попросил меня подняться вместе с ним, – счел нужным сообщить молчавший до сих пор Теофиль. – Позволишь поцеловать тебя, Клотильда?.. Всем нам несладко.

Она подставила ему холодную щеку.

– Бедный мой мальчик, несладко лишь тому, кто сам себя до этого доводит. К примеру, я всем прощаю… И позаботься о себе, ты выглядишь совершенно простуженным. – Клотильда снова обратилась к Огюсту: – Если дело не уладится, дай мне знать, потому что иначе я буду сильно тревожиться.

И поток звуков снова полился, поглотил, затопил ее; и посреди этого водоворота, когда ее пальцы опять механически забарабанили гаммы во всех тональностях, она принялась вдумчиво читать «Ревю де дё монд».

Внизу Огюст ненадолго задумался, стоит ли наведаться к Башляру. Как сказать ему: «Ваша племянница мне изменила»? Наконец он решил, не вводя старика в курс дела, раздобыть у него адрес Дюверье. Все было улажено: Валери побудет в магазине, а Теофиль до возвращения брата присмотрит за домом. Огюст послал за фиакром и уже собирался отъехать, когда исчезнувший на некоторое время Сатюрнен поднялся из подвала с большим кухонным ножом и, потрясая им, крикнул:

– Я его прирежу!.. Я его прирежу!

Снова начался переполох. Сильно побледневший Огюст поспешно юркнул в фиакр и захлопнул дверцу.

– Опять у него нож! – пробормотал он. – И где он их только берет?.. Прошу тебя, Теофиль, отошли его куда-нибудь, постарайся, чтобы к моему возвращению его здесь не было… Будто мало несчастий и так уже свалилось на мою голову!

Подручный удерживал полоумного за плечи. Валери дала кучеру адрес. Однако возница этот, немыслимо грязный толстяк с багровым лицом, да еще с похмелья, не торопился: он основательно усаживался и подбирал вожжи.

– В один конец, господин? – хрипло спросил он.

– Нет, по часам, да поживее. Получите хорошие чаевые.

Фиакр тронулся. Большое старое ландо, неповоротливое и обшарпанное, опасно раскачивалось на разбитых рессорах. Лошадь, большая белая кляча, мотая головой и высоко вскидывая ноги, с неимоверными усилиями шла шагом. Огюст взглянул на часы: было девять. К одиннадцати вопрос дуэли может уже быть решен. Поначалу медлительная езда раздражала его. Затем им постепенно овладела сонливость; ночью он не сомкнул глаз, а эта убогая колымага нагоняла тоску. Оказавшись один, убаюканный мерным покачиванием фиакра и оглушенный дребезжанием треснувших стекол, он ощутил, что лихорадочное возбуждение, которое помогало ему держаться перед родней, спало. Что за дурацкая история, право! Его лицо посерело, и он обхватил руками голову, причиняющую ему неимоверные страдания.

На улице Энгиен Огюста ждало новое разочарование. Во-первых, у ворот торговца скопилось такое множество ломовых телег, что его едва не раздавили; затем посреди крытого двора он наткнулся на ватагу упаковщиков, которые неистово заколачивали ящики, и ни один из них не смог ответить, где Башляр. Череп раскалывался от грохота, однако он решил дождаться дядюшку, когда случившийся поблизости подмастерье, который сжалился над страдальческим выражением его лица, шепнул Огюсту на ухо адрес: мадемуазель Фифи, улица Сен-Марк, в четвертом этаже. Дядюшка Башляр должен быть там.

– Как вы сказали? – переспросил задремавший кучер.

– Улица Сен-Марк, и, если возможно, поживее.

Кляча тронулась своим похоронным шагом. На бульваре фиакр задел омнибус. Переборки затрещали, рессоры жалобно заскрипели, оскорбленного мужа в поисках секунданта все сильнее охватывала тоска. Однако они дотащились до улицы Сен-Марк.

На четвертом этаже дверь открыла седенькая толстенькая старушка. Она была очевидно взволнована и тотчас впустила Огюста, когда он спросил господина Башляра.

– Ах, сударь, по всему видать, вы его друг. Может, хоть вы успокоите его. Он только что попал в такое досадное положение, бедный дорогой господин Башляр… Вы, должно быть, меня знаете, он, разумеется, говорил вам обо мне: я мадемуазель Меню.

Растерявшийся Огюст оказался в тесной комнатке, окно которой выходило во двор. Здесь царила провинциальная опрятность и глубокий покой, все дышало трудолюбием, порядком и чистотой счастливой жизни простых людей. Сидевшая за пяльцами с натянутой на них епитрахилью белокурая хорошенькая девушка с простым и чистым лицом плакала горючими слезами; а подле нее стоял дядюшка Башляр с раздувшимися от гнева ноздрями и налитыми кровью глазами и исходил злобой и отчаянием. Он был так взбешен, что появление Огюста нисколько не удивило его. Он незамедлительно взял гостя в свидетели и ввел его в курс дела:

– Взять, к примеру, хоть вас, господин Вабр, вы человек порядочный, что бы вы сказали на моем месте?.. Прихожу сюда утром чуть раньше обыкновенного; вхожу к ней в спальню с сахаром, который остался у меня от кофе, и тремя монетками по четыре су, чтобы сделать ей сюрприз, – и застаю ее в постели с этой свиньей Геленом!.. Нет, вы мне по чести скажите, как бы вы поступили?

В крайнем замешательстве Огюст сильно покраснел. Поначалу он подумал, что дядюшка знает о постигшем его ударе и насмехается над ним. Но тот, не дожидаясь ответа, добавил:

– Ах, мадемуазель, вы сами не понимаете, что наделали! А ведь я помолодел, я был так счастлив, что нашел уютный уголок, где уже снова обрел блаженство!.. Да, вы были ангелом, цветком, вы были свежим дуновением, которое приносило мне утешение после всех этих порочных женщин… А вы, оказывается, спите с этим мерзавцем Геленом!

Он задыхался от непритворного волнения, его голос дрожал и прерывался от глубокой муки. Все рушилось, и он, икая с похмелья, оплакивал утрату идеала.

– Я не знала, дядюшка, – пролепетала Фифи, которая еще пуще разрыдалась от его горьких слов. – Да, я не знала, что это причинит вам такие страдания.

По-видимому, она говорила искренне. Она смотрела все теми же наивными глазами, от нее исходило все то же благоухание целомудрия, она была простодушной девушкой, еще не умевшей осознать различие между мужчиной и женщиной. Впрочем, ведь и тетушка Меню клялась, что в душе Фифи совершенно невинна.

– Успокойтесь, господин Нарсис. Ведь она очень вас любит… Я-то чувствовала, что вам это совсем не понравится. Я ей говорила: «Если господин Нарсис узнает, он будет недоволен». Но ведь она еще и не жила, не так ли? Она не понимает, что может обрадовать, а что – огорчить… Перестаньте плакать, потому что ее сердце по-прежнему принадлежит вам.

Ни малютка Фифи, ни Башляр не слушали ее, поэтому старуха повернулась к Огюсту и посетовала, что из-за этой истории ее крайне беспокоит будущее племянницы. Думаете, легко прилично пристроить юную девушку! Уж ей-то, проработавшей тридцать лет в золотошвейной мастерской братьев Мардьен на улице Сен-Сюльпис, где можно порасспросить про нее, не знать, ценой каких лишений работница сводит концы с концами в Париже, если хочет сохранить честь. Сама-то она, по своей доброте, приняла Фанни из рук своего брата, капитана Меню, когда тот уже был на смертном одре, и никогда не смогла бы содержать девочку на тысячу франков пожизненной ренты, позволившей ей наконец расстаться с иглой. Так что она очень надеялась, что умрет спокойно, препоручив ее заботам господина Нарсиса. И что вы думаете? Эта Фифи огорчила дядюшку своими глупостями!

– Вам, вероятно, знаком Вильнёв, это возле Лилля, – сказала она под конец. – Я оттуда. Это довольно большой город…

Но терпение Огюста было на исходе. Он оставил тетушку и повернулся к Башляру, чье бурное отчаяние постепенно шло на убыль.

– Я искал вас, чтобы спросить новый адрес Дюверье… Вам он наверняка известен.

– Адрес Дюверье, адрес Дюверье, – пробормотал дядюшка. – Вы хотите сказать, адрес Клариссы? Минуточку, погодите.

И он открыл дверь в спальню Фифи. Огюст с изумлением увидел выходящего оттуда Гелена, которого старик запер там на два оборота, чтобы тот успел одеться и был у него под рукой, когда дядюшка станет решать его судьбу. При виде сконфуженного и встрепанного молодого человека гнев Башляра разгорелся с новой силой.

– Как, мерзавец! Как мог ты, мой племянник, обесчестить меня!.. Ты порочишь наше имя, ты мараешь в грязи мои седины!.. Знай, ты плохо кончишь, однажды мы увидим тебя перед судом присяжных!..

Гелен слушал, опустив голову, одновременно смущенный и взбешенный. Он прошептал:

– Ну что вы, дядюшка, так на меня напустились. Прошу вас, право, будьте немного сдержаннее. Неужто вы думаете, что мне это забавно?.. Зачем же вы привели меня к мадемуазель? Я вас об этом не просил. Вы сами меня затащили. Вы всех сюда тащите.

Но Башляра уже опять душили слезы.

– Ты отнял у меня все; кроме нее, у меня не было ничего… Ты будешь виноват в моей смерти, и я не дам тебе ничего, ни единого су!

Тут выведенный из себя Гелен взорвался:

– Да оставите ли вы меня наконец в покое! С меня довольно!.. А что я вам всегда говорил? Вот они, печальные последствия! Извольте видеть, как мне подфартило, стоило разок воспользоваться случаем… Черт побери! Такая приятная ночь, а теперь пошел вон! И всю жизнь кусай локти!

Фифи утерла слезы. От безделья она сразу начинала скучать, поэтому снова взялась за иглу и принялась вышивать епитрахиль, время от времени в недоумении поднимая на обоих разгневанных мужчин свои большие невинные глаза.

– Я очень спешу, – позволил себе вмешаться Огюст. – Не дадите ли мне адрес: улицу и номер дома, не более.

– Адрес, – повторил дядюшка, – погодите, сейчас.

В приливе чувств он схватил Гелена за обе руки:

– Неблагодарный, слово чести, ведь я берег ее для тебя! Я говорил себе: если он будет благоразумен, я отдам ему этот цветок… Достойно, с пятьюдесятью тысячами приданого… Но тебе, голубчик, не терпится, ты приходишь и просто берешь сам!

– Нет! Пустите меня! – промолвил Гелен, тронутый добротой старика. – Я чувствую, что этим беда не кончится.

Но Башляр подвел его к девушке и спросил ее:

– Ну-ка, Фифи, взгляни на него: полюбишь ли ты его?

– Если это доставит вам удовольствие, дядюшка, – ответила она.

Ее искренний ответ окончательно разбил сердце старика. Он промокнул глаза и высморкался; его душили слезы. Ну что же, посмотрим! Он всегда мечтал лишь об одном – сделать ее счастливой. И Башляр неожиданно прогнал Гелена:

– Убирайся… Я должен подумать.

Тем временем мадемуазель Меню снова отвела Огюста в сторонку, чтобы высказать ему свои соображения. А что вы думаете, мастеровой стал бы избивать малютку, чиновник наплодил бы кучу ребятишек. С господином же Нарсисом она может рассчитывать получить приданое, которое позволит ей найти достойную партию. Благодарение Богу, обе они из очень хорошей семьи, так что тетушка ни за что не потерпела бы дурного поведения племянницы, не допустила бы, чтобы девушка переходила из рук в руки. Нет, она желает, чтобы та была надежно пристроена.

Гелен уже был на пороге, когда Башляр окликнул его:

– Можешь поцеловать ее в лоб, я разрешаю.

После чего сам выставил его за дверь. Вернувшись, старик встал перед Огюстом и приложил руку к сердцу:

– Я не шучу, даю вам слово чести, что собирался отдать ему Фифи. Чуть позже.

– Так что же адрес? – нетерпеливо напомнил тот.

Дядюшка был удивлен, он будто уже ответил ему.

– А, какой адрес? Ах, Клариссы, но я его не знаю!

Огюст досадливо отмахнулся. Все одно к одному, судьба словно насмехается над ним! Заметив его растерянность, Башляр подал ему мысль: адрес наверняка знает Трюбло, который служит у биржевого маклера Демарке, надо съездить к нему. Более того, дядюшка, который слыл известным фланёром, даже предложил своему молодому другу сопроводить его. Тот согласился.

– Возьмите! – сказал старик Фифи, в свою очередь поцеловав ее в лоб. – Вот вам сахар, который у меня остался от кофе, и три монетки по четыре су вам в копилку. Будьте благоразумны и слушайтесь меня.

Скромно потупившись, молодая девушка с примерным усердием продолжала свою работу. Скользнувший с соседней крыши солнечный луч, позолотив этот уголок невинности, оживил комнату, куда не доносился даже уличный шум. Это привело Башляра в поэтические расположение духа.

– Да благословит вас Господь, господин Нарсис, – провожая его, сказала тетушка Меню. – Теперь мне спокойно… Слушайте только свое сердце: оно вразумит вас.

Кучер, который уже снова задремал, что-то пробурчал, когда дядюшка назвал ему адрес господина Демарке на улице Сен-Лазар. Лошадь, разумеется, тоже спала, так что потребовалось осыпать ее градом ударов кнутом, чтобы она сдвинулась с места. Наконец фиакр через силу тронулся.

– Как все же это тяжело, – через некоторое время снова заговорил дядюшка. – Вы не можете вообразить, что я испытал, увидев Гелена в одной рубашке… Нет, через это надо пройти самому.

Башляр все говорил, он входил во все подробности и даже не замечал растущего беспокойства Огюста. Наконец, чувствуя, что положение становится все двусмысленнее, тот объяснил, для чего так спешно разыскивает Дюверье.

– Как? Берта с этим приказчиком? – воскликнул дядюшка. – Вы меня удивляете, сударь!

Казалось, его удивление вызвано в основном выбором племянницы. Но, поразмыслив, старик вознегодовал. Его сестрице Элеоноре есть в чем себя упрекнуть. Он порывает со своей родней. Разумеется, он не станет вмешиваться в эту дуэль; однако считает, что без нее не обойтись.

– Вот и я нынче, увидев Фифи с полураздетым мужчиной, перво-наперво хотел всех перебить… Если бы вам довелось пережить нечто подобное…

Огюста болезненно передернуло, и старик осекся:

– Ах, право слово, я не подумал… Моя история вовсе не кажется вам забавной.

Повисло молчание; фиакр тоскливо покачивался. Пыл Огюста остывал с каждым оборотом колеса; с землистым лицом и прищуренным от мигрени левым глазом, он покорно отдался тряске. Почему же Башляр полагает, что без дуэли не обойтись? Не ему, дяде виновницы, настаивать на крови. В ушах Огюста звучали слова, сказанные братом: «Это глупо, он тебя продырявит». Докучливая фраза назойливо билась у него в голове, отчего та болела еще сильнее. Его непременно убьют, это предчувствие повергло его в мрачную жалость к себе. Огюст вообразил, что умер, и уже оплакивал себя.

– Я сказал, улица Сен-Лазар, – крикнул Башляр вознице. – Это не в Шайо! Сворачивайте налево.

Наконец фиакр остановился. Из предосторожности они вызвали Трюбло вниз, и тот с непокрытой головой спустился поговорить с ними в подворотне.

– Вам известен адрес Клариссы? – спросил его старик.

– Адрес Клариссы… Еще бы! Улица Асса.

Они поблагодарили его и уже собрались снова сесть в фиакр, когда Огюст в свою очередь спросил:

– А номер дома?

– Номер дома… Номера-то я не знаю.

И тут вдруг обманутый муж заявил, что предпочел бы отказаться от поисков. Трюбло силился вспомнить; однажды он ужинал там, это позади Люксембургского сада; но он позабыл, в конце ли улицы, справа или слева. А вот дверь он запомнил хорошо; о, он сразу бы сказал: «Это здесь!» У дядюшки родилась новая идея: вопреки возражениям Огюста, который заявил, что не желает никого утруждать и хотел воротиться домой, он предложил Трюбло поехать с ними. Тем более и Трюбло с недовольным видом отказывался. Нет, он больше ни за что не воротится в тот дом. Он не стал посвящать их в истинную причину своего отказа – курьезную историю с оплеухой, со всего размаха полученной им в кухне у Клариссы от новой кухарки, которую ему взбрело в голову ущипнуть возле плиты. Подумать только! Пощечина за проявление симпатии, за желание завязать знакомство. С ним прежде не приключалось ничего подобного, он все никак не придет в себя.

– Нет-нет, – твердил он, подыскивая оправдание, – ноги моей больше не будет в этом скучном доме… И знаете ли, Кларисса сделалась совершенно несносной и страшной злюкой, а вдобавок более буржуазной, чем все буржуазные дамы! Да еще после смерти папаши забрала к себе все свое семейство – целую толпу уличных торговцев: мамашу, двух сестриц, долговязого проходимца-братца и в придачу еще слабоумную тетку – из тех, что торгуют вразнос игрушками… То-то Дюверье там несладко!

И он рассказал, как в тот дождливый день, когда советник повстречал Клариссу, стоявшую под козырьком на каком-то крыльце, она первая набросилась на него и в слезах принялась упрекать в том, что он ее никогда не уважал. Да, она уехала с улицы Серизе из чувства собственного достоинства, потому что не могла больше сносить то, как он унижает ее. Почему, приходя к ней, он снимал орденскую ленточку? Видимо, ему представлялось, что она, Кларисса, как-то замарает его награду? Она хочет помириться с ним, но не раньше, чем он поклянется ей, что не будет снимать ленточку: она требует к себе уважения и желает, чтобы ее перестали постоянно унижать. И потрясенный их размолвкой Дюверье поклялся; страсть к Клариссе вновь полностью завладела им, он был взволнован и растроган: она права. Он нашел, что у нее возвышенная душа.

– Теперь он не снимает ленточки, – добавил Трюбло. – Она, верно, требует, чтоб он и в постели с ней не расставался. Эта девица кичится перед своей семейкой… К тому же этот здоровяк Пайян уже растранжирил ее двадцать пять тысяч франков, вырученные за мебель, так что она заставила Дюверье купить новую, на сей раз за тридцать тысяч. Да, он пропал, она держит его под каблуком, возле своих юбок. Мыслимое ли дело, чтобы человеку нравилась такая мерзкая баба!

– Ну что же, если господин Трюбло с нами ехать не может, – сказал Огюст, которого только еще больше раздражали эти истории, – я откланиваюсь.

Но тут Трюбло заявил, что все-таки проводит их, но только укажет дверь, а уж подниматься не станет. Он сходил за шляпой, отпросился у патрона и присоединился к ним.

– На улицу Асса, – велел он вознице. – Там я покажу.

Кучер чертыхнулся. Улица Асса, вот ведь напасть! Достались же ему охочие до поездок! Делать нечего, придется ехать. В облаке пара большая белая лошадь еле брела и на каждом шагу горестно мотала головой, будто кланялась во все стороны.

Тем временем Башляр принялся рассказывать Трюбло о своем злоключении. На него обрушилось страшное несчастье. Его обманули. Да, его маленькая прелестница – и с этим мерзавцем Геленом! Он только что застал их полуодетыми. Однако в этом месте своего повествования он вспомнил об Огюсте, который, страдальчески сгорбившись, угрюмо сидел в углу фиакра.

– Ах, простите, право, – пробормотал дядюшка. – Все-то я забываю. – И пояснил Трюбло: – У нашего друга в семье неурядицы, потому-то мы и разыскиваем Дюверье… Да, нынче ночью он застал свою жену… – Тут он махнул рукой и добавил: – С Октавом, ну да вы его знаете.

Трюбло, всегда высказывающийся прямо, уже готов был признаться, что это его не удивляет. Однако вовремя спохватился и с презрительным возмущением заметил:

– Что за идиот этот Октав!

Обманутый муж даже не решился попросить, чтобы тот пояснил свое замечание. Наступила тишина. Все трое погрузились в размышления. Фиакр словно бы стоял на месте. Казалось, будто он уже много часов катит по какому-то мосту, когда Трюбло, первым очнувшись от своих раздумий, отважился сделать вполне уместное замечание:

– Что-то эта кляча не больно торопится.

Но ничто не могло ускорить ход лошади. Было уже одиннадцать, когда они добрались до улицы Асса. Но и там потеряли еще с четверть часа, потому что Трюбло совершенно зря похвастался, что помнит дверь. Сперва он заставил возницу проехать улицу до конца, не останавливаясь; затем приказал развернуться и ехать в обратном направлении, и так трижды. Следуя его точным указаниям, Огюст зашел во все десять домов; но всюду консьержи отвечали: «Здесь таких нет». В конце концов зеленщица указала им дверь. Оставив Трюбло в фиакре, Огюст с Башляром поднялись.

Им открыл долговязый проходимец – братец Клариссы. К его нижней губе прилипла сигарета; проводя визитеров в гостиную, он выпустил дым им в лицо. Когда они спросили, здесь ли господин Дюверье, он, не отвечая, с ухмылкой принялся раскачиваться с носка на пятку. А потом исчез – возможно, чтобы позвать советника. Посреди гостиной с новой роскошной мебелью, обитой голубым атласом и уже заляпанной жирными пятнами, сидела на ковре младшая сестра Клариссы и подъедала что-то из принесенной с кухни кастрюли. Другая, постарше, молотила кулаками по клавишам великолепного фортепиано, ключ от которого только что обнаружила. Увидев входящих господ, обе подняли головы, однако не прервали своего занятия, а напротив, принялись скрести и колотить с новой силой. Прошло пять минут, никто не показывался. Оглушенные посетители с недоумением переглядывались, когда из соседней комнаты донеслись какие-то завывания, вконец их перепугавшие. Это вопила слабоумная тетка, которую умывали.

Наконец в приоткрытую дверь просунула голову старуха, госпожа Боке, матушка Клариссы; платье на ней было такое грязное, что она не осмеливалась выйти.

– Что угодно господам? – осведомилась она.

– Нам нужен господин Дюверье! – выкрикнул потерявший терпение дядюшка. – Мы уже сказали слуге… Доложите о приходе господ Огюста Вабра и Нарсиса Башляра.

Госпожа Боке прикрыла дверь. Теперь старшая сестрица, вскарабкавшись на табурет, барабанила по клавишам локтями, а младшая, чтобы отодрать приставшую ко дну корочку, скребла кастрюлю железной вилкой. Прошло еще пять минут. Затем среди всего этого шума, который, казалось, ничуть не смущал ее, появилась Кларисса.

– Так это вы! – сказала она Башляру, даже не взглянув на Огюста.

Дядюшка аж обомлел. Он никогда не признал бы ее – так она растолстела. Как могла эта жердь, тощая, как мальчишка, и кудрявая, как пудель, превратиться в заплывшую тетку с лоснящимися прилизанными волосами. Впрочем, она не дала ему и слова сказать и тотчас грубо заявила, что не имеет желания принимать у себя в доме сплетников вроде него, которые рассказывают Альфонсу всякие ужасы; да-да, именно, ведь это он обвинил ее в том, что она спит с друзьями Альфонса, путается с ними со всеми у него за спиной; и пусть даже не вздумает отрицать, потому что ей это известно от самого Альфонса.

– Право, любезный, – добавила она, – если вы явились сюда пьянствовать, извольте уйти… С прошлой жизнью покончено. Теперь я хочу, чтобы ко мне относились с почтением.

И она предалась своей переросшей в навязчивую идею страсти – рассуждениям о светских приличиях. Кларисса вдруг сделалась поборницей строгой нравственности, стала запрещать курить в своем доме, требовала, чтобы к ней обращались «сударыня» и наносили ей визиты. И таким образом, смогла разогнать всех гостей своего любовника. Ее былая напускная шаловливость исчезла; отныне она с усердием изображала важную даму, у которой порой вырывалось то бранное словцо, то вульгарный жест. Мало-помалу Дюверье снова оказался в одиночестве: вместо теплого веселого гнездышка он был загнан в атмосферу жестокого мещанства, где в грязи и при постоянном шуме вновь столкнулся с теми же сложностями и скукой, что в своем доме. Как заметил Трюбло, на улице Шуазель скучают ничуть не больше и там не так грязно.

– Мы пришли не к вам, – ответил Башляр, который уже взял себя в руки; он был привычен к подобному приему у дам такого сорта. – Нам надо переговорить с Дюверье.

Тут Кларисса взглянула на другого господина. Она знала, что Альфонс сильно запутался в делах, и приняла гостя за судебного пристава.

– Да мне-то какое дело, – сказала она. – Можете забрать его и оставить себе… Тоже мне удовольствие – выводить его прыщи!

Она уже даже не трудилась скрывать свое отвращение; впрочем, Кларисса была уверена, что ее жестокое отношение только крепче привязывает к ней любовника.

– Ну же, иди сюда, коли уж эти господа так настаивают, – сказала она, выглянув в соседнюю комнату.

Дюверье, который, должно быть, поджидал под дверью, вошел и, силясь улыбаться, пожал визитерам руки. Теперь он уже не выглядел так моложаво, как прежде, когда проводил вечера у Клариссы на улице Серизе. Мрачный и осунувшийся, он казался утомленным и время от времени вздрагивал, словно его беспокоило что-то, находившееся у него за спиной.

Кларисса осталась, чтобы услышать, о чем пойдет речь. Башляр, который не желал говорить при ней, пригласил советника пообедать вместе.

– Не отказывайтесь, вы нужны господину Вабру. Мадам будет столь добра, чтобы…

Но Кларисса наконец обратила внимание на то, что сестра лупит по фортепиано, и, отшлепав, выставила ее за дверь, а заодно воспользовалась случаем выгнать и самую младшую, вместе с кастрюлей. Начался сущий содом. Вообразив, что сейчас ее поколотят, по соседству снова завопила безумная тетушка.

– Понимаешь, душечка, – пролепетал Дюверье, – эти господа меня приглашают.

Но Кларисса не слушала его, она с пугливой нежностью прикасалась к инструменту. Вот уже месяц она брала уроки музыки. Это было ее давнишним тайным стремлением, несбыточной мечтой всей ее жизни, воплощение которой должно было посвятить ее в сан светской женщины. Убедившись, что ничего не сломано, она, единственно чтобы досадить любовнику, собралась уже удержать его, когда госпожа Боке, скрывая свою юбку, снова просунула голову в приоткрытую дверь:

– К тебе учитель музыки.

– Очень кстати, убирайся!.. Я пообедаю с Теодором. Ты нам не нужен.